Преломление света

Со всем, чем раньше жил, порву я,

забуду разную беду,

на землю, теплую, парную,

раскинув руки, упаду.

О мой ровесник, друг мой верный!

Моя судьба — в твоей судьбе.

Давай же будем откровенны

и скажем правду о себе.

Тревоги наши вместе сложим,

себе расскажем и другим,

какими быть уже не можем,

какими быть уже хотим.

      Первый снег в этом году выпадает поздний и грязный, ложится сначала полотнищем на мокрую землю, а после мешается с холодной осенней влагой на асфальте и превращается в жидкую серую кашицу, что звучно хлюпает под ногами. Первые заморозки ударяют совсем близко к декабрю, и Петру кажется, что погода в Петербурге вместе с ним немного сбивается с привычного отлаженного ритма. По ночам под завывание злого ветра и ругань соседей за стенкой он как обычно проверяет студенческие работы, вносит правки в их курсовые и побаивается, что в отместку за это зима будет как никогда жестокой, а весна наступит очень поздно.       В то утро, когда Илья приходит в себя на его разворошённой постели, помятый, всё ещё будто изломанный, лохматый и с розоватым следом наволочки на щеке, всё между ними кажется прежним и не изменившимся ни на каплю. Он сдержан, но не холоден, храбрится, перемещается по залитой приглушённым светом квартире почти как обычно, делает вид, что ему не больно. В районной травматологии после часов ожидания в кажущейся нескончаемой очереди неприветливых грубых лиц ему говорят о множественных ушибах и лёгком сотрясении мозга, выписывают мазь от гематом и рекомендуют полный покой. Едва они выходят на морозную улицу, на ходу запахивая пальто и обматываясь шарфами, Малинин сообщает о своём намерении продолжать вести занятия и, отнекиваясь от предложений о всякой помощи, ретируется к себе домой.        С тех пор Гуменник видел его, как и повелось до этого, пару раз в столовой, ещё несколько — в их смежном кабинете, а после он на несколько дней куда-то пропал. От коллег Петя узнал, что, оказывается, едва Малинин немного оклемался, ему срочно понадобилось на неделю откомандироваться в Москву на встречу с отцом и ещё какой-то местной профессурой, которая должна была стать рецензентами для его будущих публикаций.  Самому Пете остаётся только смирено вздохнуть от такой неосторожности и про себя подумать, что горбатого могила исправит.       В день, когда, по его расчётам, Илья должен был вернуться, он сидел на своём рабочем месте и возился с какими-то документами, что ему между делом подсунул Мишин, вынужденный прерваться только на внезапный звонок стационарного институтского телефона. На том конце провода была Лиза, вот уже три дня отбывающая больничный из-за болезни маленького сынишки.       — Петя? Петя, как хорошо, что это ты, а то я уж не знала, куда себя деть! — радостно пробормотала она.       Гуменник озадаченно почесал нахмуренный лоб.       — Что у тебя случилось?        Туктамышева затараторила так, что приходилось прикладывать ощутимое усилие, чтоб поспеть за её мыслью.        — Петь, это катастрофа. Я забыла на столе пачку контрольных ещё с прошлой недели. Если в концу отпуска не проверю, мне студенты голову с плеч снимут.        — Уж прямо-таки снимут? — улыбнулся он в трубку. — Им по-моему только в радость оттянуть свой приговор.       — Я тебя умоляю, заскочи ко мне с ними сегодня вечером, если можешь, — не унималась Лиза. —  Дело правда срочное. Если не сделаю, сама со стыда сгорю.       Петя задумался, прикидывая планы на остаток дня. Заканчивал он сегодня поздно, но времени помочь подруге жалко не было. Туктамышева продолжала щебетать виноватым, немного севшим голосом, что заехала бы и сама, да ребёнка оставить не с кем.        — Я приеду, не переживай, будут тебе твои контрольные.       