Squirvus

Боль пришла раньше, чем сознание. Тупой, глухой удар в живот вырвал из темноты, и Джисон согнулся пополам, хватая ртом воздух, прежде чем даже понял, где находится. Легкие горели, желудок скрутило спазмом, и он закашлялся, чувствуя вкус вчерашней горечи на языке. — Вставай, в школу пора. Голос Минхо звучал сверху. Джисон поднял затуманенный взгляд и увидел его: стоял посреди комнаты, уже собранный, в темно-синей школьной форме, натянутой на еще влажное после душа тело. Рубашка прилипала к плечам, галстук затянут криво и съехал набок, но Минхо, кажется, это не волновало. Он смотрел на распластанного на полу омегу так, будто проверял, работает ли его, недавно купленная, вещь. Джисон попытался подняться, и тело ответило волной боли. Все ныло — челюсть, горло, поясница, низ живота. Каждое движение отзывалось тупой пульсацией. — Школа, господин? — Одевайся, я опаздываю, — Минхо кивнул на кучу ткани у двери. Джисон подошел, и пальцы нащупали тонкий кроп-топ — короткий, едва прикрывающий грудь, — и спортивные штаны. Самую большую и прикрывающую вещь из тех, что он когда-либо носил. Ткань была мягкой, но великоватой, штаны держались на бедрах чудом, а кроп-топ оставлял открытой полосу живота, на которой уже проступили синяки от вчерашних пальцев. Обуви не было. — Господин, — голос сорвался, — обувь… — Не нужна, — бросил Минхо и дернул поводок. — Пошли. Они вышли из дома, и утренний холод тут же впился в босые ступни. Джисон шел на ногах — Минхо не приказал опускаться на колени, и это было единственной милостью, которую он получил за все время. Или просто Минхо было лень тащить его волоком. Джисон старался не думать об этом, сосредоточившись на том, чтобы не отставать и не споткнуться. Школа оказалась большим серым зданием с высокими окнами и коваными воротами. Еще издалека Джисон услышал шум — тяжелый, вязкий гул, в котором смешивались крики, смех и ритмичные, влажные звуки. Шаг замедлился сам собой. — Быстрее, — Минхо дернул поводок, и ошейник впился в горло. Они вошли во двор, сначала Джисон не понял, что именно видит. Просто кучка людей у стены, движение, мелькание тел. А потом взгляд сфокусировался, и картинка сложилась в нечто, от чего кровь застыла в жилах. Трое альф в такой же школьной форме, как у Минхо, держали омегу. Один стоял сзади, входя в него размашистыми толчками, второй насаживал себя на его рот, третий сидел на корточках и наблюдал, лениво поглаживая свой член. Омега был без ошейника. Без метки. Без клейма. Его не продали. Он был свободен. Относительно. Джисон смотрел, как тело омеги дергается в такт движениям, как его лицо мокро от слез и слюны, как он пытается вырваться, но его держат крепко. Никто из проходящих мимо даже не обернулся. Это было нормой. Перевел взгляд дальше — еще одна пара у скамейки, где альфа раздвинул колени омеги, стоящей на четвереньках. Потом еще — у крыльца, где омега стоял на коленях, запрокинув голову, а двое альф использовали его рот по очереди. Всюду, куда ни посмотри, альфы брали омег — грубо, жадно, не скрываясь. У Джисона подкосились ноги. Если бы ошейник не держал, он бы упал. Потому что он вдруг понял: ошейник — это просто табличка «занято». Поводок дернулся вниз, и Джисон, повинуясь многолетней выучке, рухнул на колени. Трава была холодной и мокрой от росы, она тут же промочила штанины. Минхо не оглядываясь пошел вперед, волоча его за собой, и Джисон заковылял на коленях, чувствуя, как острые камешки впиваются в кожу, как холод пробирается под тонкую ткань штанов. Они миновали толпу глазеющих. Джисон опустил голову, смотрел в землю, но все равно чувствовал взгляды — скользкие, оценивающие, голодные. Кто-то свистнул, кто-то хмыкнул, кто-то сказал что-то про нового омегу, но слова тонули в шуме. Минхо сел на скамейку за столиком, закинул ногу на