Да, мисс.
26 марта 2026 г., 12:42
Они спали полтора месяца. Леон, конечно, называл это «трахались», но у Грейс язык не поворачивался говорить такими категориями. Хотя то, что он с ней вытворял, вполне можно было назвать подобным… словом.
Они спали друг с другом полтора месяца, и Грейс ни разу не вела. Её брали в ванной, на кухне, в рабочем кабинете, в постели. Нежно, грубо, быстро и неторопливо. При свете дня и под покровом ночи. И это всегда был он, который отдавал, и она, которая принимала.
А Грейс хотелось научиться отдавать самой.
Не то, чтобы она чувствовала, что он с ней не счастлив, или что недостаточно удовлетворён. Он обожал говорить ей грязные вещи о том, как она хороша, какая она подходящая для него, какая она отличная ученица. И Грейс верила.
Но ей до чертиков хотелось удивить его. Заставить почувствовать то же, что и она — когда отдаешь контроль и забываешься.
Грейс прекрасно понимала, сколько девушек побывало в постели этого опасного мужчины до неё, и порой это очень тревожило. Наверняка, он был с такими любовницами, которые могли сделать все то, о чем Грейс могла только догадываться. Наверняка они были лучше и красивее неё.
Наверняка.
Но Леон из раза в раз выбирал Грейс.
Приходил холодными ночами с бутылкой вина. Водил её стрелять в тир на выходных. Готовил ей завтрак, прежде чем исчезнуть на очередное задание. Привёз из Италии, куда летал по работе, красивую подвеску, которую она носила на шее, не снимая. И был ей верен, хотя они оба ничего не обещали друг другу.
Научил её любить секс. Влюбил в себя. Это были самые настоящие полтора месяца в её жизни.
И ей безумно хотелось показать ему, как много это всё для неё значит.
Они говорили об этом всего один раз. И то, не совсем успешно. Грейс тогда лежала у него на груди, разморённая после двух оргазмов, по влажной коже гулял ветерок из открытого окна, а Леон целовал костяшки её пальцев. Было за полночь. Она тогда повозилась на нём, перевернулась и устроилась сверху. Леон с улыбкой поднял брови, пробегаясь пальцами по её талии:
— Кто-то хочет добавки?
— Нет, я хочу… поговорить.
Грейс неуютно было сидеть верхом, и она спустилась ниже, устроилась у него на груди, сложив руки в замок и положив на них подбородок. Встретилась с пронзительными серыми глазами. Леон чуть сдвинул брови к переносице, и она невольно залюбовалась.
— Если ты продолжишь так на меня смотреть, я повалю тебя на спину, и мы повторим.
— Я… Кхм, нет. Не сбивай. Я как раз хочу поговорить об… ну, об этом.
— Простите, мисс. Я весь внимание.
Грейс набрала в грудь побольше воздуха, сглотнула и выпалила, как на духу:
— Я хочу узнать, что тебе самому нравится в сексе. У тебя до меня… много, кто был. Или, может, есть, и… — Леон снисходительно молчал, внимательно слушая и не вставляя слов в её паузы. — В общем, я тоже хочу, чтобы тебе со мной было хорошо.
— Мне с тобой хорошо, Грейс.
— Нет, я не…
— Мне с тобой хорошо, и кроме тебя у меня никого нет. И быть не может.
И быть не может.
Он говорил серьезно, и в его голосе сквозили собственнические нотки. Это дало расцвести теплу в её груди, чуть унимая тревогу, но ответа на свой вопрос она не получила. А будучи аналитиком, ей было необходимо обладать знаниями, которых она так жаждала.
— Я… Спасибо, Леон, но… Я хочу давать тебе больше. Тоже делать тебе приятно.
Леон мягко усмехнулся, гладя её по волосам:
— Откуда в твоей прекрасной голове мысль о том, что ты чего-то не делаешь?
— Потому что… Всегда ведёшь ты. И мне нравится, даже слишком, правда! Но…
— Ну ещё бы…
— Но я хочу учиться сама. Хочу уметь доводить тебя, как ты доводишь меня. Руками, губами, словами… Так, как умеют другие.
— Мне похер на то, что умеют другие, слышишь? — кажется, он начинал злиться, и в голосе показалась сталь. — Не вздумай думать, что ты меня в чем-то не устраиваешь. Сейчас я покажу тебе, как ты сводишь меня с ума.
Леон в мгновение ока перевернул их, оказываясь сверху, и Грейс не успела даже ойкнуть, когда он опустился между её ног. Она упёрлась ему в плечи, протестующе лепеча:
— Нет, Леон, ты снова начинаешь сам, я…
— О, моя хорошая, если тебе интересно, я обожаю доминировать. А ты создана для того, чтобы кончать под моим ртом. Моим членом. Моими пальцами.
И он вылизал её до потери пульса, заставив кончить ещё дважды. У неё тогда не осталось силы воли, чтобы продолжить спорить. Не тогда, когда он имел её языком, рыча и царапая щетиной бёдра.
Но Грейс твёрдо задалась целью ублажить этого самодовольного мужчину, довести до пика и самой задать правила.
Кеннеди должен был вернуться в пятницу вечером, и всю неделю в перерывах между работой и сном Грейс упорно изучала всё, что могло помочь ей стать… лучше? Смелее? Полезнее? А с данными Грейс работала просто превосходно. Она прочла сотни страниц о том, что нравится мужчинам, какие техники считаются самыми эффективными, каких точек нужно касаться, чтобы свести его с ума. И смотрела много порно.
От вида девушек, заглатывающих так, что они упирались носом парням в пах, у Грейс начинался приступ паники, но это даже… Завораживало в какой-то мере. Та власть, которую они имели, те навыки, которые приносили на алтарь удовольствия своих партнеров, вызывали в Грейс желание уметь также.
И она не хотела быть слабачкой. И она даст этому сильному мужчине все, на что будет способна.
