Преломление света

      А были дни, когда сквозь чащи, сквозь ветер, песни и огни и он летел навстречу счастью, шатая голосом плетни. Теперь не ринуться куда-то. Теперь он с места не сойдет. И неподвижность - как расплата за молодой его полет.

      Настольная лампа с зелёным плафоном грела правую щеку. Первокурсница Сонечка хвасталась, что этим добром они при заселении в августе разжились у комендантши, которая, кажется, не жаловала ничего из того, что умеет дышать и двигаться, но Самоделкину она отчего-то очень полюбила. Гуменник тихо вздохнул, касаясь слипающихся век измазанными в карандашном грифеле пальцами. Если он не покинет общежитие как можно быстрее и как можно тише, эта самая комендантша вышвырнет его отсюда за шкирку.       Огни за окном давно погасли, мигал только одинокий фонарь у тёмной проходной. Ветер стучался в стекло гибкой веткой раскидистой липы, и Петя поймал себя на том, что уже минут десять без перерыва рассеянно следит, как тень от неё расползается по выщербленной штукатурке на низком сером потолке. Продуктивный мыслительный процесс в тяжёлой пустой голове заглох неисправным электрогенератором, только стихийный бардак на узеньком рабочем столе укоризненно напоминал, что за дело он затеял, когда ещё были силы. Перед ним хаотично разлеглись учебные пособия, черновые тетради, огрызки карандашей и примятый с угла ватман — на листе кривилась, рябя перед глазами, исчёрканная диаграмма Рэлеевского рассеяния. Петя был терпелив, но теперь даже он злобно косился на неутешительные результаты нескольких последних часов своего труда, нервно возя ладонью по столешнице. Уже неизвестно какой вариант расчётов разваливался на втором десятке страниц: где-то совершенно точно закралась ошибка, отодвигая завершение его дипломной работы все дальше за горизонт.       Гуменник ещё раз наискосок пробежался глазами по своим выкладкам. Всё стройно укладывалось в его голове ровно до тех пор, пока он не пытался подбить их под эксперимент, поставленный на прошлой неделе со старым поляриметром в лаборантской. Стоял, увлечённо выводя индикатрису на клочках комканных тетрадных листов и время от времени переглядываясь с чёрно-белым портретом Ландау на стенке — оптимизм плескал за края. Теперь, в духоте и темени не своей комнаты общежития, энтузиазма ощутимо убыло.       Дверь на ветхих петлях скромно заскрипела, впуская из коридора порцию свежего воздуха, а следом и маленькую плавную тень чужой фигуры.        — Доброе утро, Рэлей, — здесь Туктамышева не соврала: время клонилось к трём часам. — Ты живой тут ещё?       — Я не Рэлей, — мрачно отозвался Петя, садясь к ней вполоборота. — Я Вечный Жид от мира волновой оптики.       — Не наговаривай, — Лиза устало опустилась на край незастеленной тахты. — Ты за ВКР когда сел, в октябре ещё? Раньше нас всех, в общем. А у половины потока к сроку ещё даже введение написано не будет, я тебе, чем хочешь, докажу.       Девушка задумчиво намотала на палец выпущенную из свитера распушённую нитку. От неё едва уловимо тянуло сладковатыми нотами каких-то новых духов, земляничным пилированным мылом и самую малость — душком залежалой фабричной махорки. Лиза, если Петя помнил верно, сама не курила, но вразумить Марка, набивавшего самокрутки прямо в соседней комнате, ей было не под силу.       — Ты обещал с нами посидеть, — как бы между прочим напомнила она, но обиды в её голосе слышно не было, только беспокойство. — А сам через полчаса сбежал в мою комнату функции свои чертить.       Гуменник виновато потупил взгляд, склонив голову обратно к своим расчётам.       — Да, знаю, обещал, — постыдился он. — А ещё я Веронике Анатольевне обещал этот раздел до конца недели дописать. Было бы здорово вообще весь диплом ей раньше срока сдать, чтоб не возиться с ним больше.       — Я тебя умоляю, — Лиза выправила из-под воротника пушистые волосы и ободряюще улыбнулась. — Дайнеко сейчас сама свои доклады к майским конференциям готовит. Ей пофигу, с какой стороны у тебя тюбетейка. К тому же, ты ей уже почти как сын — принеси работу за день до защиты, так она и это простит твоему юному гению.       — Не преувеличивай, — зарделся Петя, повернувшись в сторону тонкой фанерной стены, смежной с комнатой, где под вечер однокурсники устроили свои посиделки. — Вы ещё там?       — Там, никуда не делись, —  словно подтверждая её слова, послышался зычный лёгкий смех, подхваченный другими голосами.  — Я в такое время по городу не пущу никого бродить, пусть уж лучше до утра сидят и потом спокойно идут себе на занятия.        Петя неодобрительно покачал головой и невидяще уставился в окно. У него была  ленинградская прописка, а потому в общежитии он был только гостем и даже к выпускному курсу неодолимую тягу друзей испытывать границы правил поведения в нём не совсем понимал.       — Бесстрашные вы люди. Как Вас всех ещё не выселили?       — Ловкость рук и никакого мошенничества, — Туктамышева дёрнула плечом и придвинулась чуть ближе, задевая коленом ножку стола. — Ты не знаешь, что пропускаешь, Петя.        — Может, оно и к лучшему.       — Я тебе серьёзно говорю, такое надо видеть, — она снова улыбнулась на грани усмешки, довольной и немного озорной. — Женька Семененко на подоконнике сидит и вяжет Ане с мехмата шаль. Сам, представляешь? — Гуменник действительно хмыкнул, не сумев сдержать изумления. — На свидание всё хочет её позвать, а ему Макар нашептал, что к Щербаковой на хромой козе не подъедешь. Вот и изворачивается, как может.       —  Отрываетесь как в последний раз, я посмотрю, — поддел Петя, складывая руки на бёдра. Спать хотелось неимоверно.       Лиза привстала, разминая поясницу и мельком пробегая глазами по его чертежам. Стало вдруг немного неуютно от такого внимания — вдруг найдет какой-нибудь недочёт, который он сам пропустил.       — Это ещё что, — продолжила девушка, опираясь руками об угол стола. — Марк притащил пол-литра и свою махорку. Теперь вон второй час всё с тем же Женькой спорят, что лучше, «Машина времени» или «Кино». Семененко так фырчит и бесится, что уже раза три вязание распустил, потому что с узора сбивается. Не видать ему никакого свидания.       Лиза продолжила докладывать что-то про их посиделки, иногда пересказывая чужие забавные выходки, иногда пошучивая сама, но Пете сосредоточиться на её словах было всё труднее и труднее. Свет от лампы больно резал по глазам, голова тяжелела, казалось, ещё немного, и на тяге недосыпа будет притянута к ядру Земли. Желание подремать хоть пару часов было искушающим, почти неодолимым, но закончить сегодня хотя бы с этим графиком было ещё сильнее.        Туктамышева осторожно тронула его ссутуленные плечи.       — Ты бы ложился, — она кивнула на соседнюю пустую кровать. — Соня до среды всё равно не покажется.       Петя упрямо покачал головой.        — Я всё-таки ещё поработаю, надо ошибку найти.       Лиза спорить не стала.       — Ну смотри. Давай я тебе хоть чаю принесу? У меня заварка на кухне припрятана, казённая, между прочим! Алексей Николаевич лично с кафедры мне принёс.        Гуменник поймал заботу в её голосе и добром, тоже уже сонном взгляде; по нутру растеклась приятная тёплая благодарность.       — Спасибо тебе.       — Не за что. И Петь, — Лиза потянулась ещё раз, пружиня на носочках, и одёрнула полы свитера. Взгляд её изучал корявые нестройные записи на столе уже более осмысленно и предметно. —  Ты что там в знаменателе написал?       — Где?       Петя проморгался и потёр глаза, следуя за пальцем девушки — тот втыкался в накорябанное сбоку уравнение функции.        — Да вот же! Переменная не в той степени, должна быть в шестой, а у тебя в четвёртой. Интенсивность на два порядка занижена, — Туктамышева оторвалась от чертежа и тряхнула головой, явно довольная своей внимательностью. — Вот тебе и вся математика.       У Гуменника с плеч точно рухнул тяжеленный груз, и от облегчения захотелось радостно рассмеяться.       — Лизонька, ты гений, — он мягко сжал девушке ладонь. — Я у тебя в долгу.       Лиза в ответ ласково погладила его по волосам.       — Пересчитывай и ложись уже, — поторопила она, протягивая чуть затупленный карандаш. — Чай сейчас принесу.       Дверь за ней закрылась с негромким щелчком.       