ногу и отпустил поводок. Джисон замер на коленях в траве, не поднимая глаз. Спина ныла, колени горели, но он боялся даже пошевелиться. — Минхо! — раздался голос, как узнал потом Джисон, Хёнджина, и к ним подошли двое. Джисон смотрел в траву, видел только край школьной формы и носки тяжелых ботинок. Альфы. Конечно, альфы. — О, а это что у тебя? — второй голос, более низкий, с насмешкой, принадлежал Чонину. — Мой новый омега, — голос Минхо был ленивым, довольным. — Брат вчера подарил. Настоящий, обученный. — Да ладно, покажи. Джисон почувствовал, как рука опустилась ему на макушку, сжала волосы и запрокинула голову. Он зажмурился от яркого солнца, а когда открыл глаза, увидел двух парней в школьной форме, стоящих напротив. Один — высокий, с длинными волосами, смотрел на него как на выставленный в витрине товар. Второй — ниже, с хитрой улыбкой и быстрыми глазами, облизнул губы. — Неплохо, — протянул высокий. — А лицо симпатичное. Дорого вышел? — Неважно, — Минхо отпустил волосы, и Джисон тут же опустил голову обратно. — Зато послушный. Вчера проверил — работает как часы. Парни заржали. Джисон чувствовал, как кровь приливает к щекам, как внутри все сжимается от стыда и страха. — Слушай, — голос Хенджина стал вкрадчивым, — а может, дашь попробовать? Ну, по-дружески. Тишина. Джисон затаил дыхание, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. Нет. Пожалуйста. Нет. — А почему нет, — голос Минхо был равнодушным. — Белка, иди сюда. Джисон не двинулся. Он слышал приказ, но ноги не слушались. В голове билась одна мысль: я принадлежу только ему. Только ему. Он не может меня отдавать. Не имеет права. — Белка, — голос Минхо стал жестче. — Я сказал, иди сюда. Джисон поднял голову. Минхо сидел, откинувшись на спинку скамейки, и смотрел на него с ленивым превосходством. Рядом стояли двое, ухмыляясь, и ждали. — Хозяин, — тонко, почти неслышно. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Хозяин, пожалуйста… не заставляйте меня. Внутри все оборвалось, когда он произнес эти слова. Он знал, что нельзя просить. Нельзя отказываться. Но он не мог. Не здесь, не на виду у всех, не перед этими парнями, которые смотрели на него как на кусок мяса. — Что? — Минхо наклонил голову, и в голосе появилась опасная нотка. — Я… я принадлежу только хозяину, — выдавил Джисон, и слезы, против воли, потекли по щекам. — Пожалуйста, не… Пощечина прилетела с такой силой, что голова мотнулась в сторону, и он рухнул на траву, не успев выставить руки. Земля ударила в плечо, в щеку, в ухо. Звон в голове заглушил все. А следом — удар пяткой ботинка в челюсть. Мир взорвался белым светом. Джисон почувствовал, как лопается губа, как теплая кровь заливает подбородок, как зубы скрежещут друг о друга. Он попытался сжаться, закрыть голову руками, но волосы уже горели огнем — Минхо схватил его за них, рывком поставил на колени и швырнул вперед, прямо между ног своего друга. — Не позорь меня, Белка. Джисон упал на четвереньки, уткнувшись лицом в траву. Перед его глазами были чужие ботинки, чужие штаны, расстегнутая ширинка. Откуда-то сверху донесся смех, и кто-то сказал: — Ну что, приятель, открывай рот. Джисон поднял глаза. На него смотрели сверху вниз, с нетерпением и жадностью. Он чувствовал запах чужого возбуждения, чужой власти. А сзади, на скамейке, сидел его хозяин. Губы дрожали, по подбородку текла кровь, смешиваясь со слезами. Джисон медленно разжал рот, потому что это было единственное, что он умел. Член вошел внутрь раньше, чем он успел сделать вдох. Толчок был резким, нетерпеливым — парень, которого звали, кажется, Хёнджин, уже давно ждал, и сейчас наверстывал упущенное. Головка уперлась в небо, и Джисон захлебнулся собственной слюной, смешанной с кровью из разбитой губы. Соленый вкус металла растекся по языку, смешиваясь с