***
Он возвращается к ней с задания глубоко за полночь. Дверь беззвучно открывается, впуская его — огромного, сильного и уставшего. Леон приносит с собой запах дождя, пота, смерти и песка. А ещё сильно сутулится. Он снимает куртку, до смешного бережно цепляя на крючок, разувается, едва заметно покачиваясь. В каждом его движении читается изможденность. Мужчина смотрит в пол, челка безжизненно свисает, прикрывая лицо. Он опирается о стену и снимает кобуру, издавая тихий стон, хриплый и выдающий его изнурение. Леон медленно выдыхает и поднимает глаза. Замечает её у окна на кухне и мгновенно выпрямляется, натягивая бодрый вид: — Я думал, ты спишь. Теряю хватку… — он усмехается, и Грейс замечает синяк на скуле. — Иди ко мне. Грейс бросается к Леону, ступая босыми ногами по полу, обнимает его осторожно, гадая про себя, сколько ран он прячет под одеждой. Он тихо смеется ей в макушку от того, что она трется носом в солнечное сплетение — Грейс всегда так делала, когда скучала. А она скучала. — Я запачкаю твой красивый халат, слышишь? Леон предостерегающе шепчет на ухо, и Грейс на секунду задумывается, что белый шелк и правда можно измазать в грязи, крови и бог знает, чем ещё. Но ей плевать, и она жмется ближе. Потому что Леон в её руках крепкий, живой и горячий. Потому что она наконец чувствует себя хорошо. Их обоих никогда не волновала эта грязь. — Пачкай, сколько угодно. Главное, будь со мной. Она поднимается на носочки и оставляет на его губах плавный, долгий поцелуй, в котором нет ни грамма соблазнения или голода. Это поклонение, трепет и глубокий якорь, держащий их обоих на плаву. Этот поцелуй — дом. Леон обхватывает её лицо дрожащими пальцами, углубляет поцелуй и разрывает его, прикладываясь лбом к её лбу. — Привет, — шепчет он, поглаживая нижнюю губу большим пальцем. — Здравствуй, — шепчет она, оглаживая ладонями мерно вздымающуюся грудь. — Иди в душ, надо обработать всё, что ты сегодня принёс. — Пустяки. — отмахивается Леон, морщась от боли. — Никаких «пустяки», иди. Я приготовила чистую одежду. — И не вздумаю одеваться, мисс Эшкрофт. — Как скажете, мистер Кеннеди, — Грейс целует его в лоб, еле-дотягиваясь, и заговорщически шепчет. — А если вы будете послушным, я щедро вас отблагодарю. Леон наклоняет голову, ухмыляясь, и просвистывает. Будто ему двадцать. Грейс открывает для него дверь в ванную, прислоняясь к косяку, и слегка обнажает полоску из белого кружева на бедре. Леон медленно проходит внутрь, одаривая её взглядом, от которого мурашки бегут по коже, и на дне его зрачков она замечает то самое — удивление и интерес. Слава богам, он молчит. Когда дверь за ним закрывается, Грейс шумно выдыхает, заправляя непослушные волосы за уши, и глупо улыбается своей первой победе. Кажется, это не так страшно, как она думала.***
Ну, конечно, он игнорирует одежду. Леон появляется на кухне удивительно обновлённым, чистым и обезоруживающе красивым — с полотенцем на бёдрах. Его кожа блестит влагой в мягком свете настенных ламп, рельеф мышц выглядит ещё более четким, чем она запомнила. А ещё он весь в гематомах и порезах, от шеи до пояса, и ниже тоже, наверняка. Просто Грейс все еще смущается опускать взгляд на косые мышцы. И во всем этом хаосе ран и боевых шрамов неизменным остаётся лишь одно: Леон Кеннеди — чертовски привлекательный мужчина. Её мужчина. По крайней мере до утра. До следующей миссии. Сейчас он её, и Грейс обо всём позаботится. — Поешь, пожалуйста. Остальное потом. — Даже твой красивый костюмчик? Острота его языка (как всегда) заставляет ее покраснеть, и Грейс сглатывает, пряча смущение за поучительным тоном: — Я не разговариваю с голодными мужчинами. Приятного аппетита. Леон бесшумно опускается на стул, но дрожащие мышцы все же выдают его измотанность. Укол жалости и щемящей нежности заставляет её быстро чмокнуть его в лоб — Леон ненавидит показывать слабость, равно как и вызывать её. И ещё этот жест слишком личный: Грейс все ещё ходит по краю, когда не знает, как он примет что угодно, что можно назвать словом «личное». Она ставит перед мужчиной тарелку со стейком, прожаренным так, как он любит. Леон втягивает носом аромат и качает головой, прикрывая глаза: — Я сам себе завидую. Ты ела? Всегда спрашивает. Грейс смеется, садясь напротив: — Ага. В то время, когда ужинают нормальные люди. — Умница. Грейс читала, что мужчины занимаются сексом так же, как едят. Леон Кеннеди ест жадно, не отвлекаясь, с удовольствием, не теряя грации в движении. Он расправляется с едой за считаные секунды, и Грейс молча кладёт перед ним вторую порцию. Мужчина ловит её кисть и крепко целует тыльную сторону ладони, прежде чем приканчивает и вторую тарелку. Откидывается на стуле, разминая плечи, и Грейс облизывает взглядом натяжение мышц. — Наелся? — Когда ты рядом, я всегда голоден. Леон смотрит с легким вызовом, ведёт двумя пальцами по столу, рисуя пару маленьких кругов. Грейс закусывает губу, представляя на деревянной поверхности свои раскинутые бёдра. Чертов провокатор. Но он всё ещё покалеченный и уставший. Надо прийти в себя и начать соображать. — Отлично. Теперь давай тебя обработаем. — Глупости, пара царапин. — Хей, это не предложение. Пошли в спальню… И без твоих шуточек! — Да, мисс. Грейс берёт его за руку и ведёт за собой. В коридоре он порывается прижать её к стене, чуть задирая подол длинного халата, но Грейс упрямо не даёт ему сломить её решимость. Хотя внутри все плавится от стеснения и желания, Леон все еще ранен, и забота об этом уставшем мужчине перекрывает любые потребности в её голове. Она сажает его на край кровати, зажигает торшер и достаёт аптечку. В его сутулой посадке есть что-то домашнее, расслабленное. Леон закатывает глаза, когда она