На общей кухне, что была совсем рядом, бухнулась о кафель кастрюля, кто-то тут же от души выругался, и после всё унялось. Никакой беготни, дележа места в очереди в душ, суетливых выяснений, кто украл консервированную треску из холодильника — это всё непременно будет утром, а пока Пете соседкой была тишина да гудение проводки в пустом коридоре. Он вспомнил, что оставил на общей бельевой верёвке в прачечной свою ветровку, промокшую под липкой мартовской моросью, и нужно будет, уходя, непременно забрать; что забыл на кухне кружку, которую ему одолжил Женя, не раз причитавший, что им бы хорошо выпросить у комендантши разрешение завести в комнате кипятильник. Затея была заведомо провальная, но каждый раз Петя слушал с непременным сочувствием.       За окном занимался робкий рассвет, и казалось, что все уже уснули, разбредясь по углам, но тут вдруг из-за стены полилось глухое хриплое пение. Гитара под конец заметно расстроилась, и голос Марка был одинокий, остальные не знали слов:       — «И если вдруг тебе взгрустнётся, То грусть не значит ничего, Когда ты знаешь, что под солнцем Есть крыша дома твоего…»       Гуменник заканчивал переписывать параграф, хлебая стремительно остывающий чай. Лиза, наверное, уже видела десятый сон, пора была бы и Пете, наконец, пощадить себя, но стоило только голове коснуться жёсткой подушки без наволочки, утомление оставило его, сворачиваясь клубком и заползая под кровать. Мелькнула мысль, что это может быть его последняя ночь в стенах общежития — в июле предстояла защита диплома, выпускной, а дальше только экзамены в аспирантуру, куда рискнёт податься, если очень повезёт, всего пара отчаянно любящих науку человек.       Гуменник редко спрашивал намеренно о планах однокурсников после института, лишь изредка по крупицам собирая то здесь, то там обрывки брошенных вскользь фраз. Хотелось хоть немного затормозить, растянуть отведённое время на студенческой скамье подольше, а это самое время неслось вперёд, минуя их душевные чаяния и не спрашивая разрешения; сквозило в просьбах профессоров сдать побыстрее дипломные работы; напоминало о себе приходящими распределениями в какие-нибудь НИИ и конструкторские бюро. Кто был поудачливее, ходил на ковёр институтской комиссии с уведомлением, что нашёл себе местечко по сердцу сам, но всё сводилось к одному: прежнее заканчивалось, а начало грядущего было пока не увидать, и относились все к этому по-разному. Кто-то с меланхолией, поминая старое, перелистывая фотографии их юных гладких лиц с квартирников и фестивалей молодёжи и студентов, кто-то — с воодушевлением. Аделия в последний сбор их компании всё в той же квартире Кондратюка на Петроградке задорно предложила выпить «за новую жизнь».        Петиной новой жизни, той, что без Ильи, шёл вот уже третий год.       Мысль о нём, ещё одна, опять вспыхнула в голове красным гигантом Бетельгейзе, одна из тысяч таких же, которым не было уже перечёта. Он учится, непременно учится, наверняка уже на третьем курсе, иначе и быть не может. У Гуменника вместо прошлого была ничем не заполненная дыра, вакуум, пустота, а у Ильи теперь вместо прошлого что? Спорит ли он теперь с кем-то ещё, как с Петей когда-то, кто лучше, Лифшиц или Ландау? Ходит ли на дискотеки, которые сам Петя не выносил на дух, но всё равно тащился следом, только потому что Илья его об этом просил? Может, сейчас Малинин сидит точно так же, коротая ночи за чертежами и курсовыми, кусая карандаш, когда что-нибудь опять не сходится. Сидит, подобрав под себя босые ноги, совсем как Петя, и никто не принесёт ему чай, потому что Лиза осталась здесь, и Петя тоже.        Октябрь, изменивший тогда все, тянулся, как ему казалось, вечно, и был похож на бред, от которого всё никак не проснуться. Пересуды, допросы, незнакомые взгляды людей, которым вдруг понадобилось удовлетворить свой интерес до Петиной с Ильей дружбы, вынимали хребет и держали цепкими пальцами за горло, погружали в коматоз, лишь бы только не тронуться умом от усталости и боли. Он очнулся только в ноябре, когда умер Брежнев — из вещательной сетки в те дни вымарали все программы, оставили только симфоническую музыку, вместо концерта на День Милиции пустили «Человека с ружьём». Тишина, повисшая в эфире, была какой-то ненастоящей и почти угрожающей. Когда смотрели трансляцию похорон из Дома Советов, в Петином сознании впервые за те долгие недели стало пусто. Он равнодушно следил за лафетом, на котором везли тело бывшего вождя, за серым полотнищем шинелей и козырьками фуражек жмущихся к стенам офицеров, за восковыми лицами членов Политбюро, за гробом, что уронили при спуске в могилу, и не переставал удивляться тому, как резко мир способен о тебе забыть.       