Квартира её была совсем недалеко от университета, в старом жилом фонде Адмиралтейского района. Подъезд был почти точь-в-точь как у него самого, только немного светлее и не с таким душным воздухом. Лиза открыла после второго гудка дверного звонка, быстрая, немного растрёпанная и укутанная в узорчатый домашний халат. Глаза её смотрели чуть заспанно, и в движениях угадывались укоренившиеся привычки матери, у которой ребёнок всегда засыпал беспокойно и с большим трудом.        — Ты мой спаситель, — поблагодарила она, выхватывая из Петиных рук стопку листов и пропуская его за порог. — Проходи, раздевайся, чувствуй себя как дома, всё как обычно. Не бойся, мы тебя не заразим, Сёма спит в соседней комнате. Чай будешь?        Жилое пространство дышало остатками былой роскоши — наглядный пример того, что бывает, если уютная когда-то квартира достаётся владельцу без усилий, а он спустя какое-то время не в силах больше поддерживать её в прежней кондиции. Мужа Лизы дома, почти как всегда, не было. После девяносто первого, когда прежняя номенклатурная система рухнула, а без протекции влиятельного отца устраивать дела приходилось самому, карьера у него шла неважно. Приходилось перебиваться, какими попадутся, заработками, вечно пропадать на каких-то шабашках и оставить Лизу беречь домашний очаг и подрастающего сына в одиночку.         Она принесла чайник и кружки прямо в круглую плотно обставленную гостиную и села дожидаться, пока заварка настоится. Поинтересовалась буднично, но с искренним интересом:       — Что там на работе?         — Да всё то же, — пожал плечами Пётр, стараясь следить за громкостью голоса, чтоб не разбудить Семёна. — На носу череда конференций, предновогодние зачёты, приезжает какая-то делегация из Китая, Мишин всё носится с ней, как с писанной торбой.       Туктамышева понимающе кивнула: хоть где-то в их неспокойной жизни была стабильность.        — Малинин куролесит, как я слышала. Только огрёб по самое не могу, и тут же в командировку подорвался.       — Малинин… чудо в перьях, — улыбнулся Петя, соглашаясь. — Я его сам из той заварушки вызволил, притащил к себе домой, потом к врачам, а он всё носится, как неприкаянный. Кто бы знал, что у него на уме.       Лиза оглядела его самым проницательным взглядом, какой был только у нее, и позволила мягкой уютной тишине объять их обоих, прежде чем снова заговорить.       — Он тебе дорог, — произнесла она отрывисто, но твёрдо. — Это видно.       Всего пять слов — маленьких острых дротиков, задевших самую сердцевину. Петя замер, точно споткнулся и не знал, как и куда ему идти дальше: спорить смысла не было.        — Да, дорог. А я ему — не знаю.        — Петь, ты один из умнейших людей, которых я встречала. Но иногда такой неисправимый дурак.       Гуменник коротко усмехнулся.       — Да уж, диагноз — точнее некуда.       Туктамышева долила в заварку кипяток, вручила ему кружку и осталась рядом, нежно перебирая волосы — совсем как в их институтские годы, когда Петя закрывался допоздна с дипломом в их с Сониной тесной комнатёнке.        — Да не диагноз это, — в Лизиных глазах замелькало что-то очень давнее, надёжно запрятанное подальше и проступившее теперь кляксами через тонкую кальку памяти. — Я просто не могу отделаться от мысли, что вижу в тебе себя.        Петя встрепенулся и долго-долго смотрел на подругу, ожидая, что она продолжит. Та глядела на него в ответ, не спеша с объяснениями. Участившееся дыхание, забегавшие глаза и дрогнувшие пальцы тонких рук выдавали с головой, что вырвавшееся из глубины души откровение даётся ей непросто. Лиза плавно опустилась на жёсткий стул напротив и громко вздохнула, настраиваясь, точно пловец перед прыжком.       — Ты сейчас скажешь, что я замужем, какая уж тут несчастная любовь? — тщательно подбирая слова, начала она. — А она и не несчастная, нисколько, наоборот, это самое счастливое, что у меня вообще было в жизни. Она не сбывшаяся, только и всего. Разница огромная, если подумать.        