принимается осматривать его, ощупывая каждый сантиметр. Но терпеливо ждёт. Сжимает челюсть, если болит, молча поворачивается, как ей нужно, пока Грейс втирает мазь от гематом, вынимает пинцетом пару заноз из царапин на ребре — он объясняет, что прошиб собой стену в каком-то сарае — и прижигает мелкие порезы спиртом. Она лечила его уже не в первый раз, но он все равно закатывает глаза на её заботу: — Ну мне не пять лет, девочка моя, — протестующе заявляет, когда она дует на особенно большой порез. — Повторяй «девочка моя» почаще, и я всегда буду помнить, что ты вдвое старше меня, — парирует Грейс, колдуя над его прессом. — Почти всё. Это, конечно, капля в море, но лучше, чем ничего, да? Леон хрипло смеется, но когда Грейс присаживается на колени, чтобы осмотреть его многострадальные ноги, вмиг становится серьезным и поднимает ее за предплечья легким рывком. Из-за их разницы в росте ему даже не нужно вставать для этого: — Так, это уже слишком. Я не позволю тебе кланяться мне в ноги. — Да я не… — Брось это, иди ко мне, давай снимем этот халат, я его испачкал. Позволь мне попросить прощения, как тебе нравится… Леон привлекает её ближе, разведя свои колени, и целует шелк на её груди, животе, пока ладони подбираются к поясу халата. Грейс млеет, но красное марево в ее сознании проясняет четкая мысль — сегодня его ночь. И она покажет, как много всего может ему дать. Грейс мягко отстраняет его руки, делая шаг назад. Леон вопросительно смотрит исподлобья, облизывая пересохшие губы. Кадык ходит ходуном, но он смиренен и ждёт с прищуром. И очаровательной морщинкой меж бровей. Как всегда, джентельмен. Её голос тихий, мягкий, не очень уверенный, но искренний: — Нет, Леон, не так. Пожалуйста, дай мне побыть главной. — Ты всегда главная. За тобой последнее слово, помнишь? — Хватит шуток. Сегодня я доставлю тебе удовольствие, а ты примешь. Как хороший мальчик. — Грейс произносит последнюю фразу так властно, как может, но не сдерживается и добавляет шёпотом, прикусывая губу, — Можно? Проходит тягучая, сладкая секунда, в которую воздух в комнате превращается в патоку, прежде чем он произносит свою любимую фразу: — Тебе можно всё, что угодно. Это поле для возможностей её восхищает, равно как и повергает в ужас. Грейс застывает на мгновение, вновь чувствуя себя той девственницей, которую Леон учил целоваться. Она натянуто улыбается, храбрится, потому что не хочет вновь повторять старый сценарий, и судорожно пытается развязать пояс халата. Тонкий шелк затянут туго, пальцы не слушаются, и она чувствует себя нелепо. Нелепо, несуразно и просто… беспомощно. И здесь Леон понимает её лучше, чем она сама: — Ты волнуешься, боишься сделать не так. Но тебе не нужно быть кем-то другим, Грейс. Будь собой. Ты уже все делаешь правильно. Подойди. Она делает шаг к нему, и Леон мягко накрывает её кулачки своими грубыми большими ладонями, нежными только с ней. Он помогает ей развязать пояс, целует в открывшуюся полоску кожи под грудью и демонстративно поднимает руки, показывая, что она здесь решает. Ох, мамочки… Грейс вновь отступает и не дает себе времени на сомнения, медленно стягивая халат с острых плеч. Шелк плавно скользит по коже, спадая на пол, и она остается перед ним в белье. Молочное кружево — тонкое, изящное — едва скрывает все секреты ее тела, она прекрасно знает. Но то, как Леон хрипло выдыхает, как пожирает ее глазами, стискивая руками края одеяла, заставляет её вновь ощутить прилив того самого ощущения — она желанна. — Такая красивая. Грейс подавляет в себе облегченную улыбку, стараясь оставаться собранной. Его слова лижут кожу и плавят тягучее желание внизу живота. Хрипотца его голоса — как спусковой крючок. Он гипнотический, обволакивающий, манящий. Дарящий смелость. И Грейс делает то, что кажется ей правильным. Поддается секундной решимости. Чуть прикрывает глаза и дразнит так, как давно хотела. Как ей кажется правильным. Удерживая зрительный контакт. Грейс медленно ведет пальцами по тонким лямкам лифа, задевая ногтями кружевную оборку, проходится по соскам, судорожно вдыхая, и ведёт вниз к поясу от подвязок. Проходится по нему плавной линией, и Леон облизывает глазами ленты, спускающиеся к её ляшкам. Их обвивают две полоски тонкого кружева, и мужчина откровенно ест бледность бёдер глазами. Грейс скользит ладонью по животу, доходит до кромки трусиков и замирает, не решаясь играть в это дальше. Пока это… слишком. Плавно, как только может, она поднимается к лицу и проводит пальцами по шее, чуть поднимая подбородок. Почти придушивая себя, как иногда делает он. Может, она осмелеет и покажет ему большее когда-нибудь потом. Обязательно. Потому что Леон, жадно ловящий каждое движение, заставляет её чувствовать себя исключительной. Его взгляд тяжелый, темный, он дышит глубоко и шумно, а полотенце едва-прикрывает его возбуждение. Он в забытье проходится языком по губам, хрипя: — Хочу тебя коснуться. Грейс медленно мотает головой в отрицании, потому что прекрасно знает, что потеряет голову и волю, как только позволит ему. Она изо всех сил старается звучать спокойно, но выходит строго и тихо: — Позже. Моя очередь. Сиди смирно. — Слушаюсь. Леон покорно склоняет голову, кивая, и тяжело сглатывает. По спине бегут мурашки. Он её слушается. Грейс хочет пройти к комоду дразнящей походкой, но колени предательски подрагивают. На ватных ногах она обходит кровать, краем глаза замечая, что он поворачивает голову ей вслед. И хрипло выдыхает, кажется, от её вида. В этом сочетаются внимательность агента и жадность любовника. Она достает из ящика стеклянный флакончик. Он быстро греется в ладонях, и Грейс чуть сжимает стекло в руках в попытках себя успокоить. Вжимает рельеф бутылочки