То тут, то там развесили перетянутые лентами портреты. Кто-то, не бросив и взгляда, проходил мимо, кто-то украдкой крестился, кто-то надменно и гордо пародировал генсекский южный говорок, щедро сыпля украинизмами. Лиза была задумчивой и тихой, Влад отставил в сторону свои шутки про Леонида Ильича и Солнце, что уже на Западе, и под выкрученное на максимальную громкость радио только один раз сказал, что «всё равно дальше будет чёрти что». Петя не стал упоминать, что оно и так уже случилось, пустыми глазами смотря то на старые кассеты Ильи, что он тайком вынес из его квартиры при одном из обысков, то на свой уже недействительный билет ВЛКСМ.        Через полмесяца, под самый конец осеннего призыва, брату пришла повестка — завалили на вступительных в консерваторию, и теперь ему предстояло два года в пехотных войсках. Родители успокаивали безутешного Ваню, как могли, заверяя, что это ничего, после дембеля попробует податься ещё раз, и у него непременно получится, мама так и вовсе храбрилась, лелея надежду, что абитуриентов с опытом военной службы принимают куда охотнее. Петя никогда не забудет, каким полотняно-бледным стало её лицо, когда они узнали, что Ваньке предстояло два месяца «учебки», а после — мобилизация в войсковую часть под Кандагар.       Писал брат редко, настолько, что у мамы от нервов начало сдавать здоровье, а отец почти перестал разговаривать. Гуменник видел, как беспощадно быстро стали седеть его волосы, как сильно худело лицо. Ванины письма были короткие и почти бессодержательные — уж неизвестно, запрещали ли писать командиры или боялся он сам. Рассказывал из раза в раз, что жив-здоров, что солнце в Афгане жаркое и злое, что кроссы по три километра заставляют бегать каждое утро, и всего однажды написал, как трое ребят из части побежали к винограднику за соседним кишлаком и не вернулись: «духи» взяли в плен, а о дальнейшей их судьбе никто не знал. Отпуска давать было запрещено, но Ваня обещал, что как вернётся, на следующие вступительные в консерваторию обязательно возьмёт с собой Петра. «С тобой, Петька, у меня точно всё получится», — было выведено его неровным почерком, и Петька верил. Только это ему и оставалось.       Ванин дембель состоялся в его выпускной курс. На перрон им навстречу брат шагнул выросший, закованный в загар, как в хлебную корку, и с выгоревшими постриженными по армейскому порядку волосами. Ваня улыбался как-то очень незнакомо и поминутно касался мозолистыми пальцами Ордена Красного Знамени на груди, неловко отмахиваясь на любой вопрос о том, за что он ему достался.       В Ленинграде брат не задержался и дожидаться приёма в консерваторию тоже не стал: объявил, что сослуживец зовёт его в Москву, обещает помочь с работой, и уже скоро скрипучий состав «Красной стрелы» увёз его в другой город, стуком колес отсекая очередную веху Петиной жизни. Смотря ему вслед, Петя с каким-то обречённым, выстраданным принятием думал, как он завидует брату в его новоприобретенной после войны способности прощаться с близкими и том, со сколькими людьми ещё придётся расстаться ему самому.        Общажная тахта скрипнула под его весом, когда Гуменник попытался повернуться поудобнее, и, вторя ей, отозвалась спазмом затёкшая поясница. Со спортом было покончено совсем недавно, а мышцы стали болеть почти сразу же, точно от нечего делать. Поначалу он заглядывал на каток после пар, но любой шаг, любое движение, любой поворот на ребре старых затупившихся лезвий стали казаться бессмысленными и никуда не ведущими. К чему ему теперь кататься, для кого? Временами, подъехав к бортику и переводя дыхание, было очень легко закрыть глаза и представить, что где-то неподалёку крутился  Малинин, сверкая дерзкой улыбкой, выписывая дуги и не оставляя попыток приземлить тройной аксель: пусть нестабильный, но из всех подопечных удававшийся ему одному. Приходя в себя, Петя понимал, что занимался бестолковым самоистязанием, от которого элементы не станут чище, а боль в груди и подавно не пройдёт, а потому легко и без сожалений убрал сумку с коньками на захламлённую полку балкона.       