горьковатым привкусом чужой плоти. — Осторожнее, — лениво бросил Минхо откуда-то сверху. — Он у меня еще неопытный. — Ничего, научится, — голос Хёнджина был хриплым, срывающимся. Рука легла на затылок, сжала волосы и начала направлять, насаживать на член с ритмичной, безжалостной точностью. Каждый толчок отправлял головку в горло, вызывая рвотный спазм, и Джисон давился, пытаясь дышать носом, но нос тоже был забит чем-то липким — то ли кровью, то ли соплями, то ли слезами. Он не знал. Он вообще перестал понимать, что происходит с его телом. — Давай, работай языком, — велел Хёнджин, и его пальцы сильнее сжались на затылке. Джисон послушно облизал ствол, насколько мог, когда голова зафиксирована, а рот набит до предела. Язык метался по горячей коже, вылизывал уздечку, давился собственной кровью, которая все текла и текла из разбитой губы, смешиваясь со слюной и стекая по подбородку тонкими розовыми струйками. Он слышал, как над ним переговариваются, смеются, обсуждают его, будто его здесь нет. — А какой у него запах? — спросил Хёнджин, чуть склоняясь ниже над омегой. — Не могу учуять, или я это только после проявления смогу? — А? Не, он на подавителях, — равнодушно ответил Минхо. — Кстати, ты ходил в больницу? Что там с анализами? — Говорят есть небольшая вероятность, что он проявится бетой, — хихикнул где-то в стороне Чонин. — Полнейшая чушь. Если бы было так, отец давно бы его убил. Сынмин с ним работает, я многое слышал. — Ой, да идите вы оба нахер, — беззлобно прохрипел Хёнджин, ускоряя темп. Его бедра двигались все быстрее, и Джисон чувствовал, как член во рту твердеет, пульсирует, наливается тяжестью. Он попытался отстраниться, чтобы перевести дыхание, но рука на затылке держала крепко, не давая сделать ни миллиметра. Толчки стали глубже, жестче. Джисон чувствовал, как головка упирается в горло, как стенки сжимаются, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет, как темнеет в глазах от нехватки кислорода. Слюна, смешанная с кровью, хлюпала при каждом движении, заливая подбородок, шею, воротник топа. Он попытался вдохнуть, когда член на секунду вышел, но тут же вошел снова, и воздух застрял где-то в груди, не в силах прорваться. — Сейчас, сейчас, — пробормотал Хёнджин, и его бедра дрогнули. Горячая жидкость залила горло, и Джисон закашлялся, давясь, захлебываясь, чувствуя, как сперма смешивается с кровью и слюной, стекая в желудок, заливая дыхательные пути. Он попытался отстраниться, но тот держал его голову еще секунду, а когда наконец отпустил, Джисон рухнул на четвереньки, сотрясаясь в кашле, выплевывая на траву розовую пену. — Неплохо, — усмехнулся Хёнджин, заправляясь. — Хотя омега с параллели сосет лучше. — Теперь моя очередь, — отозвался Чонин, и его ботинки оказались прямо перед лицом Джисона. Джисон поднял голову. Сквозь пелену слез он видел, как Чонин расстегивает ширинку, как достает член — больше, чем у Хёнджина и Минхо. Он хотел сказать «нет», но язык не слушался, а сзади, на скамейке, сидел Минхо и прожигал затылок холодным, равнодушным взглядом. — Открывай, — велел Чонин. Джисон разжал рот. Губы были разбиты, опухли и почти не слушались. Кровь все еще сочилась из ранки, и когда член вошел, она смазала его, сделав скользким и липким. Чонин был грубее, чем Хёнджин. Он не стал церемониться — сразу вошел на всю глубину, и Джисон захлебнулся, забился, пытаясь оттолкнуть чужие бедра, но руки все еще были слабыми, непослушными. — Держи его, — бросил Чонин кому-то, и чьи-то руки схватили Джисона за плечи, прижали к земле. Он лежал на боку, уткнувшись затылком в траву, а сверху насаживались на его рот, используя как вещь. Джисон давился, задыхался, чувствовал, как легкие горят, как перед глазами плывут круги. Кровь из разбитой губы заливала подбородок, смешивалась со слюной, капала на