в кожу. Она делает пару вдохов и выдохов, пытаясь оставаться неслышной, и поворачивается. Засматривается на мощную спину Кеннеди, послушно сидящего на краю кровати. Желание прикоснуться к нему подталкивает её, делает смелее, и Грейс мягко опускается на одеяло и забирается на кровать с ногами. Садится за ним, опуская бёдра на пятки, устраиваяется поудобнее и облизывает губы в страхе и предвкушении. Слава богу, он этого не видит. Грейс ведёт носом меж его лопаток, чертит линию до основания шеи и шепчет на ухо, зарываясь руками в мягкие волосы: — Хочу о тебе позаботиться, Леон. Ты позволишь? И прикусывает мочку, оставляя поцелуи за ухом, как всегда делает он. Вдыхает запах его кожи после душа, смешанной с мёдом и чем-то непередаваемым, пахнущим силой. Леон шумно втягивает воздух, сжимая в руках одеяло, и чуть откидывает голову в попытках поцеловать её. Но Грейс мягко отстраняется, не оставив ему шанса, и дразняще шепчет «но-но-но». Она боится показаться ему нелепой, но едва улавливает его глубокую, тихую усмешку, полную чего-то восхищенного: — Отличная ученица… Грейс откупоривает флакон и льет немного на ладонь. Масло пахнет амброй и сандалом. Руки дрожат, но она сосредоточена до предела, медленно разогревая их. Когда её ладони — крошечные на фоне его мощной спины — касаются лопаток, его мышцы мгновенно реагируют, перекатываются под её пальцами. Грейс, завороженная этим, аккуратно ведет по дельтам, не нажимая слишком сильно — спина хранит остатки миссии, и Грейс уж точно не желает ему боли. Только удовольствия. Леон издает тихий, хриплый стон, полный облегчения, и роняет голову вперёд. В груди колит мысль, что он изголодался по простому теплу, не привык к ласке — лишь к грубости. Запах масла смешивается с ароматом его кожи, окутывает их сладкой дымкой, и Грейс кружит голову эта смесь. Она смелеет, проходясь по мощным плечам, скользит от затылка к пояснице и обратно, пробует нажимать чуть сильнее, менять скорость и темп. Ей нравится-нравится-нравится ощущать под пальцами его твёрдость, плавящееся тепло, нравится его тело, высеченное годами боя и жертв во имя спасения. Шрамы. Нравится весь он. Грейс обретает твёрдость в движениях, проходится по лопаткам ногтями, и Леона едва заметно выгибает от этого прикосновения. Он вздрагивает, низко выдыхая «ооох», и вращает плечами в немой просьбе повторить ласку. Вот оно — слабое место. Грейс переполняет восторг от того, что она угадывает его потребность, что угождает, и она жарко шепчет, не думая о смысле сказанного, выводя ногтями узоры вдоль позвоночника: — Такой красивый, сильный, большой… Такой уставший… Хочу сделать тебе приятно… — Ох, да, Грейс, ты умница. Моя девочка… Моя девочка. То, что она не может заглянуть ему в глаза — проклятье и благословение. Грейс добавляет на ладони ещё масла и ныряет ладонями ему под руки, медленно ведёт по мерно вздымающимся ребрам, приникая к его спине всем телом: Леон такой крупный для неё, что иначе ей не дотянуться. От него пахнет возбуждением и мощью. Она чувствует напряжение его груди под пальцами, прокладывает маршрут по раненной коже, по памяти избегая поврежденных участков. Приникает щекой к его лопатке, легкими поцелуями осыпая трапецию. Его тепло, запах, близость успокаивают её, делают увереннее и неторопливее. Под её руками Леон становится непривычно податливым, его тело постепенно расслабляются, хриплое дыхание выдаёт погружение в процесс. Грейс хочется оставить его голову пустой, стереть морщинку меж бровей, снять тяготу с железа мышц. И поселить в нем хаос, подчиняющийся лишь ей. Она выдыхает в горячую кожу, набираясь решимости, и прикусывает его лопатку, ведя рукой вниз по напряженному торсу. Считая ногтями каждый кубик. Там, где заканчивается кожа и начинается грубая ткань полотенца, она медлит лишь секунду, делая судорожный вдох. Дрожащая ладонь скользит под полотенце и обхватывает его длину — твёрдую, жаркую, пульсирующую. Они оба выдыхают со стоном. — О, Грейс, блять… Его голос полон благоговения. Леон сильнее откидывает голову, роняя ругательства одно за другим, и сжимает матрас до скрипа. Его утробное рычание отдается в ней вибрацией, когда она обхватывает головку кулачком, плавно массируя. Медленно, нерешительно, на ощупь, вкладывая в каждое движение острое желание дать ему всё, что она может. Масло позволяет ей скользить по нему мягко и горячо, и липкие, обличающие звуки её движений сводят с ума. Леон Кеннеди млеет под её руками, покорный и жаждущий. Это похоже на обряд поклонения, в запахе тёплого масла чудится ладан. Из-за того, что она не может видеть мужчину, воображение дорисовывает всё само: его широкую грудь, блики на дрожащем торсе, напряженную шею. Это заводит её саму постыдно быстро. Леон необъятный по сравнению с ней, и Грейс не может дотянуться до члена обеими руками, поэтому вторая ладонь прожимает мышцы дрожащего живота. Прижимая ближе, выплавляя в себя. Сливаясь. Она чуть смелеет и надавливает сильнее, продолжая ласкать его длину рукой. Сжатый кулачок начинает круговые движения вверх-вниз, постепенно увеличивая амплитуду. Мужчина шипит сквозь сжатые зубы и тянется руками назад, впивается ладонями в её бёдра, притягивая к себе ещё ближе. Будто ищет опору в нарастающем удовольствии. От его пальцев наверняка останутся следы, но та жадность, с которой он терзает кожу, не оставляет места для сопротивления. Он всегда был с ней аккуратным. То, как он не контролирует себя сейчас, равно для неё призовому кубку. Грейс чувствует под ладонью, как он твердеет ещё сильнее, пульсирует и подчиняется её ритму. Прижатая к нему до предела, она впитывает перекат каждого мускула под кожей, каждый вдох и спазм, пронзающий его тело. Запоздало в