Смеющийся Джек и Джефф убийца

Прошла неделя. Джефф не считал, но каждая ночь тянулась бесконечной чередой скучных убийств. Кровь больше не будоражила, крики не ласкали слух. Внутри засела тупая, грызущая пустота, которую он привык заглушать резней, но теперь резня не помогала. — Какого хера, — пробормотал он, вытирая нож о джинсы очередного трупа. Тело мужчины лежало в луже крови на заднем дворе какого-то дома. Слишком легко. Слишком пресно. Джефф поднял глаза к небу, затянутому тучами, и вдруг услышал это. Смех. Далекий, но узнаваемый — тот самый, от которого у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но Джефф не был нормальным. У него внутри что-то екнуло, и он сорвался с места, забыв о теле. Он нашел Джека на крыше заброшенного торгового центра. Тот сидел на краю, свесив ноги, и смотрел вниз на пустую парковку. Его плечи слегка подрагивали, и он тихо, почти ласково посмеивался над чем-то своим. — Ты пропал, — голос Джеффа прозвучал резче, чем он хотел. Он вышел из тени, бесшумно ступая по гравию крыши. Джек обернулся. Даже через маску было видно, как он расплывается в улыбке. Его тело дернулось в привычном спазме возбуждения. — Джеффи! — взвизгнул он, спрыгивая с края и за считанные секунды оказываясь вплотную. — А я тут смотрел! Знаешь, там внизу крысы бегают. Такие милые! Серые, пушистые, и у них такие глазки... — он хихикнул, заламывая руки. — Я думал, может, спуститься поиграть с ними? Но они убегают. Всегда убегают, когда я смеюсь! Почему, а? — Я не убежал, — сказал Джефф, перебивая его поток слов. Джек замер. Его голова дернулась, будто у куклы, и он наклонил ее набок. — Не убежал? — повторил он, словно пробуя каждую букву на вкус. — Не убежал... не убежал... — его голос начал набирать обороты, грозя сорваться в истерику. — А где ты был, а? Я искал! Я везде искал! В лесу, в городе, в домах! Я даже копов убивал и спрашивал! А они не знали! Никто не знал, где ты! И я смеялся, я так громко смеялся, но ты не приходил... Его голос сорвался на шепот, и в этом шепоте было столько боли, что Джефф почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Чертова сентиментальность. — Иди сюда, — сказал он, и это прозвучало как приказ. Джек рванул вперед, врезавшись в него с такой силой, что они оба едва не рухнули на гравий. Его руки вцепились в куртку Джеффа, пальцы с силой сжимали ткань, словно он боялся, что тот снова исчезнет. — Не смей так делать, — прошипел Джек, и его голос вдруг стал низким, без единой ноты веселья. — Не смей пропадать, сука. Я чуть не свихнулся. Больше, чем обычно. Джефф усмехнулся, и этот звук вырвался из его перерезанного горла хриплым, рваным смешком. — Ты и так свихнулся, придурок. — Это мое дело, — Джек поднял голову, и Джефф снял с него маску одним движением. Под ней лицо Джека было бледным, глаза красными, а вечная улыбка сейчас выглядела не пугающе, а почти... умоляюще. — Без тебя хуже. Понимаешь? Хуже! Джефф смотрел на него. На эти безумные глаза, на шрамы, на рот, который никогда не закрывался в улыбке, даже когда его обладателю было больно. И вдруг он понял, что это, наверное, и есть та самая херня, про которую пишут в книжках. Романтика. Только для таких, как они. — Я понял, — сказал Джефф, и его голос был тихим, почти нежным. Для него — нежным. — Не пропаду больше. Он запустил руку в волосы Джека, сжал их у корней и дернул назад, заставляя того запрокинуть голову. Джек издал звук — не то стон, не то смех, не то всхлип. — Ох, Джефф... — выдохнул он, и в этом выдохе было столько желания, что у Джеффа пересохло во рту. — Ты такой грубый. Я люблю, когда ты грубый. — Заткнись. — Не застав... — начал было Джек, но Джефф не дал ему закончить. Он впился в его губы жестко, требовательно, с той же жестокостью, с какой обычно вонзал нож. Но в этом поцелуе не было смерти. Была жизнь — такая же искалеченная, грязная и неправильная, как они сами. Джек ответил мгновенно, обвив руками шею Джеффа, прижимаясь к нему всем телом. Он кусал его губы до крови, и Джефф чувствовал знакомый металлический вкус, смешанный с чем-то сладким, отчего у него кругом шла голова. — Черт, — выдохнул Джефф, отрываясь от его губ и спускаясь ниже, к шее. Он водил губами по бледной коже, чувствуя, как под ними бьется пульс — быстрый, неровный, бешеный. — Ты пахнешь... кровью и туалетной водой. — Это моя туалетная вода, — хихикнул Джек, запрокидывая голову, чтобы открыть больше доступа. — Я украл ее у того парня. Того, который кричал громче всех. Думаешь, мне идет? — Ты ебанутый, — сказал Джефф, но в его голосе не было осуждения. Только восхищение. Он прикусил кожу на шее Джека, оставляя багровый след, и тот застонал — громко, не стесняясь. — Да, да, да! — засмеялся Джек, но смех быстро перешел в прерывистое дыхание, когда Джефф толкнул его назад, прижимая спиной к холодной стене вентиляционной шахты. — Оставь больше. Хочу, чтобы все видели. Чтобы знали, чей я. — Ты мой, — прорычал Джефф, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. Он прижался к Джеку всем телом, чувствуя, как тот изгибается под ним, дрожит, и эта дрожь