землю. —Тебе надо будет поблагодарить моих друзей, за то, что они так хорошо использовали твой рот, — усмехнулся Минхо. — Понял, Белка? Белка. Это имя теперь принадлежало ему. Имя, которое дал хозяин. Имя, под которым он будет давиться чужими членами на глазах у всех желающих. Чонин двигался быстро, жестко, и Джисон уже не пытался дышать — просто ждал, когда это закончится. Сперма заливает горло, и его снова тошнит, но вырвать нечем, только сухие спазмы, от которых тело выгибается дугой. — Все, — Чонин вышел вытерев член о щеку, и Джисон рухнул лицом в траву, сотрясаясь в кашле. Он лежал, чувствуя, как по подбородку течет смесь слюны, спермы и крови, как трава колет щеку, как где-то над ним разговаривают, смеются, хлопают друг друга по плечам. — Неплохой экземпляр, Минхо. Завидно. — Сам такой возьми. — Денег нет. И отец не разрешает. — У-у-у, ну еще заплачь тут. Смех. Потом шаги — двое ушли. Остался только Минхо. Джисон не поднимал головы. — Встань, — голос Минхо звучал спокойно, но в этой спокойствии было что-то, от чего кровь стыла в жилах. Джисон попытался подняться, но ноги не слушались. Он встал на четвереньки, потом на колени, потом, шатаясь, поднялся на ноги. Перед глазами все плыло, мир качался. Он чувствовал вкус крови во рту, и каждый вдох отдавался болью в горле. — Посмотри на меня. Джисон поднял глаза. Минхо стоял перед ним, скрестив руки на груди, и смотрел сверху вниз. — Ты опозорил меня, — сказал Минхо, и каждое слово падало как камень. — Ты — моя вещь. Ты делаешь то, что я говорю. Ты понял? — Да, господин, — прошептал Джисон, и голос сорвался. — Ты посмел отказаться. Ты думаешь, у тебя есть на это право? Джисон молчал. Он знал, что нельзя оправдываться. Нельзя объяснять. Нельзя… — Я тебя спрашиваю, — Минхо сделал шаг вперед. — Нет, господин, — выдавил Джисон. — У омеги нет выбора. — Правильно. Нет. Первый удар пришелся в солнечное сплетение. Джисон согнулся пополам, хватая ртом воздух, но Минхо не дал упасть — схватил за волосы, выпрямил и ударил коленом в живот. Снова. И снова. Каждый удар выбивал остатки воздуха, заставлял его задыхаться, давиться собственной слюной, кровью, слезами. — Ты — моя вещь, — Минхо говорил спокойно, размеренно, будто читая лекцию. — Моя собственность. Ты принадлежишь мне. Мое слово — закон. Мое желание — приказ. Ты понял? — Да, — прохрипел Джисон, и Минхо ударил его по лицу. — «Да, господин», — поправил он. — Да, господин, — повторил Джисон, чувствуя, как кровь из носа заливает губы. — Ты понял, что если я скажу тебе сосать, ты будешь сосать? Любому. В любое время. В любом месте. Потому что ты моя шлюха. Ты понял? — Да, господин. — Повтори. — Омега — шлюха господина, — прошептал Джисон, и каждое слово резало горло острее ножа. Минхо отпустил его волосы, и Джисон рухнул на колени, не в силах больше стоять. Он сидел на земле, раскачиваясь, чувствуя, как кровь из носа капает на траву, как все тело горит от ударов, как где-то внутри, глубоко, что-то сломалось. То, что он пытался сохранить. То, что называлось когда-то «я». — Вставай, — Минхо дернул поводок, и Джисон поднялся, шатаясь. — У меня уроки. Для личных омег на занятиях места нет. Минхо потащил его через двор. Джисон спотыкался, падал, снова вставал, ошейник не давал упасть окончательно — душил, тянул, заставлял перебирать ногами. Они прошли мимо все тех же пар, тех же альф и омег, и никто даже не обернулся. Избитый омега на поводке — слишком обычное зрелище. Коридор был пустым — занятия уже начались. Минхо шел быстро, не оглядываясь, и Джисон едва поспевал за ним, чувствуя, как каждый шаг отдается болью во всем теле. Они остановились у ряда металлических шкафчиков. Минхо открыл один из них, пустой и тесный, и дернул поводок вниз. — Залезай. Внутри было темно, холодно, пахло металлом и чужими вещами. Он