Образ Ильи под веками от этого, конечно, никуда не делся.       До поры до времени, пока длилось разбирательство, он ему снился, в противовес реальности невыносимо близкий, пахнущий прохладой и одеколоном «Тет-а-тет». Сжимал Петины ладони, гладил запястья и волосы, смеялся так, что глупое-глупое сердце заходилось в пулемётно-быстром ритме. Клал голову на колени и смотрел то в глаза, совсем не мигая, то на губы, и всё не отпускал руки, точно извиняясь за то, что наяву бы никогда не сказал: Пете очень хотелось бы думать именно так. Снился — а потом перестал.        Настоящего Ильи тут не было и не будет, остались только недописанный диплом да поездки на дачу, из сезона в сезон всё более редкие и не приносившие уже и толики прежней радости.       А ещё рядом остались Лиза и Влад — два крошечных неизменных якоря, удерживающих на месте Петино дрейфующее сознание, единственные, кому было всё равно на обвинительные памфлетные заголовки газетных колонок о Малининых, единственные неравнодушные к нему самому. После того их разговора на пустой лестнице Дикиджи влился в его жизнь резко, но так привычно, словно всегда в ней и был. О побеге больше не говорили, понимая, что ещё одной такой откровенности Петя просто не выдержит, и легче ему не станет. Влад позволил себе только один совет — жить дальше и ни о чём не жалеть, раз ничего нельзя исправить. Дикиджи вклинился в их компанию, иногда появляясь на общих встречах и завораживая своей непосредственностью всех, кто был ей свидетелем. Он веселил своим неумелым забавным флиртом Лизу, тоже очарованную, но всё же оставшуюся вежливо-равнодушной, и за одной на двоих самокруткой нашёптывал Марку новые авангардные песни, которые тот потом всё пытался переложить на нехитрый гитарный перебор.        Лизино присутствие ощущалось тише и незаметнее, как подводное течение, но Петя знал, что она всегда где-то неподалёку. Она шутила редко, но всегда к месту, так что не засмеяться или хотя бы не улыбнуться не было и шанса. Лиза крутила волосы на прокипячённые бигуди и носила цветастые юбки из плюша по последней моде — уж Бог знает, откуда она их доставала при жизни в общежитии и скромной стипендии, но ей очень шло. Лиза была гибкая и тонкая, способная заткнуть за пояс любого и своевременно берущая Петю под локоть, когда в институтских коридорах или на дискотеках студентки с курсов помладше принимались строить ему глазки. Лиза совсем не злилась, когда он, вот прямо как сегодня, засиживался допоздна над книгами в её комнате. Она водила Гуменника по выставкам картин, в которых понимала явно больше него, помогала с рефератами, даже когда он не просил и стеснялся, что у него вечно ни на что не хватает времени, и короткой улыбкой одними уголками губ умела делать жизнь понятнее и проще. Влад беззлобно поддразнивал их «неразлучниками», но вестись на такое и вправду не стоило. У Туктамышевой была куча ухажёров, выбирай  — не хочу, и заявлять права на Петино сердце, ещё не отжившее свою тоску по так и не сбывшемуся чувству, ей было незачем.       Лиза была хорошей в самом широком смысле, и Гуменник, как умел, отвечал благодарностью. В этом не было ни долга, ни обязательства, но при каждом удобном случае девушке хотелось платить добром, и ближайший такой случай не за горами: совсем скоро у неё был день рождения.       Отмечать задумала с размахом, совсем не по-студенчески. Лизин нынешний молодой человек, сын председателя ленинградского гороно, снял для неё целый зал ресторана недалеко от Гостиного двора. Готовясь к торжеству, поправляя под воротом одолженный у отца галстук-бабочку, Петя сомневался, не слишком ли скромно собрался её поздравлять. Подарок, впрочем, подобрал со вкусом и знанием дела: отложил денег на пуховый оренбургский платок и альбом для рисования в твёрдом переплёте: курса с четвёртого Лиза вдруг каждую свободную минуту принималась упражняться в живописи.       Фойе ресторана встретило его, опоздавшего на минут двадцать, спиртовым душком дешёвого парфюма гардеробщицы и её же неприветливым взглядом. Вплывший в помещение метрдотель — мужчина, полузадушенный собственным галстуком и с подкрученными усами, вопрошающе уставился прямо на Петю.       — Юноша, вы чей будете? — фамильярно поинтересовался он.       В проёме за его спиной мелькали наполнившие зал гости, из радиолы лился глубокий бас Магомаева. Гуменник растерялся, крепче сжимая увлажненные потом пальцы вокруг букета мимоз, купленных по дороге.       — Наш он, наш! — под руку метрдотеля ловко нырнул Кондратюк, подходя к Пете и по-свойски подталкивая его в спину. — Видишь, семеро одного не ждут, а мы тебя ждём. Пошли, чего, стоишь, как истукан, все уже тут.        Какая-то дама, что они чуть не сбили с ног, вальяжно курила папиросы «Прима» и проводила их возмущённым взглядом. Лиза обнаружилась во главе вытянутого стола с накрахмаленной скатертью в блестящей люрексовой блузочке и на неустойчивых каблуках. Повернувшись вполоборота и уже немного пьяно улыбаясь, она внимательно слушала тост высокого парня в трико, которого Петя не знал.       — Какой ты необязательный человек, Петя, — пошутила Лиза, когда тост был окончен, и звонко чмокнула его в щёку, вынимая мимозы из руки.       — Извини, торопился, как мог. С днём рождения, Туктик.       Петя назвал её так впервые, уподобившись привычке друзей, и тут же решил, что больше не будет, как-то уж слишком получилось небрежно. Ему определили место посередине левого бока стола, и, усаживаясь, Гуменник быстро оглядел всех присутствующих. Большинство он знал: собрались почти всех их общие знакомые из института, неизвестны ему были только двое.        Парень Лизы, тот самый, чей тост Петя прервал своим появлением, представился Андреем, и, хотя он был ниже сантиметров на пять, казалось, что смотрит свысока почти на всех. У него было молодцеватое лицо, немного нахальный изгиб пухлых губ и очень лощёный вид. Следом за ним поздоровался другой юноша, сидевший на соседнем стуле, невысокий и быстрый, сразу понятно — тоже студент. Гуменник смутно помнил, что, приглашая его, Лиза упоминала о некоем историке из ЛГПИ Герцена, и решил, что это, по всей видимости, он.       — Митя, — коротко объявил парень, протягивая ладонь и широко улыбаясь, простой, как пять копеек.       Он тут же растворился в толпе, когда тапёр за роялем ударил по клавишам, заиграв «La vie en la rose» и провозгласив тем самым медленный танец. Андрей утянул Лизу танцевать тоже — та доверчиво вложила ладонь ему в руку и положила голову на чужое плечо. Петя смотрел на неё, потягивая выдохшийся солоноватый нарзан, и пытался понять, от чувства это было или от обыкновенной усталости.       В зале было жарко, по верхам тянулся шлейф от сигарет, вдоль ног — плотный сценический дым. На столе теснились начатые закуски: гренки с килькой в томате, лоснящаяся жиром свинина с черносливом, фаршированные яйца и бутерброды с докторской колбасой. От вида еды почему-то мутило, от бутылок «Шартреза» тоже, хотя Гуменник не успел выпить ещё ни стопки. Грузный мужчина за соседним столиком гонял туда-сюда щуплого официанта с затравленным взглядом, у которого никак не получалось принести водку, чтоб гостю понравилось.       Перед ним возник Митя, когда танец кончился.       — Ты чего здесь, как бедный родственник?       — Даму сердца не привел просто, чтоб танцевать, — отшутился Петя, разглядывая кисточки плотных бордовых штор на окне.       Митя хитро прищурился.       — А что, есть дама?       «Нет дамы, и сердца у меня теперь тоже больше нет».       — Нет, разошлись дороги.        — Оно и правильно, — закивал парень, наливая вина сразу себе и ему. — С этим делом лучше не торопиться.       За это и выпили.       Митя завязал ненавязчивый разговор про учёбу и научные работы. Он и впрямь оказался историком, да еще и занимался египетской иероглификой. Говорил в основном он сам, и никак не мог замолчать, подхваченный собственной мыслью про Роззетский камень и писцов Александрии, а Петя слушал — всё-таки с энтузиастами из других областей знания он пересекался нечасто.        Парень оказался лёгкий в общении, и уже через какие-то полчаса их беседа обернулась хаотичным обменом байками из академической жизни, иногда разбавляемыми полусочувственными шутками про однокурсников, ютящихся в общежитии. Мите, как и Гуменнику, этот пласт студенческого опыта тоже был недоступен: бабушка оставила ему квартиру недалеко от университета. Он вольготно и не скрывая возмущения распинался о брежневском застое, то и дело наполняя их стопки водкой — вино кончилось, нового пока не приносили.       — Ты бы поосторожнее, — перейдя на шёпот, посоветовал Петя. — У стен есть уши.       — Да какие уши? — отмахнулся парень и усмехнулся. — Все пьяные, и всем на всё плевать.       Митина искренность притягивала и импонировала, но нарастающее опьянение и правда игнорировать было трудно — как бы под утро плохо не стало. Толерантность к алкоголю у Пети всегда была не самой высокой, и голова от выпитого тяжелела с каждым глотком всё больше. Накинув шарф и пальто, он вышел на крыльцо проветриться, встреченный прохладой влажного воздуха и сигнальными гудками машин с проезжей части. Из-за закрытых дверей ресторана грохотал саксофон и слышался звон бокалов вперемешку с громкими возгласами — должно быть, Гуменник пропустил вынос обещанного в конце вечера торта.        Когда он спускался по ступням вниз, ноги подвели его, и он чуть было не шлёпнуся на влажный асфальт. Рука Мити, вышедшего следом, крепко схватила его под локоть.       — Ну что ты, что ты? — озабоченно запричитал он, ища Петиного взгляда и вылавливая рукой подползшее к ним такси. — Домой пора, не дело это.       — Мне до дома далеко, — предупредительно сообщил Гуменник.       — Так мы и не к тебе.       Петя с сомнением уставился на то, как Митя хлопает дверцей машины и поворачивается обратно к нему. Волосы у него были русые, растрёпанные уличным ветром, а глаза болотно-зелёные, в свете фонарей отдавающие каким-то недобрым, шальным блеском.       — Не боись, тут рядом совсем, — его пальцы коротко сжали Петино колено. — Завтра же воскресенье. Проспишься и поедешь себе домой.       Квартира у Мити была небольшая, но безраздельно его, и это чувствовалось. В прихожей валялись разрозненно пары обуви разной степени новизны, но все одного размера. Комната тоже была одна, с диваном и односпальной кроватью по разным углам, и к ней примыкала крошечная тёмная кухня. Митя небрежно скинул плащ прямо так, на банкетку в прихожей, и скрылся в ванной, приглашая войти. Петя неловко сел на диван, по всей видимости, предназначенный стать ему сегодня местом ночлега, нащупал сложенный вчетверо плед и рассеянно уставился в стенку, не раздеваясь. Ночевать в чужой квартире было странно, тем более незнакомой и при таких обстоятельствах. Он уже и забыл почти, что это такое.        Митя сначала хозяйничал в в ванной, после — расхаживал по узкому коридору, переставлял чайник на кухне, искал в запылённом шкафу лишнюю наволочку для подушки. Когда она приземлилась рядом с Гуменником, тот на неё даже не взглянул. Следом парень поставил на тумбочку хрустальный графин с водой, затёртую кружку и блюдце с парой таблеток аспирина.       — Вот, — сказал Митя, присаживаясь рядом. — Чтоб утро было добрее.       Петя привалился к спинке дивана и пробормотал нечёткое «спасибо», улыбаясь одними глазами. В висках шумело, стучало набатом, и спастись во сне от этого хотелось как можно скорее.       — Смурной ты какой-то, — заметил Митя, склоняясь ближе к его лицу, располагая руку аккурат рядом с чужой изогнутой шеей.       И поцеловал, будто это — единственное возможное утешение.       Петя замер всего на секунду, чувствуя сухое горячее касание, а после дёрнулся, как от пощёчины.       — Ты что делаешь?       Митина невозмутимость была пугающей.        — А на что похоже? — и снова двинулся навстречу его губам.       Целовался он резко, провоцирующе и умело, явно недовольный встречной медлительностью, недоверием и каменной неподвижностью. Руки сразу, без предупреждения, без просьбы, зарылись в Петиных волосах, оттянули так, чтобы было удобно только Мите, хватали за подбородок, вели по шее, прослеживая линию бьющейся жилки. С нажимом коснулся подбородка, вынуждая приоткрыть рот и проводя языком по кромке зубов. Первый рваный стон вырвался из его горла, самозабвенный и неизбежный, обозначавший недвусмысленность его эгоистичного намерения.       Пете казалось, что он смотрит на самого себя со стороны: вот он перехватывает Митино запястье, вот дёргает головой в жесте немого протеста — как наткнуться на канал с трансляцией бездарно снятой мелодрамы, на который перещёлкнул случайно, а обратно — никак, потому что кнопка на пульте заела, стала вдавленная и бесполезная.       