одурманенную голову приходит мысль, что она может делать это слишком интенсивно, делать больно или неверно, и она спрашивает, шепчет в услужливо откинутую шею: — Я все делаю правильно? Тебе… Тебе хорошо? — Ох, блять, очень хорошо… — Леон опускает на её кулачок свою ладонь, горячую и широкую, и чуть меняет её темп, делая нажим сильнее. — Вот так, да, ох, умница… Его тон с менторского становится сбившимся, низким и голодным, он возвращает ладонь на её бедро и сжимает сильнее, оставляя на ней блеск масла. Кажется, он в мгновении от того, чтобы навалиться на неё всем своим весом. Власть пьянит и восхищает её, она впервые видит Леона настолько открытым и забывающимся. Желание довести его до края и увидеть каждую секунду его капитуляции горит в солнечном сплетении, и Грейс медленно останавливается, прикосновения переходят с интенсивных на лёгкие и невесомые, и она слышит его сдавленный шепот: — Играешься? Грейс качает головой, приподнимаясь и оставляя широкий мазок языка от основания шеи до уха — она чувствует себя голодной кошкой, жаждущей сливок. Леона ведёт от этого, он свистяще выдыхает и сжимает кулаки. Делает над собой усилие, сдерживаясь. Доверяя. На дрожащих от напряжения и возбуждения ногах Грейс соскальзывает с кровати на пушистый ковёр. В голове что-то щелкает, и она подползает к Леону на четвереньках, жадно хватая ртом воздух. Эта выходка — ещё одна маленькая победа. Она садится меж его разведенных ног и, наконец, смотрит. Ох, господи боже… Он прекрасен. Леон возвышается над ней, тяжело дышащий и возбужденный. Грудь вздымается и блестит от масла, руки с дорожками вен напряжены, размах плеч делает его похожим на Атланта. Веки чуть опущены, челка закрывает часть лица. А взгляд… Тёмный, разморённый и полный обожания. Полотенце, сбитое и ненужное, обнажает напряженный пресс. И — Грейс краснеет, даже мысленно произнося это — стоящий член, огромный и пульсирующий, с бликами на венах, жаждущий. Грейс понятия не имеет о каноничных понятиях в отношении членов, но член Леона Скотта Кеннеди красив, как и он сам, и вызывает в ней безумный голод. Рот непроизвольно наполняется слюной. Она смотрит на мужчину снизу, не решаясь исполнить желаемое, потому что теряется перед ним. Он пожирает всю ее глазами — пропитанное маслом кружево, бледность бёдер, соски под тонким лифом. Шумно сглатывает и зажмуривается на мгновение. К её ликованию, он явно делает над собой усилие, чтобы собрать слова в предложение: — Ты решила убить меня наповал, да? — от его хриплого голоса мурашки бегут по щекам к шее, и Грейс до боли закусывает губу, чтобы оставаться сконцентрированной. — Чего же ты хочешь, моя хорошая? Он же прекрасно знает. Знает её лучше, чем она себя знает. Просто зачем-то подталкивает озвучить это самой: — Хочу тебя… Во рту. Очень хочу. Но не знаю, как… В смысле, я много читала, и смотрела даже, но… Леон кивает, хрипло смеется и подаётся к ней, берет за подбородок и целует. В сплетении их языков вкус возбуждения, горячая влажность и доверие. Леон не торопится, целуя её властно, но осторожно, будто уступая. Замедляется и отдаёт ей поводья. А ей хочется, о, Господи, так хочется его язык. Грейс смелеет и сама задаёт тон, целует сильнее и глубже, забывается в беспамятстве стонет в его рот, царапая шею. Ей нравится чувствовать, как он поддается и подчиняется её ритму. Она отстраняется, чтобы отдышаться, и Леон смотрит с теплом, вселяющим уверенность: — Видишь? Вот так ты можешь. Ты уже знаешь, как тебе хочется. Черт. Вау… Но она же… — А как… Как хочется тебе? У тебя же есть какие-то… Предпочтения. Боже, да конечно, есть. Просто я их не знаю. И не умею. Леон вздыхает и гладит её по щеке, садясь прямо. Грейс сто раз успевает мысленно дать себе пощечину, потому что все испортила, и он нянчится с ней вместо того, чтобы получать удовольствие. Чтобы быть с кем-то опытным, кто может стать равным. Но слова мужчины выжигают эти мысли из её сознания, оставляя лишь пепел: — Мне хочется, чтобы ты не думала. В хорошем сексе голова пустая. Мне нравится, когда ты делаешь так, как чувствуешь. Ей хочется зацеловать его с ног до головы, обнять и никогда не отпускать за то, какой он. А ещё хочется потрогать. И Грейс трогает. Она медленно ведёт руками от разведённых коленей к мощным бёдрам. С такого ракурса Леон кажется ей ещё более огромным, и коснуться хочется каждого участка кожи. Грейс проминает пальцами внутреннюю поверхность бёдер, чувствуя под пальцами узлы мышц и рубцы шрамов. Она разминает его неторопливо и изучающе, так, как ей хочется, и подаётся вперёд, целуя и прикусывая кожу. Леон роняет что-то вроде «ууууф», ноги напрягаются под ней, пресс проступает отчетливее. Как ей это нравится. Она прокладывает губами дорожку до паха, словно пытаясь съесть его, объять целиком, и невольно постанывает от этого в горячую кожу. Останавливается, поднимая на него шальные глаза, и то, как он смотрит на неё — жадно и тяжело — заставляет её обхватить член обеими руками и взять в рот. — Ох, блять… Он горячий, пульсирующий и большой. Грейс прячет зубы и обводит головку языком по кругу, пробуя. Леон Скотт Кеннеди на вкус как мёд, сила и возбуждение — стучащее в висках, плавящее щеки, заставляющее ее выгибаться и брать усерднее. Ее руки начинают двигаться в такт со ртом, она пытается дышать и не запутаться в движениях, и это сложно, но так ей нравится. Она чувствует языком каждую вену, кровь, бурлящую в нем, чувствует его твердость и жар. Леон запутывается рукой в её волосах, убирает их от лица, гладит, совсем не давя, обводит щеку большим пальцем. Грейс зажмурена, но сквозь стыд проступает желание посмотреть на него. Она поднимает глаза, не выпуская член изо рта, и они оба стонут, сталкиваясь