Петя машинально качнул головой, не прерывая зрительного контакта, и не переставал поражаться тому, как порой одинаково, словно под копирку, шутила и издевалась судьба над совершенно разными людьми.        — Когда же ты успела?        — Выпускной курс наш помнишь? — спросила Лиза и прикрыла глаза, сама воскрешая что-то в собственной голове. — Не помнишь, конечно. Я тогда думала, что ты под распечатками собственного диплома себя и похоронишь. А меня Андрей всё таскал по закрытым банкетам и выставкам, представил меня своему отцу невестой, одевал, как куклу, хотел, чтоб я соответствовала. Один раз привёз даже на партийную дачу кого-то из МИДа. Вот там мы и познакомились.        Гуменник понятливо закивал, силясь вспомнить, на каких мероприятиях пропадала Лиза. Одеваться в то время она и правда стала совершенно по-новому, с иголочки: голодные студенты, живущие на одну стипендию и скромные случайные заработки, такое не носили.        — Как его звали хоть?        Туктамышева нервно одёрнула рукав свитера.       — Её, Петь, — поправила она и не стала дожидаться реакции. — Её звали Эмбер. Смотрела на меня в нашу первую встречу так, что я, как собачка, сразу к ней подбежала, мы и заговорили, будто сто лет знакомы.       — Я не… Я даже не знал, не ожидал…       — Я знаю, что ты не ожидал, — понимающе кивнула Лиза, делая глоток чая. — Я тоже. Она была дочерью атташе в американской дипмиссии. Яркая такая, неприступная с этой своей чёрной подводкой на глазах и горжеткой из горностая. Я как сейчас помню, что она улыбалась, как не с этой планеты, — голос её дрогнул сентиментальной, запертой внутри нежностью. — Не из этой Вселенной вообще, понимаешь? Из всех надушенных чопорных чиновничьих жён — только мне.       Петя понимал, как никто. У него тоже была единственная милая сердцу улыбка, дороже всех прочих на свете. Лиза, переведя дух, продолжала.       — Я английский-то тогда знала не дальше «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ» — всё-таки советские учебники в школе это та ещё дрянь. А с ней познакомилась, и кинулась учить его, как заведённая, любой лингвист бы позавидовал. Про физику на время и думать забыла вообще, оценки поплыли ко всем чертям, а мне до лампочки было. У меня перед глазами была только она. Водила меня по выставкам, но не как Андрей, знаешь, всем напоказ, — Лиза зажмурила веки вдруг улыбнулась так широко и отчаянно, что у самого Пети в груди заныло. — Эмочка хотела, чтоб мне было интересно. Книжки Джека Лондона в оригинале давала, чтоб я заговорила побыстрее, и я говорила, как могла, а она ни за одну ошибку ни разу меня не упрекнула, не пошутила даже. Мы с ней глушили вино на набережной из одной бутылки и на Неву смотрели — вот тогда и вовсе никаких слов не надо было. Космополитизм, чтоб его, в первозданном обличии.       Слова кончились, замерли где-то в горле при одном взгляде на то, как девушка борется с невыплаканными слезами, как трепещут накрашенные ресницы, как гуляет по журнальному столику, ища опоры, бледная рука, и на ней в свете лампы блестит обручальное кольцо.       — Она рисовать меня учила. Я в детстве в художку ходила, вроде даже получалось, да потом бросила. А Эмбер увидела мои старые каракули и сказала, что так делать нельзя. Каждые выходные почти в парк меня вытаскивала — с натуры рисовать, или домой к себе. Петя, какие же у неё родители, ты себе не представляешь! Мы когда дипломы защитили, они позвали меня с собой на неделю в Гагры. Андрей ругался, говорил, что запланировал уже отпуск в Юрмале, что не пустит меня никуда, а я взяла и поехала. Они сняли целый домик прямо у спуска в бухту — красиво так, что я тебе даже не передам. Мы купались чуть ли не с утра до ночи, ели жареные каштаны, сладкие такие, совсем как конфеты, по набережной гуляли под руку. Эмбер мне рассказывала про Нью-Йорк, про Великие озёра, про Каньон в Аризоне, а я слушала, раскрыв рот, как сказку, как небылицу. Что мне были Андрей с его Юрмалой? Мы когда на звёзды в Абхазии смотрели, я её за руку держала и шутила, что счастливее никогда больше буду, — по бледной дёрнувшейся щеке Лизы, не удержавшись, скатилась одинокая слезинка. — Не шутила, как оказалось.        