не влезет туда. Не поместится. — Быстро, — голос Минхо стал резче. Джисон опустился на четвереньки, втиснулся в тесное пространство, чувствуя, как холодный металл впивается в ребра, как ноги не помещаются, как голова упирается в верхнюю стенку. Минхо толкнул его внутрь, и Джисон сжался, подтянул колени к груди, вжался в стенку, пытаясь освободить место. — Хорошо, — Минхо закрыл дверцу, и Джисон услышал, как щелкнул замок. Темнота стала абсолютной. Теснота — невыносимой. Он сидел, скрючившись, чувствуя, как кровь из носа капает на колени, как все тело пульсирует болью, как воздух становится спертым, тяжелым, как в груди начинает саднить от каждого вдоха. — Сиди тихо, — донеслось сквозь металл. — Если кто-то услышит — мне же скажут. А мне не нужны проблемы. Шаги Минхо удалились, и в коридоре стало тихо. Джисон остался один. Он попытался подвинуться, но металл впивался в ребра с каждой попыткой. Он попытался вытянуть ноги — они уперлись в стенку. Он попытался опустить голову — подбородок коснулся колен. Пространства было ровно столько, чтобы существовать. Но не дышать. Не думать. Не чувствовать. Слезы текли сами. Он зажимал рот рукой, чтобы не всхлипнуть, и чувствовал на пальцах кровь, смешанную со слезами. Джисон закрыл глаза и попытался представить, что его нет. Что это происходит не с ним. Что он просто смотрит на себя со стороны — на скрюченное тело, на разбитое лицо, на ошейник, на котором еще даже не успели выгравировать имя. Попытался улыбнуться, но разбитые губы не слушались. Попытался вспомнить свое настоящее имя, надеясь, что оно вернет ему человечность. Хан Джисон. Но даже это имя теперь казалось чужим. Как будто оно принадлежало кому-то другому, кто умер очень давно, в другой жизни. Темнота сгущалась, и Джисон перестал чувствовать боль. Или она стала частью него, настолько привычной, что перестала замечаться. Он сидел, прислонившись головой к холодному металлу, и ждал. Чего — он не знал. Окончания уроков. Окончания дня. Окончания этой жизни. Он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя. Потому что в темноте не было видно разбитого лица. В темноте не было стыда. В темноте можно было притвориться, что тебя не существует. А если тебя не существует, то и не может быть больно.

⛓️⛓️⛓️

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, весь день. В темноте время теряло смысл, растягиваясь в бесконечную, липкую ленту, в которой не было ничего. Несколько раз он терял сознание. Или проваливался в какой-то тягучий, беспамятный сон, из которого его вырывало то спазмом в горле, то судорогой в затекших ногах. Очнувшись, он снова чувствовал холод металла, впивающегося в ребра, и вкус крови, засохшей на губах. Он пытался пошевелиться, но места не было даже для того, чтобы сменить позу. Оставалось только сидеть, сжавшись в комок, и ждать. Когда дверца шкафчика открылась, свет ударил по глазам, и Джисон зажмурился, чувствуя, как даже сквозь веки режет сетчатку. Чьи-то руки схватили его за плечи, вытащили наружу, и он повис, не в силах стоять. — О, живой, — голос Минхо прозвучал откуда-то сверху, равнодушно. Джисона куда-то несли. Он не видел куда — глаза отказывались открываться, веки были тяжелыми, будто налитыми свинцом. Он чувствовал только, что его тело перекладывают, что холод сменяется теплом, что запах металла и пыли уходит, сменяясь чем-то знакомым. Очнулся на полу. На холодном, твердом полу, который он узнал по боли в коленях. Глаза открывались с трудом, мир был размытым, плывущим. В комнате никого не было. Джисон лежал на боку, поджав колени к груди, и чувствовал, как все тело гудит, как каждый вдох отдается болью в ребрах, как челюсть ноет, не разжимаясь. Он попытался сесть, но руки подломились, и снова рухнул на пол. Оставалось только лежать, глядя в одну точку на паркете, и