взглядами — он в закушенный кулак, а она в его горячую длину. — Грейс, черт возьми, где ты это… Ох, да, умница, моя умница… О, боже, это она делает с ним. Это обескураживает, даёт в голову ярче любого алкоголя. Грейс вновь зажмуривается, не в силах выдержать власти и покорности, одновременно плещущихся в глазах мужчины. Так медленно, как только способна, она опускается головой ниже, постепенно вбирая глубже. Язык кружит в неторопливом, смазанном ритме, впитывая, запоминая рельеф. Слюна постыдно стекает по подбородку, хлюпает под её ртом и руками, скользит вместе с маслом по нему так обличающе и громко. Прежняя она бы покраснела от этого, но то, как Леон, всегда суровый и собранный, рычит сквозь сжатые зубы, стирает эти мысли к черту. Комната полна музыки — его хриплых стонов, её сбитого дыхания и влаги, обволакивающей и густой. Грейс вкусно, много и до трясущихся бёдер сладко вбирать его дюйм за дюймом. Она начинает плавно двигать головой вверх-вниз, втягивая щеки, и Леон содрогается всем телом, против воли подаваясь к ней бедрами. Она давится с непривычки, но продолжает, ни на секунду не желая отрываться. Делает глубокий вдох, зажмуривается и расслабляет горло, насколько способна. И берет его полностью. У неё получается не сразу — он огромный и твёрдый, и Грейс упорно ищет угол, под которым сможет взять его целиком. Она чувствует слезы на щеках, начинает задыхаться, но ей плевать — ведь когда она, наконец, насаживается на него до предела, вбирая в горло, Леон сжимает ее волосы и стонет так несдержанно и протяжно, что тяжелая пульсация бьет по её нервным окончаниям. Как лавина. Она вновь закашливается, и Леон тянет её голову наверх, отодвигая, и берет за подбородок. Она выпускает его изо рта, судорожно хватая ртом воздух, и глупо улыбается, пока слюна нитями стекает с подбородка. Он ведёт по влажности кожи большим пальцем. Она втягивает его в рот, и в голове нет ни единой мысли, кроме как ещё-ещё-ещё — Охуеть, Грейс… Просто, блять… — он пытается отдышаться, и Грейс готова пищать от восторга, потому что никогда его таким не видела. Он шумно сглатывает и заглядывает ей в глаза. — Ох, пожалуйста, аккуратно. Не нужно убиваться ради… Грейс не дослуживает, снова вбирая член в рот, и засасывает головку. Леон свистяще матерится и откидывается на локоть, вновь вздрагивая. Грейс вспоминает, как нужно, и опускается на его член до горла короткими быстрыми толчками, привыкая. Желая научиться держать его во влажной тесноте столько, сколько это вообще возможно. Руки ласкают его бедра, помогают ей брать глубже, и больше не дрожат — теперь её руки доводят его до исступления. Грейс находит ритм, позволяющий ей чередовать ласки языком, руками, скольжение в горло и втягивание щек. Этот ритм тягучий и мерный, такой, от которого рука Леона в её волосах сжимается сильнее. Ей хочется дать ему больше, сильнее, ярче, и Грейс находит его ладонь, надавливая ей на свой затылок. Прося. Леон противится, не давая ей опустить себя ниже, и спрашивает хрипло и коротко: — Уверена? Он даже сейчас думает о ней. Вместо ответа Грейс, опьяненная своим триумфом, протяжно стонет с ним во рту, так просяще, как только может. И Леон сдается, мягко задавая ей темп. Его рука давит плавно, но сильно, и ей хочется-нужно-необходимо быть для него такой. Раскрепощенной, отдающей, доводящей. Леон каким-то неуловимым образом чувствует, когда ей нужна передышка, ослабляет напор, нежно оглаживает макушку, а потом вновь властно опускает на себя, и она касается носом его лобка. Господи Боже, она умеет так?.. Это похоже на американские горки, когда восторг смешивается с полётом, ёкающем в солнечном сплетении. Она чувствует его пульсацию, постепенно усиливающуюся на её губах. Мужчина непроизвольно подаётся навстречу влажности её рта, рычит сквозь сжатые зубы, бормочет между резкими вздохами: — Моя хорошая девочка, вот так, да, так стараешься, у тебя так хорошо получается… Так глубоко… Моя умница… От того, как сильно у этого властного сурового мужчины развязывается язык, адреналин даёт в голову. Грейс задыхается, стонет с ним в унисон, теряясь в потоке горячего члена на языке, тяжести руки на затылке, своего собственного возбуждения, волнами отдающего в каждой клеточке тела. Слюни текут по горлу, лицу, следы градом катятся по щекам, и рука Леона сжимает затылок в останавливающем предупреждении: — Твою мать, Грейс, я сейчас… Она глубоко вдыхает, насаживаясь так глубоко, как только может, и горло сокращается вокруг его члена. И он кончает. Леон Скотт Кеннеди кончает от её рта. Пульсирует внутри неё, спазмами скручиваются его мышцы, он стонет низко и хрипло, содрогаясь всем телом. Грейс чувствует, как сперма стекает по горлу, чуть подается назад, чтобы не закашляться, и кружит по нему языком, выпивая до капли. Его вкус горьковатый, соленый, и она поглощает его в забытье, в трансе, пока мужчина не начинает подрагивать, видимо, от переизбытка, и мягко отстраняет её от себя. Она не понимает буквально ничего. Кроме того, что она заставила его кончить. Ликование заполняет легкие и колотится под ребрами. Грейс откидывается назад, дыша часто и тяжело, откашливается и лижет свои пальцы, размазывает слюну по коже, моргает и жмурится в попытках очнуться. Она будто вся из ваты, мягкая и легкая, чувствует себя собой и кем-то другим одновременно. Это грязно, вязко, горячо, а ещё это победа. Она едва может сделать что-то, когда Леон подхватывает её и усаживает сверху, держа крепкой хваткой — иначе она свалилась бы, и ей было бы плевать. Потому что сознание все еще плывет, как после собственной разрядки. Будто под гипнозом. Грейс чувствует кожей его глубокое дыхание, остаточную дрожь в мышцах, жар тела. Леон