Петя сглотнул, не решаясь продолжить, точно ступая на минное поле, точно задумав голыми руками схватить оголенный искрящийся провод — одно касание, и всё померкнет.        — А дальше что?        — А дальше ничего, — пусто и отсутствующе ответила подруга. — Срок командировки у Гленнов закончился, они улетали обратно в США. Улетела моя Эмочка, улетела и не вернулась больше. Она мне на прощание адрес свой оставила, прилетай, говорила, я тебя ждать буду. А куда я полетела бы, кто ж меня пустил бы? — Лиза заплакала в полный голос. — Кулон мне с попугайчиком подарила, своими руками застегнула на шее, я до сих пор ношу, — в подтверждение из-под ворота она выпростала тонкую серебристую цепочку. — Это всё, что мне от неё осталось. Я тушью её потрет нарисовала, но так и не отдала, лежит у меня, сложенный, в тумбочке. И совсем ничего ей не сказала о том, что чувствую. Убеждала себя тогда, что это всё баловство, поигрались, и хватит. Пошла в аспирантуру с тобой вместе, Андрей через три месяца в тот же год мне предложение сделал. Я согласилась, даже не думая. Вот тебе и вся любовь.       Мужчина замер каменным изваянием, огорошенный тем, что происходило несколько лет назад, считай, прямо у него на глазах, а он и не замечал, утопавший в собственном несчастье. Теперь Лиза сидела перед ним, добровольно распятая своей искренностью, открытая настежь, беззащитная — что ни скажи, любое слово будет лишним и пошлым.       — Ты не думай обо мне, пожалуйста, плохо, — голос её звучал почти как молитва, когда она вцепилась в протянутую Петину ладонь. — Я работаю, кем хочу, я замужем. У меня есть мой любимый Сёмушка, — Лиза перечисляла свой послужной список, но отчаяние топило её все больше. — Я ни о чём не жалею. Но это всё вторично. Судьбу два раза не встречают.       Петя только кивнул, крепче сжимая Лизины руки — единственная поддержка, которую он мог ей дать.  Пожалуй, в очередной раз она оказалась права.       — Я тебе это рассказываю не для того, чтоб поплакаться или напроситься на жалость, — Туктамышева выпрямилась, точно по струнке, выдохнула, возвращая самообладание и беря себя в руки. — А для того, чтоб ты не повторял моих ошибок. Не молчи о любви, если она настоящая, слышишь? Это не контрольная, не наверстаешь и не перепишешь.       — Я не знаю, Лизонька, — уронив голову в ладони, Петя устало выдохнул. Он впервые за долгое время обратился к ней так ласково, как прежде, и это ощущалось отголоском давно и безвозвратно отмершей юности. — А если всё это я придумал себе сам? Если ничего у меня опять не выйдет..?       — А если выйдет? — взгляд напротив выражал неведомую, непостижимую глубину. — Ты боишься боли, Петя, а бояться надо пустоты. Боль сводит с ума, но есть в ней всё-таки что-то понятное, настоящее. А пустота заест тебя до смерти, если ты ей сдашься, — Гуменник едва открыл рот, спросить, возразить, но Лиза его оборвала: — Не оправдывайся, я же все видела. Ты десять лет с этой пустотой живёшь — ещё столько же хочешь? Сможешь?        Петя хранил тишину долго, кажется, целую вечность, пока в гостиной мерно тикали часы. Ответ казался ему очевидным.       — Всё это… правда тяжело. И не решаются такие вещи с наскока, — сбивчиво протянул он, серьёзно глядя на Лизу. — Но я подумаю над тем, что ты сказала.       Ответная улыбка на её лица светила тусклым, почти погасшим маяком.        — Подумай-подумай. Только не будь, как я. Молчать можно о зарплате, о надоевшей работе, о ценах на коммуналку, в конце концов. О любви молчать нельзя никогда. Ты этого сам себе не простишь. 