ждать. Он уже привык ждать. Ждать, когда им воспользуются. Ждать, когда его накажут. Шаги раздались в коридоре. Дверь распахнулась, и первым вошел Сынмин. За ним, ссутулившись, плелся Минхо, и даже не видя его лица, Джисон чувствовал — младший брат нашкодил. Феромоны Сынмина заполнили комнату сразу — тяжелые, давящие, они висели в воздухе, не оставляя пространства для неповиновения. — …ты хоть представляешь, во сколько мне это обошлось? — голос Сынмина был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что Джисон инстинктивно сжался, вжимаясь в пол. — Когда ты научишься бережно относиться к своим вещам? Он подошел к Джисону, навис сверху, и тот замер, ожидая удара. Но Сынмин только посмотрел на него — оценивающе, холодно, будто проверял, сколько еще можно выжать из этой покупки. — Ты думаешь, деньги на дороге валяются? — продолжил Сынмин, и голос его стал жестче. — Думаешь, так легко их зарабатывать на все твои хотелки? Я с самого детства тяну все на себе, и хоть бы слово благодарности. — Я не специально, — буркнул Минхо из-за спины. — Он сам виноват, не послушался… — Заткнись, — Сынмин даже не обернулся, но голос его стал таким, что Минхо тут же замолчал. — Я тебе говорил: омега — это не игрушка. Его нужно обучать, заботится. А ты с ним обращаешься хуже, чем с прошлогодним телефоном. Сынмин наклонился, и Джисон почувствовал, как сильные руки подхватили его — под колени, под спину, поднимая с пола. Он был легким — слишком легким, он и сам это знал, — и Сынмин нес его без видимых усилий, прижимая к груди, как ребенка. — Встань и иди за мной, — бросил Сынмин через плечо, и Минхо зашаркал следом. В ванной было светло, тепло, пахло мылом. Сынмин опустил Джисона на край ванны, и тот съехал бы на пол, если бы старший альфа не придержал его за плечо. — Сиди, — приказал он, и Джисон послушно замер, чувствуя, как даже струйка воды из крана кажется оглушительно громкой. — Я же не знал, что так нельзя, — донеслось из коридора. Минхо стоял в дверях, набычившись, и смотрел в пол. — В школе все так делают. Чонин вообще одного омегу в туалете запер на весь день, и ничего. А ведь он его даже не покупал. — Мне плевать, что делают в твоей школе, — Сынмин открыл кран, проверяя температуру. — Ты живешь в моем доме. На мои деньги. И ты будешь делать так, как я говорю. Понял? — Понял, — буркнул Минхо. — Иди, принеси его корм. В шкафу на кухне, зеленая банка. Минхо скрылся, и Сынмин повернулся к Джисону. В его руках была мягкая губка, на лице — сосредоточенное, почти профессиональное выражение. Он смотрел на него как на вещь, которую нужно привести в порядок. Но в этой заботе было что-то, от чего Джисону хотелось заплакать. — Голову подними, — велел Сынмин, и Джисон послушно запрокинул лицо. Теплая вода потекла по щекам, смывая засохшую кровь, слюну, чужую сперму. Губка скользила по коже мягко, осторожно, обходя разбитую губу, синяки на скулах, кровоподтек на челюсти. Джисон сидел не двигаясь, чувствуя, как теплая влага стекает по шее, за воротник топа, и думал о том, что никогда в жизни его не мыли так бережно. В питомниках их мыли из шланга, холодной водой, быстро и грубо. В магазинах — не мыли вообще. — Руки, — сказал Сынмин, и Джисон протянул вперед онемевшие пальцы. Губка прошлась по каждому пальцу, по запястьям, по синим следам от веревок. Сынмин не говорил ничего, только тихо выдохнул, когда увидел, как глубоко веревка врезалась в кожу. Потом он взял жидкое мыло, налил на ладонь и начал мыть его тело — плечи, грудь, живот, бока. — Наклонись вперед, — велел он, и Джисон послушно согнулся, уткнувшись лбом в колени. Струя воды смыла с его спины грязь и пот, и Джисон почувствовал, как вместе с водой уходит часть напряжения. Он не знал, почему Сынмин это делает. Может, потому что испорченная вещь теряет в цене. Может, потому