пахнет сандалом, потом и оргазмом. Она запоздало вспоминает, что читала, что мужчины не любят целоваться после минета. Но Леон притягивает её за щеку и жадно вылизывает её рот, уставший и податливый, и этот поцелуй — благодарность. Восхищение. Он гладит её лицо, бёдра, спину, волосы, его движения непривычно беспорядочные. Кажется, она разбудила в нем хаос. Грейс устало улыбается в поцелуй, и Леон шепчет ей в губы, поглаживая по голове. Его голос становится спокойнее, напряжение перемешивается с нежностью: — Ты великолепна. Но когда я смогу нормально соображать, мы поговорим об опасности задохнуться с членом во рту, — Грейс хочет что-то возразить, но Леон не даёт закончить. — А пока моей хорошей девочке тоже нужно дать кончить, да? Грейс хочет запротестовать, хочет сказать, что это его время для удовольствия. Что ей с головой хватает того, что она чувствует сейчас. Но рука Леона на её груди не терпит возражений. Она медленно улетает. — Это бельё на тебе… Сводишь меня с ума. Шепчет в шею, лижет, целует, кусает от уха до плеча, пока руки выкручивают соски под кружевом. Будто мстит. Мысли мгновенно покидают голову, и на Грейс внезапно сваливается ощущение собственного тела. Безумно чувствительного и возбужденного. Ощущения кажутся острыми, почти болезненными, обрушиваются лавиной. Леон оттягивает её пояс и легонько щелкает им по животу. Хлестко и точно. Грейс вздрагивает и прогибается на нем, ток бежит от обжигающей полосы вниз и вверх, по всему телу, и она дрожит, удерживаемая его крепкими руками. Когда его ладонь пробирается в белье, наконец касаясь там, где влажно и горячо, она вскрикивает, утыкаясь в основание мужской шеи. Леон выводит на клиторе несколько дразнящих кругов, лёгких, жарящих, но от пустоты в себе Грейс хочется заплакать, и она просит в бреду: — Леон, пожалуйста… Внутри… Я… Пальцы… — Какая ты мокрая, моя маленькая. Так вежливо просишь, правда? И он входит в неё пальцами, сразу сгибая так правильно, что у неё из глаз искры сыпятся. Он начинает медленно толкаться в неё, пока большой палец усиливает нажим, рисуя круги на клиторе, и это скольжение одновременно избыточное и недостаточное. Она хнычет, скулит, не в силах сомкнуть губы в просьбе, сама не понимая, какой, и Леон издевается, хрипло шепчет на ухо: — Что случилось? Чем я могу угодить моей девочке? Ток проходит по позвоночнику, её трясет на его пальцах, сжимает и скручивает, и она просит сбивчиво, умоляюще: — Сильнее… Он оттягивает её голову второй рукой, обрушивая губы на грудь в пропитавшемся маслом кружеве, и добавляет третий палец. Входит грубо и резко, так, как ей хочется. Так, что она начинает плакать и кричать от заполненности, пульсировать и сжиматься на его руке, сильной и изводящей. Ощущения переваливают через край, и его ладонь с головы сползает ниже, притягивает её за заднюю часть шеи. Большой палец ложится под подбородком и давит, мешая дышать. Воздуха начинает не хватать, мышцы сокращаются сами собой, глаза закатываются, а спазмы от его пальцев ощущаются острее. Будто он имеет её всю, с ног до головы. Она почти отключается, пока он низким бархатом тянет: — Такая раскрытая, узкая, влажная для меня… Чувствуешь, как глубоко я трахаю тебя? Как хорошо и мокро двигаются в тебе мои пальцы? Как в тебе горячо и тесно? Не закрывай глаза, смотри на меня. Грейс хочет ответить «да, да, да», но может лишь хрипеть и хныкать. И сквозь слезы смотреть в глаза напротив, подёрнутые дымкой, хищные, полные обладания и темного, животного наслаждения. Обожания. Асфиксия почти настигает ее, когда Леон приказывает, делая самый сильный, идеальный толчок: — Кончай. Она задыхается. И кричит. Оргазм настигает её мощной волной, когда она на грани потери сознания. Грейс выгибается до боли, пульсирует на его пальцах, и Леон отнимает руку от горла, прижимая её голову к груди. Держит крепко, пока спазмы пронзают тело почти до боли. Жадный вдох продлевает спазмы, лишает рассудка. Кислород раскаляет кровь в венах. Это безумие, такое ослепительное, что она будто умирает, просыпается и снова умирает. Её колотит так, что Леон обхватывает её ещё сильнее, кладет подбородок на макушку и шепчет: — Умница. Держись, оставайся со мной. Я тебя не отпущу. Когда все заканчивается, она повисает на нем безвольной куклой. Тело ватное и тяжелое, дрожащее. Леон находит ее лицо и осыпает горящие щеки и лоб успокаивающими поцелуями. Убирает налипшие волосы. Он мягко переворачивает их, перекладывая Грейс на кровать, и дует на разгоряченную шею. Это, оказывается, было нужно ей так сильно. Леон опускается рядом и вглядывается в её лицо. Грейс сидится разлепить глаза, но они закрываются сами собой. Белье ощущается слишком грубым на чувствительной коже, и она едва потягивается, морщась в жалких попытках стянуть лямку лифа. Руки не слушаются. Леон усмехается, опускается рядом и аккуратно проскальзывает ей под спину ладонью. Грейс хочет возразить, что она вся в масле, слюне, что она вся мокрая, что сама потом снимет, но сил нет. Леон ловко щелкает застежками от верха и пояса. Стягивает лиф, затем аккуратно снимает с бёдер ленты и стягивает низ. У неё даже нет сил, чтобы почувствовать стеснение. Голое тело приносит непомерно сильное облегчение. Леон исчезает на минуту, а затем она выцепляет из темноты под веками стакан с водой. Он приподнимает её затылок, помогая выпить пару глотков, и Грейс понемногу оживает. Она приподнимается в локтях, инстинктивно тянется за стаканом и с жадностью выпивает его до дна. Еле держа в ослабевших пальцах. Прохлада воды возвращает ей ощущение реальности, и она шепчет Леону, сидящему рядом: — Спасибо… Её голос хриплый и тихий, горло саднит. Леон молча забирает стакан из рук и ложится