передается ему самому. — Твой, — прошептал Джек, и в его глазах, безумных и ясных одновременно, Джефф увидел то, что никто никогда не видел. Искренность. — Только твой, если ты тоже... тоже мой. Джефф замер. Они смотрели друг на друга в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь тучи. Два чудовища, два убийцы, два сломанных существа, которые не знали других слов, кроме боли и ненависти. — Я твой, — сказал Джефф, и это слово было тяжелее любого ножа. Он сказал это и не захотел забрать обратно. Джек улыбнулся — не той безумной улыбкой, которая делала его Смеющимся Джеком, а другой. Мягкой. Почти человеческой. Он потянулся к Джеффу, и на этот раз поцелуй был медленным, тягучим. Джефф чувствовал, как Джек дрожит в его руках, и понимал, что эта дрожь не от страха и не от холода. — Я так скучал, — прошептал Джек ему в губы. — Ты даже не представляешь. Я убивал, я смеялся, я пытался заполнить это, но ничего... ничего не работало, пока ты не пришел. — Придурок, — повторил Джефф, но в его голосе не было злости. Он провел рукой по щеке Джека, большим пальцем касаясь шрама, который рассекал его лицо. — Ты мне нужен. Понял? Нужен. Джек прижался щекой к его ладони, закрыв глаза. На секунду он выглядел почти спокойным. Почти нормальным. — Останься со мной сегодня, — попросил он. — Всю ночь. Не уходи. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу... Он не закончил, потому что Джефф снова поцеловал его, на этот раз нежно, почти ласково. Его руки скользнули под куртку Джека, касаясь разгоряченной кожи, и Джек выгнулся дугой, прижимаясь к нему еще теснее. — Всю ночь, — согласился Джефф, спускаясь губами к его ключице. — А потом еще одну. И еще. Заебало быть одному. Джек рассмеялся — тихо, хрипло, но в этом смехе не было безумия. Только счастье. Такое же кривое и неправильное, как они сами. Они опустились на крышу, на холодный гравий, но ни один из них не чувствовал холода. Джефф стянул с Джека куртку, затем свою, расстегивая рубашку дрожащими пальцами. Джек смотрел на него горящими глазами, облизывая губы. — Ты такой красивый, когда злой, — прошептал он, проводя пальцами по шрамам на груди Джеффа. — И всегда злой. — Заткнись, — беззлобно ответил Джефф, нависая над ним. — И смотри на меня. Джек смотрел. Он смотрел, как Джефф изучает его тело, как его руки блуждают по животу, груди, бедрам. Каждое прикосновение было электрическим, обжигающим. Джек извивался под ним, то смеясь, то постанывая, и эти звуки смешивались в единую какофонию, которая сводила Джеффа с ума. — Сильнее, — прошептал Джек, когда губы Джеффа нашли чувствительную точку на его шее. — Хочу чувствовать. Хочу, чтобы болело. Чтобы помнить. Джефф подчинился. Он оставлял следы на коже Джека — синяки, укусы, царапины. Джек отвечал тем же, впиваясь ногтями в его спину, оставляя алые полосы. Это было жестоко. Это было страстно. Это было похоже на схватку, где проигравших не было. Когда они наконец слились воедино, Джек вскрикнул, и этот крик растворился в поцелуе. Джефф двигался медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждым звуком, который издавал его партнер. Джек дрожал под ним, цепляясь за его плечи, и его глаза были распахнуты, зрачки расширены, улыбка — настоящая, не маска. — Джефф, — выдохнул он, и в этом выдохе было все. Боль, наслаждение, безумие, любовь. Да, черт возьми, любовь. Джефф ускорился, чувствуя, как напряжение нарастает, как мир сужается до точки соприкосновения их тел. Он смотрел на Джека, на его искаженное удовольствием лицо, и понимал, что никогда не сможет быть с кем-то другим. Только этот безумец, этот вечно смеющийся псих, мог понять его. Джек кончил первым, выгнувшись и вцепившись в волосы Джеффа с такой силой, что тот зашипел. Это стало последней каплей. Джефф последовал за ним, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джека, чувствуя, как их тела сотрясает общая дрожь. Они лежали в тишине, тяжело дыша, переплетенные в странный, нелепый клубок. Гравий впивался в спину, но Джеффу было плевать. Джек первым нарушил молчание — тихим, сонным смехом. — Это было... круто, — сказал он, проводя пальцами по груди Джеффа. — Надо чаще пропадать, чтобы ты так злился. — Попробуй только, — рыкнул Джефф, но притянул его ближе, укрывая своей курткой. — Задушу. — Обещаешь? — Джек поднял на него глаза, и в них плясали бесенята. Джефф не ответил. Он просто смотрел на звезды, пробивающиеся сквозь тучи, и чувствовал, как дыхание Джека становится ровным, успокаиваясь. Рука Джека лежала у него на сердце, и Джефф накрыл ее своей. — Спокойной ночи, придурок, — сказал он. — Спокойной ночи, детка, — прошептал Джек, уже проваливаясь в сон. Джефф остался смотреть в небо, слушая, как ветер играет с пустыми банками внизу, и думал о том, что, возможно, даже в их мире, полном крови и безумия, есть место для этой дурацкой, гнилой, но такой нужной романтики. Утром они проснутся, найдут новых жертв, оставят за собой кровавый след. Но сейчас, в эту минуту, у них было только это — холодная крыша, теплые тела и тишина, которая больше не пугала. Потому что они были вместе.