Митя был тёплый и даже нежный, простой и понятный, протяни ладонь и бери, не стесняясь. Митя выцеловывал ему скулы и ключицы, смотрел зачарованно, с обожанием, как на музейный экспонат. Митя был готов на всё, только скажи, и с таким человеком забыться было очень просто. Только этого Пете последние годы и хотелось. Голова, едва соображавшая, раскалывалась, не выдерживая абсурда и грехопадения, в которое он погружал себя каждой секундой своего бездействия. Реальность двоилась, расползалась уродливыми пятнами перед зажмуренными глазами, лампочка в коридоре издевательски подмигивала ему: «решайся, ну же».        Петя сам не верил, что всерьёз задумывается поддаться, что забытье и краткое ненадёжное прибежище от собственных мучений собирается искать именно таким образом.       Он чувствовал себя невыносимо, омерзительно слабым и немым перед искушением приобрести обманчивый покой от гадкой непреходящей боли и чада последних двух лет. Сколько ещё будет он мучиться и разбирать самого себя по кирпичику до основания, прежде чем поймёт, что прошлого не воротишь? Сколько ещё придётся писать статьи, брать интегралы и смотреть по ночам сны о том, где чужие губы шепчут ему извинения и признаются в том, чему никогда уже не бывать правдой? От этого было только одно спасение: бегство, слепое и отчаянное, зато верное. Бегство ни за что не подведёт, нужно только ему довериться, только ответить на утробный стон сердца, ищущего приюта.        Петя ответил.       Приоткрыл губы, впуская только этого и ищущий язык, несмело и совсем чуть-чуть, будто прикидывая, можно ли ещё отступить, можно ли передумать. Скользнул пальцами по чужому плечу, комкая рубашку, второй рукой оробело провёл по сбитым локонам волос. Митя больно прикусил ему кожу на подбородке, захлёбываясь своим пьяным восторгом. Обхватил обеими ладонями Петино лицо и не мог остановиться его целовать, уверенный, что теперь ему всё позволено. Его руки высвобождали Гуменника из рубашки методично и плавно, и под чужим вожделеющим взглядом Петя чувствовал себя полностью нагим — прятаться было негде. Стыд, чудовище с зубастой пастью, обгладывал его ребра, холодным дыханием обдал открывшуюся напряжённую грудь, стало тошно, что хоть вешайся, но он продолжал испытывать, на сколько ещё такого издевательства над самим собой его хватит.       Чужие ловкие пальцы юрко и бесцеремонно скользнули через ширинку штанов, минуя бельё, прямо к плоти, и Петю бросило в жар — вот она, точка невозврата. Митя без расшаркиваний, без стеснения повалил его на жесткий диван плашмя и диковато засопел, уткнувшись в сгиб шеи и плеча. Рука выписывала внизу резкие рваные движения, от которых прошибал ледяной липкий пот. Хотелось попросить остановиться, а голоса не было, и Петя сдался собственному бессилию. Кажется, его губы всё-таки шепнули хриплое «остановись, Митя, не нужно этого» — Митя не слышал, поглощённый ослепившей его похотью.       «Это всё бред, — металась в голове больная мысль. — Я грешник, ищущий спасения, умерший, и это — чистилище».       Дыхание напротив душило, прикосновения жалили, но Петя всё равно смиренно подставлялся под них, двигался навстречу, как на свою личную Голгофу, и это ощущалось как самое страшное на свете предательство. Он повернул голову, разлепляя саднящие тяжёлые веки, ожидая наткнуться на чужие глаза, зелёные, с мутной поволокой, но из темноты его зачинавшегося безумия на него смотрели другие.       Голубые.       Не закрывая век обратно, Гуменник подумал, что лучше бы ему действительно умереть.       «Ты не меня предаешь, Петя, — укоризненно шептала совесть голосом Ильи. — Ты себя предаёшь. Тебе не перед кем отчитываться, кроме самого себя. Выдержишь?».       Всё это ужасно, до зубовного скрежета хотелось послать к чёрту, но он не мог, признавая, что голос прав, а он опять оставался в дураках. Митя, закончивший то, что хотел, лениво откатился от него, игриво чмокнув в лоб, и зарылся в сугроб собственной постели.       На стене раскачивался маятник громоздких пыльных часов, из окна в комнату заглядывал сизый щербатый месяц. Петя плотнее закутался в плед, натягивая его до самого подбородка и заранее зная, что от холода его это не спасёт.