рядом. Он осторожничает, смотрит на неё тем самым взглядом, каким всегда смотрел после секса. Взглядом я-боюсь-тебя-сломать. А она в ответ делает усилие и подползает к нему на дрожащих руках, ложится на грудь. Тоже, как всегда. Они молчат с минуту, пока Леон первым, что необычно, нарушает эту тишину: — Я хочу задать вопрос. Ого. — Пожалуйста. — Ты долго готовилась? Этот вопрос обезоруживает её, обличает и вгоняет в краску. Она чувствует себя ребёнком, играющим во взрослого. Грейс ждала любой реакции — и скорее молчаливой — чем такой. — Кхм… Ну, я немного покопалась в… В разных источниках. А что? — Если честно, меня обескуражил твой… Порыв. Грейс напрягается в его руках, потому что ветвей, куда может завести этот диалог, слишком много, и все они её пугают. Она сглатывает и спрашивает самое очевидное: — Это… Было плохо? Леон хрипло усмехается, и тепло разливается по телу. Это успокаивает. — Грейс, не говори глупости. Ты заставила меня потерять голову. Давно так сильно не забывался. Грейс улыбается, щеки сводит, а в груди расцветает ликование. Но лишь на секунду, потому что тон Леона становится холоднее и серьёзнее: — Но ты не думаешь о себе. Ни сейчас, ни вообще. И мне это не нравится. — Ч-что ты имеешь в виду? Заикание возвращается к ней, сигнализирует о тревоге, комочком оседающей в горле. Этот разговор начинает давить ей на виски. — Что ты готова была задохнуться, лишь бы мне было хорошо. Что штудировала интернет и порно в поисках техник горлового минета после двенадцатичасового рабочего дня. Что купила это белье, лишь бы мне угодить. Я прав? На что он намекает?.. — Леон, это не… — Стой. Я не мастер излагать мысли, ты знаешь, моя работа — шеи сворачивать. Но дай мне сказать. Грейс отрешенно кивает, мысленно радуясь, что лежит на его груди, избегая взгляда. Иначе она бы, наверняка, не выдержала того, что могла бы там увидеть. — Ты постоянно думаешь обо мне первее, чем о себе. О том, как бы сделать мне лучше, удобнее. Готовишь ужины, не спишь ночами. Теперь ещё и член мой научилась заглатывать по гланды. Ты слишком стараешься, Грейс. Я этого не стою. У тебя вся жизнь впереди, не нужно тратить её на старого агента, который не умеет ничего, кроме как бить и ломать. О, значит эта тема все-таки раскроется. Именно вот так. Грейс слушает его, не перебивая, пока шестеренки с бешеной скоростью вращаются в голове. Послеоргазменное марево застилает ее любимый процесс — анализ. Когда он заканчивает, Грейс пересиливает себя и садится сверху, игнорируя боль в мышцах. Теперь ей не страшно смотреть на него снизу вверх, и это ещё одна маленькая победа. Она испытывает злость вперемешку с щемящей нежностью. А ещё страх, делающий голос стальным. Она смело заглядывает в его опешившие глаза и говорит, преодолевая хриплость: — А сейчас, агент Кеннеди, закрой рот и слушай меня. Я готовлю тебе, жду тебя с работы и учусь делать тебе… приятно, потому что хочу. Хочу, чтобы ты был сытым, чтобы не болели твои синяки бесконечные, чтобы ты чувствовал себя дома. И хочу быть тебе равной в постели, хочу быть тебе партнером, а не принимающей стороной. Мне нравится учиться этому, узнавать тебя, а через тебя узнавать себя. И если ты так боишься, черт возьми, перестань пытаться контролировать и оберегать! Позволь мне выбирать, чего я хочу. А я хочу тебя, ясно? Он слушает её, сдвинув брови, и как только порывается открыть рот, она добавляет, почти крича, лишь бы он не сморозил что-то, что заставит её влепить ему по лицу: — И, да, мне понравилось задыхаться с твоим членом во рту! Она понимает, что выпалила, и замирает, прикладывая руки к лицу. Она мгновенно кажется себе грубой и резкой — такой, какой её не видел, наверное, никто. Все, сейчас он засмеет её и уйдет к чертовой матери, потому что она истерит, как девчонка из колледжа через дорогу. Так и будет. Но что-то в её жизни, слава богам, не меняется. И это он. Леон приподнимается к ней, отнимает руки от лица и просит посмотреть на него. Грейс открывает глаза, надеясь, что выглядит не слишком разъяренной. И одновременно с этим мечтает выглядеть устрашающе. Грозно. Чтоб он понял, какую чушь нёс. Леон смотрит на неё тепло, как рассветное солнце. Это удивительно контрастирует с серостью его глаз. Он произносит мягко и тихо: — Будь по-твоему. Что?.. — Ч-что? — Будь по-твоему. Но давай договоримся, что ты будешь менее усердна в своих действиях, а я буду в ответ более внимательным. И менее категоричным. Либеральным, если хочешь. — То есть, ты… Согласен? Все… Все нормально? Леон хрипло смеется, прижимая ее к себе и опускаясь обратно на кровать: — Все будет нормально, когда ты переедешь ко мне, а я заблокирую на твоем телефоне кое какой перечень сайтов, герой. Сердце Грейс пропускает удар, сжимается и тает. Она боится истолковать что-то не так, испортить момент, но слова сами слетают с языка: — Это значит, что мы… Мы… — Да. Что мы. Хочу, чтобы ты была рядом. В постели, за столом, на пробежке с утра. Везде. А ещё мне кажется, что в ФБР ты тратишь свой ум попусту. В ООБ очень нужны хорошие аналитики. А мне нужно, чтобы ты была под защитой. Грейс не верит своим ушам, и глупая шутка вырывается из неё непроизвольно: — Это вербовка? — Это сделка. Офис ООБ в десяти минутах от моего дома. А я собственник. Уж прости, как есть. Грейс хочет броситься на него и зацеловать, хочет показать, как сильно она счастлива от его предложения. Как много она чувствует. Но она лишь находит его руку и сжимает, поднося к губам и оставляя поцелуи на грубых костяшках. Как всегда делает он. Она засыпает в его руках, зная, что он не уснет, пока не убедится, что ей не снится кошмар. Засыпает неприлично счастливой. И теперь у них есть гораздо больше, чем завтра.