***

      Декабрь кончался, унося конференции и принося неумолимо близкую зачётную неделю. Пётр сдал все запланированные доклады, активно вносил недостающие правки в текст диссертации, корпел над заключением, и в проносившихся вихрем рабочих буднях то откровение Лизы почти забылось, угасло, оставленное где-то на периферии памяти. Неву окончательно заковал толстый прочный лёд с голубоватым отливом. Он же хрупкой искристой коркой покрыл тротуары, наличники окон, ступени крылечек и перила на входах в парадные, а в центральных районах в ней иногда бликовал свет развешанных по улицам гирлянд. Близился Новый год.       Личное Петино празднование откладывалось вот уж который раз: последние пару лет его можно было назвать почти что аскетичным. Он возвращался с работы, стряхивал припорошённую талым снегом меховую шапку, по пути заглядывал в ларёк и покупал пару бутылок лимонада «Буратино» и вино «Каберне» — последнее практически никогда не пил. Включал на фон зернистую трансляцию обращения Ельцина, толком не вслушиваясь, провожал усталым взглядом всполохи расцветавших в неспокойном зимнем небе салютов и сразу после курантов ложился спать до самого обеда. У него был маленький обычай готовить голубцы по маминому рецепту и долго листать старые альбомы с фотографиями, но теперь и это он делать перестал. Нагонять лишней тоски к празднику было совсем ни к чему.       Институт порой за казённый счёт устраивал им корпоратив или некое его подобие: заказывал зал в ресторане на набережной или закупал продуктов для скромного банкета. В нынешнем году им, судя по всему, не светило и этого, бюджета не отыскалось даже на то, чтоб накрыть измученным работой преподавателям маленький праздничный столик — недолго подумав, весь их дружный коллектив решил, что сообразит себе его сам.       Ёлку в актовом зале наряжали, без преувеличения, всей кафедрой — вытащили из старой запаутиненной кладовки ящик с игрушками, какие остались небитыми, распутали с грехом пополам мятый, советский ещё «дождик» с золотистым отливом и вытертым антистатиком: только коснись, и он тут же лип к рукам и к одежде. Лиза принесла из дома маленькие снежинки из картона и пряжи на тонких нитках, а когда пришло время крепить на верхушку дерева стеклянную звезду, Сонечка, не удержав баланса на скрипучей шаткой лестнице, разбила украшение вдребезги. Вероника Анатольевна ворчала недолго, дескать, страну продолбали, теперь вот и ёлочную игрушку тоже, а после, сдув пыль с распушившейся кисточки, увенчала ель старой конфедераткой, оставшейся лишней от какого-то прежнего выпуска. Она же выпросила у почему-то ещё трезвого завхоза гирлянду-«капельку», лампочки на ней горели вразнобой, но отчего-то очень поднимали настроение. Под потолком, приклеенные на не первой свежести скотч, белыми воздушными змеями зависали бумажные конфетти — Влад собственноручно нарезал из прошлогодних студенческих контрольных по сопромату и страшно собой гордился.        На скатерти расщедриваться не стали — протащили через весь этаж и сдвинули три аудиторных стола, застелили выпусками газет недельной давности и смятой простынёй из лаборантской. Сперва на нём красовались только несколько пузырей водки «Гжелка», всё тот же Влад хвастался, как выгодно сторговался на неё с продавцами на Мальцевском рынке.       — Даниил Маркович, да Вы бы закусывали, — посоветовал он заглянувшему на огонёк Глейхенгаузу, пихая в рот бутерброд с килькой в томате и сыром «Дружба». — А давайте я вообще Марку позвоню, пусть ещё чего съестного притащит. Сам поди после увольнения праздник в рюмочной справляет, буржуй несчастный.       Преподаватель только замотал в ответ головой, запротестовав, что ничего съестного, а уж тем более спиртного им больше не надо: как-никак они образовательное учреждение, и пить им подобало с претензией на культуру и эстетику. Дикиджи пожал плечами и принялся возиться с малость заевшей катушечной магнитолой. Спустя несколько минут его стараний бобина медленно завертелась, наполняя зал ритмичным проигрышем «Комбинации».       — Господи, ужас какой, — возмутился Даниил Маркович.       Впрочем, ни от кого не укрылось то, как под столом, отбивая задорный ритм, задёргалась его нога: штанина задралась, демонстрируя завёрнутые застиранные носки и развязавшиеся шнурки протёртых полуботинок, подшитых на Апрашке.        За окном почти без продыха громыхали салюты, частные, почти кинематографично яркие и отрывистые, они мешались с басовитыми пьяными возгласами «новых русских».       — Ну вот, — невесело вздохнул Мишин, вытирая пол с порозовевшей от духоты лысины. — У них деньги на воздух, а у нас на науку нашу не сыщешь. И куда мы только катимся?       — В светлое будущее, куда ж ещё, — отшутилась Соня, принёсшая из столовой жестяную мисочку с оливье. — Хотите, я Вам погадаю, Алексей Николаевич?        — До Святок вроде далеко ещё.       — Да я так, на кофейной гуще.       Мишин добродушно ей улыбнулся и махнул мозолистой рукой: гадай мол, всё равно только «Чёрный квадрат» увидишь. Пока они склонились над чашкой, которую Самоделкина прихватила из той же столовой, Лиза дождалась медленного танца и вытянула Гуменника на сцену, неловко сцепив руки у него за шеей. От девушки пахло снова чем-то новым и старым одновременно: чистотой, теплом и нотами сладости парфюма, которым она пользовалась ещё студенткой. Пока «Мираж» пели про нового героя, он бездумно рассматривал сероватую стену напротив и ещё помнил времена, когда на ней красовался портрет Брежнева во всю свою социалистическую могучую величину. Мороз выписывал на стёклах окон искристые кучерявые узоры, похожие на дендриты, и глаза Пети вдруг отыскали Илью, приютившегося у подоконника и стряхивающего пепел сигареты прямо в форточку. Ветерок с улицы легонько трепал колечко волос на его лбу, а жёлтый фонарь подсвечивал обрамлявший лицо дымок, играл бликами в накинутой на плечи фиолетовой мишуре: он был похож на себя в мальчишестве, такого же курящего украдкой на чердаке в его дачном доме. Грудная клетка при взгляде на него резонировала родной знакомой теплотой и трепетом.        Когда настало время произносить тост, добровольцев много не нашлось: все были заняты поглощением явно разросшихся съестных запасов, что учёные водрузили на их импровизированный стол. Сельдь под шубой на эмалированной длинной тарелке, нарезанные и уже чуть окислившиеся дольки зелёных яблок и даже тарталетки с натёртым сыром — не хватало только приборов и лишней пары бокалов. Вероника Анатольевна, негласно командовавшая их сегодняшним нехитрым продовольствием, послала за ними Малинина, предварительно раза три уточнив, точно ли он не заблудится.        — Короче, товарищи коллеги, — заговорила она голосом, привыкшим к вещанию в лекториях на публику человек в сто пятьдесят. Теперь же в затемненном актовом зале их собралось не больше десятка. — Застолье мы с вами сегодня насобирали по принципу «на тебе, Боже, что самим негоже», но нам и не привыкать, правда? Деньги, выделенные на наш с вами несостоявшийся корпоратив, пошли на новую партию спектрометров в лаборантские. И на том спасибо. Но за здоровье ректората выпьем как-нибудь потом.       Алексей Николаевич предупредительно и строго откашлялся.       — Да-да. А теперь мы с Вами справляем наступающий Новый год. Он у нас был непростой, а будущий, дай Бог, будет удачнее, так что за это выпьем. Много говорить не буду…       По устоявшейся традиции речь его, вязкая и медлительная, затянулась минут на пять. Говорил он и про преданность науке, и про свет новых знаний, и даже умудрился что-то пошутить про вертикаль власти, цитируя Черномырдина. Конец его тоста и крики «с наступающим!» невпопад потонули в звоне бокалов.       Влад выудил из ящика своего стола маленькую коробку бенгальских огней, припасённых, видимо, ещё с прошлого Нового года. Настойчиво вручил коллегам по тонкой, чуть гнутой палочке и, суетливо размахивая руками, как гусыня крыльями, погнал всех во внутренний дворик, прихватив с собой одну на всех бутылку игристого. Гуменник после долгих настойчивых уговоров отстоял своё право никуда не идти, твёрдо сказав, что в такой мороз лишний раз без крайней надобности и носа на улицу ну покажет.       Лиза, покидающая зал последней и спешно натягивающая рукав куртки, впускает немного запыхавшегося Малинина с подносом чистой посуды в руках. Хлопает дверь на несмазанных петлях, и они с Петей остаются вдвоём.       — И куда все делись? — вопрошает Илья и с явным облегчением ставит свою ношу на свободный угол накрытого стола.       — Бенгальские жечь пошли.       Нахмуренные светлые брови и деланное возмущение на его лице Петра даже забавляет.        — И кому я тогда всё это тащил?!       — Оставь, в хозяйстве пригодится.       Илья устраивается рядом с ним на краешке оставленной в переднем ряду парты и украдкой смотрит Пете в лицо: тот привычно задумчив и совсем непривычно сутул, сидит, немного раскачивая ногой, не касающейся пола.  Руки сжимают ножку наполовину опустошённого бокала, плечи опущены под тяжестью какого-то неосязаемого груза, и тело его слегка напоминает запятую. Видеть его таким сжавшимся и маленьким очень в новинку.       — А ты чего не с ними?        — А я быстро мёрзну, да ещё и пьяный, — шутит Гуменник, разворачивая корпус ему навстречу. — Боятся, вдруг буянить начну, вот и не взяли.       — Не ври, ты почти не пьёшь и пьянеешь медленно.       Петя ненадолго задерживает на нём свой взгляд и улыбается не то с нежностью, не то с укоризной. «Всё-то ты помнишь».       В последний раз они справляли Новый год вместе, когда Илья заканчивал школу: обрывки того вечера воскресают в памяти светлыми пятнистыми картинками. Обычно это происходило в квартире Малининых, ведомственной, просторной, с высокими потолками и длинными коридорами, стены которых Татьяна неизменно украшала рядами гирлянд и мишуры. Илья тогда до последнего засиживался в своей комнате над учебниками, жуя всухомятку бутерброды с икрой, до тех пор пока родители не припахали их с Петей на пару чистить и резать картошку для салатов. Время от времени громыхали входной дверцей соседи, забежавшие сказать несколько ласковых и поздравить с наступающим, телевизор на фоне пел арию Жени Лукашина, а Петина мама, согнувшись перед трюмо, подводила губы рубиновой маслянистой помадой. Пахло пряной кисловатой цедрой, майонезом и льдистым холодком из форточки, на чей железный шпингалет приделали сетку с копчёной колбасой — в холодильнике места уже не было.       Сразу после полуночи они, пихаясь локтями в прихожей и нараспев растягивая слова песни из «Приключений Электроника», убежали гулять к реке. Снег хрустел под подошвами, слепяще-белый, рассыпчатый и почти живой, прохожие салютовали им, радостным и оголтело молодым, в распахнутых окнах домов хлопало пробками шампанское. Петя хвастался сданными на «отлично» зачётами, Илья бухтел в который раз, что боится опростоволоситься на вступительных в июне, на что получал в ответ ободряющее, полное веры «не дрейфь, Капустин» и ласковое поглаживание по голове, на которой сбилась криво надетая шапка. Ленинградский воздух взрывался фейерверками, дышалось легко, и впереди, казалось, действительно были только небо, ветер и радость.       — Я от всего этого так отвык, если честно, — поделился Малинин, вынимая бокал из рук Пети и делая глоток. — Как это пить вообще можно… Родители, как переехали, на местный манер стали праздновать только Рождество в декабре.       Гуменник понимающе кивнул и улыбнулся.       — Привыкай обратно. Советский Новый год это тебе не индейка с брусничным соусом и пряничные домики. У нас тут «Столичная» водка, соленья и попытки не подорваться на палёных салютах — выдержит не каждый.       — Ты погоди, я от алкогольных шашек ещё не отошел.       — Тебе Влад показал, да? — тут же догадался Петя, цокнув языком. — Побольше с ним общайся, он и не такому научит, культурная аккомодация «на ура» пойдет.       — А говоришь, что пьяный, — проворчал Илья, шутливо стукнув его в плечо. — Я нихера не понял.       — Свой в доску будешь.       — Блин, ну тебя, — захохотал Малинин, допивая Петино вино отставляя бокал ближе к краю. — Год странный был какой-то, на самом деле.        Гуменник вмиг посерьёзнел, нервно складывая ладони на бёдра и устремив невидящий взгляд на сцену.       — Просто безумный.       — Даже так? Почему?       Повисла недолгая пауза, заполненная посвистыванием сквозняка и тиканьем часов на стене. В коридоре затихло, только слышно было, как этажом ниже в одном из кабинетов копошился завхоз. Петя на минуту даже пожалел, что так расчувствовался.       — Не хочу о плохом, правда, — выдохнул он. — Многих наших сократили, а почти у всех ведь семьи, дети, им совсем стало тяжело. Танки у Белого дома, кризис, опять какая-то подковёрная возня в Правительстве… Черти что, в общем.       Илья слушал, невольно закусив нижнюю губу, не как слушают сухую новостную сводку, а как новости из былой жизни, о которой прежде было и невдомёк, которая текла себе все это время, отгороженная от него толстой стеклянной панелью — а теперь вот сдвинулась и наконец впустила его поглядеть своими глазами.       — Хорошее тоже, конечно, было, — продолжал Петя. — Я вот, видимо, диссертацию дописал, думал, застрелюсь, пока закончу этот талмуд.       Он снова выдержал паузу.       — И ты. Вернулся ты.       Малинин заглушил в себе порыв спросить: «Ты рад? Для тебя это правда хорошо? Правда-правда?» — совсем как ребёнок. За окном опять громыхнул салют, и в такт ему трепыхнулось ожившее сердце.        — Я когда в коридоре тебе первый раз увидел, думал, что сплю, что это всё не по-настоящему. Ты уехал, международные контакты были закопаны в землю, страна развалилась,  — он перешёл на почти что шёпот, как будто не хватало полноты и силы голоса. — И вдруг вернулся опять.       