что он просто хочет, чтобы омега выглядел презентабельно. Может, потому что это правильно — мыть то, чем пользуешься. — Готово, — Сынмин выключил воду и накинул на плечи Джисона большое полотенце. — Вставай. Джисон поднялся, шатаясь, и Сынмин снова подхватил его, понес обратно в комнату. Минхо уже вернулся — стоял у кровати, сжимая в руках зеленую консервную банку, и смотрел на брата с плохо скрываемой обидой. — Положи на пол, — велел Сынмин, и Минхо, поколебавшись, поставил банку на паркет. Сынмин опустил Джисона на колени, и тот замер, чувствуя, как колени упираются в холодный пол. Полотенце сползло с плеч, открывая мокрую, иссеченную синяками кожу. — Сейчас вернусь, — сказал Сынмин и вышел. В комнате повисла тишина. Джисон не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд Минхо — злой, обиженный, будто это он был виноват во всем, что случилось. — Ты вечно все портишь, — прошипел Минхо, но голос его дрогнул, когда в коридоре послышались шаги. Сынмин вернулся с двумя мисками в руках. В одной была чистая вода, во вторую он высыпал корм. Пахло от него так, что желудок скрутило спазмом — тухлым, кислым, чем-то неуловимо противным, от чего хотелось отвернуться и зажать нос. — Ешь, — приказал Сынмин. Он не помнил, когда в последний раз ел. Вчера? Позавчера? И сейчас, когда миска стояла перед ним, а запах ударил в ноздри, он вдруг понял, что голоден. Голоден так, что руки трясутся, так что в глазах темнеет, так что он готов есть что угодно. Он опустил лицо в миску, не дожидаясь повторного приказа. Корм был холодным, склизким, комки разваливались на языке, оставляя горькое послевкусие. Он почти не жевал — глотал, давился, глотал снова, чувствуя, как пища проталкивается в больное горло, как желудок сжимается, требуя еще. Сынмин стоял рядом и говорил. Джисон слышал его голос, но слова не доходили до сознания — все внимание было сосредоточено на миске, на еде, на том, чтобы проглотить как можно больше, пока ее не отняли. — …у тебя оценки скатились, мне учитель звонил. Ты вообще собираешься учиться или так и будешь целыми днями шляться по школе? — Я учусь, — огрызнулся Минхо. — Просто они все придираются. — А может, потому что ты вместо уроков омегой хвастаешься? — голос Сынмина стал выше. — Я тебе его для чего купил? Чтобы ты учился спокойно, чтобы у тебя голова не была занята всякой ерундой. А ты… Джисон не слушал. Он выскреб миску до дна, провел пальцем по стенкам, собирая остатки, и сунул палец в рот, обсасывая. Губа разболелась снова, но он не обращал внимания. Он хотел есть. Он был готов есть еще, и еще, и еще, сколько дадут. — Наелся? — голос Сынмина прозвучал над ухом, и Джисон вздрогнул, поднимая голову. Он смотрел на пустую миску, на уже мутную воду, на свои грязные пальцы, и чувствовал, как по щекам текут слезы. — Спасибо, — прошептал он, и слова вышли хриплыми, почти неслышными. Сынмин посмотрел на него сверху вниз, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление? неловкость? — но тут же исчезло. — Миску убери, — бросил он Минхо. — И в следующий раз, если твой омега будет выглядеть как пугало, я продам его к чертовой матери и куплю тебе что-нибудь попроще. Собаку, например. С ней хотя бы проблем меньше. Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Минхо стоял посреди комнаты, сжимая пустую миску, и смотрел на Джисона. Взгляд его был тяжелым, злым, и Джисон опустил голову, ожидая нового удара. Но Минхо только пнул миску, отправив ее в угол, вышел, и Джисон остался один. На полу, в мокром полотенце, с разбитым лицом и пустым желудком, который все еще помнил вкус корма. Он сидел, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в одну точку. Ему было холодно. Ему было больно. Ему было стыдно — за то, как он ел, как жадно глотал эту мерзость, как благодарил за это.