Гуменник развернулся к нему всем телом, оглядывая с головы до ног. Глаза его блестели тоской, а сквозь неё, как лучи через весеннее грозовые тучи, проступала бликами хрупкая, звенящая надежда. Неосознанно захотелось податься ближе ему навстречу.       — Ты очень изменился, Илья, — хрипло проговорил он. — Настолько, что я действительно поначалу думал, что сошёл с ума. Просто не мог в это поверить.       Внутри не было больше никакой силы сидеть неподвижно.       — А сейчас? —  робко шепнул Малинин. — Сейчас ты мне поверишь?        Пальцы его, подрагивая, взметнулись вверх, сами собой находя чужой напряжённый подбородок. Петя застыл, прикрывая глаза и чувствуя расцветающее на коже тепло внезапного прикосновения.       Как горячи, оказывается, у людей бывают руки.        Илья замер всего на мгновение, а после пересел на дюйм ближе и соединил их губы одним плавным сильным движением, не терпящим возражений.       Дыхание спирает, а в голове, по ощущениям, горит вспышкой красный гигант Бетельгейзе. Петя находит опору в плечах напротив, льнет всем телом, точно пытаясь врасти в Илью всем своим существом, податливо движет губами навстречу, как будто можно уместить все годы, что они провели не вместе, в одно мгновение. Сомнения и метания в его сузившемся до этой минуты сознании пропадают, как по волшебству, не оставляя времени подумать, что именно сейчас происходит. Малинин целуется умело, но без наглости, без напора, и у этого нет совсем ничего общего с тем кратким касанием губ под мостом после их последнего квартирника. Его руки ползут выше, к пульсирующим вискам, вплетаются в волосы Гуменника на горячем затылке, а прикосновения мягкие-мягкие, как нежное неторопливое пробуждение от долгого бесгрёзого сна. Петя даже не старается убедить себя в том, что это вовсе ничем не отличается от людей, что ему доводилось целовать прежде.        Это всё иное, совсем другое, это сбывшаяся, не дававшая покоя по ночам мечта, ложится синицей прямо ему в руки, держи и не отпускай ни за что не свете. Хочется позорно, совершенно глупо обвести губами каждый изгиб лица Ильи, наградить его ворохом нежных прозвищ, какие шепчут друг другу бесповоротно влюблённые люди.       «Илья, Илюша, Илюшенька, милый друг, жизнь моя, ты со мной, ты снова здесь, а я и не надеялся».        Малинин плавно сползает с парты, ни на секунду не разрывая прикосновения, встаёт на нетвёрдые ноги и пристраивается меж Петиных разведённых коленей, продолжая целовать везде, куда может дотянуться. Везде, куда ему может быть позволено — а Петя позволил бы ему всё, даже больше, чем всё. Одной рукой он обнимает Гуменника за шею, считывая пулемётно-быстрый пульс, второй закрадывается под полу выправившейся из брюк рубашки и проводит по коже поджавшегося впалого живота. Слетевший неровный выдох ловит губами, тесня за плечи немного назад и совсем уже нескромно вычерчивает языком линию от подбородка до яремной впадины. Грудь начинает сдавленно болеть, как у космонавта с пробитым кислородным баллоном. Петя жмурится, под веками выплясывают звёзды, кружа свой ослепительный яркий хоровод.       Вот оно, самое главное в жизни новогоднее желание, сбывается у него на глазах.       Когда они отстраняются, чувствуя, как горят зацелованные губы, слов не хватает ни у кого. Гуменник нежно обнимает пышущее румянцем лицо Ильи обеими ладонями и смотрит долго-долго.       — Боюсь, мы с тобой безвозвратно упустили момент, когда я был бы готов к… продолжению прямо на этой парте.       Илье хочется легко, беззастенчиво рассмеяться, но он понимает, что не может перестать смотреть в Петины затопленные восторгом и нежностью глаза.       Музыкальный проигрыватель, про который они почти забыли, стихает, точно все-все понимает, где-то снова звучат салюты, далёкие-далёкие, как если бы кто-то катил бочки по неровному полу. Петя царапает глазами лицо Ильи, изучает его с интересом биолога-натуралиста, всё порывается откинуть со лба смешную губчатую чёлку и, немного погодя, целует снова уже сам. Малинин подаётся навстречу без малейшего колебания, податливый, расползающийся подплавленным воском и капающий прямо Пете в руки. В теле будто вновь появляется неведомая опора, вдыхать хочется глубже, глядеть — во все глаза, стоять легче — наверное, это желание жить приклеивается неровными кусочками куда-то в область спинного мозга.        Новый тысяча девятьсот девяноста четвёртый год крадётся, замирая у оконной рамы, выжидая, чтоб можно было вползти в окно и пристроиться рядом с приунывшим фикусом на облупившемся подоконнике.