Границы

С самого первого дня их знакомства Иллуги не переставал думать о потёмках чужой души. Его манило желание исследовать, понять, как всё устроено у этого загадочного ратника, и, конечно, узнать границы дозволенного. Флинс редко контактировал с кем-то дольше пяти минут – исключительно по делу. И то, что молодой командир удостоился особого приглашения на маяк, несказанно льстило Иллуги. Особенно когда Кирилл сам звал его, если соловей задерживался. Правда, порой Иллуги терзали сомнения: вдруг он один считает их общение дружбой, а для Флинса он лишь приятный знакомый? Но стоило ему заикнуться об этом, как светоносец тут же опровергал эти мысли. — Молодой господин, конечно, я ценю нашу дружбу. – Голос Флинса звучал ровно, но в глазах плясали тёплые искры. — Иначе как бы я проводил вечера на маяке в одиночестве? Думаю, мне не хочется знать. Ваше внимание для меня всегда как глоток свежего воздуха, а наши разговоры – словно свет солнца, пробивающийся сквозь тёмные тучи моих будней... — Я понял, Флинс, понял. Замолчи, умоляю. Щёки командира стремительно заалели, и ему пришлось резко отвернуться, в глупой надежде, что ухмыляющийся Кирилл не заметил этого предательского румянца. Но, кажется, страж маяка замечал всё. Флинс всегда отвечал на вопросы, но редко когда можно было с уверенностью определить, где правда, а где замаскированная метафора этого изысканного мастера слова. Чаще Иллуги уходил с маяка ещё более запутанным, чем приходил, но не сдавался, потихоньку прощупывая чужой характер и мельчайшие детали поведения. Привычка делать это даже неосознанно сформировалась у него из-за долгой работы светоносцем – упустишь из виду, казалось бы, незначительное и это приводит к фатальным последствиям. В случае с Флинсом фатальные и ужасные последствия чаще всего обрушивались на долю самого Иллуги в виде тотального смущения. Это нужно было менять. Иллуги решил действовать. Сначала он позволял себе задерживать руку в холодной ладони стража маяка дольше положенного. Но Флинс, вместо того чтобы отстраниться, полсекунды смотрел на их скреплённые пальцы, а затем поднимал взгляд и одаривал Иллуги той самой невинной улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Эта улыбка и пристальный золотой взгляд смотрели, казалось, в самую душу, заставляя соловья тут же отводить глаза и убирать руку. Кирилл же, кажется, искренне наслаждался чужой реакцией. Потом Иллуги взял в привычку приобнимать стража маяка при встрече, если они оставались одни. Конечно же, он делал это лишь из любопытства – по крайней мере, ему хотелось себя в этом убедить. Пока получалось. Галантный ратник неизменно встречал его на пороге маяка с мягкой улыбкой, приглашал за стол, что стоял неподалёку от массивной каменной стены, где уже дымился травяной чай, будто всё это время Флинс только его и ждал. А призраки, которые обычно вились вокруг, подозрительно резво уходили прочь, стоило Иллуги ступить на прибрежный песок маяка. — Я им... не нравлюсь? – задумался парень, наблюдая, как очередной дух испаряется за ближайшим валуном, едва встретившись с ним взглядом. Конечно, встречи тет-а-тет были комфортнее, но духи – существа болтливые, и они либо с самого начала не появлялись рядом, либо пытались навязаться в собеседники – до первого строгого взгляда Флинса. — Что ты, конечно, нет. – Кирилл отставил чашку и посмотрел на Иллуги с невозмутимым видом, будто разогнать всех духов на маяке было делом само собой разумеющимся. – Это я их разогнал. — Что-то случилось или..? – Иллуги почувствовал, как к щекам снова приливает тепло. Кажется, это начинало входить в привычку. — Пожалуй, лишь не хотел делить с ними ваше внимание, молодой господин. – Флинс склонил голову к плечу, и в свете магических огней, что мягко струились из высоких окон маяка, его лицо казалось выточенным из слоновой кости. — Только и всего. И снова эта улыбка. Тёплая, чуть насмешливая, от которой хотелось умереть и воскреснуть. Где-то внизу, у подножия скалы, мерно бились волны, и их шум смешивался с тихим стрекотом ночных сверчков. Иллуги так и не мог понять, чего Флинс добивается, но у того явно получалось заставлять сердце командира биться чаще, стоило лишь взглянуть в его сторону. И это могло продолжаться вечно, но в один вечер что-то изменилось. Это был обычный вечер, с привычным чаепитием на свежем воздухе, под открытым небом, усыпанным звёздами. Пряный аромат травяного сбора смешивался с солоноватым дыханием моря, и ветер, налетавший порывами с воды, трепал края скатерти. Они сидели на старых деревянных стульях лицом друг к другу, разделённые лишь узкой столешницей, и разговор тёк так же неторопливо, как сам чай по гранёным стенкам стаканов. Стоило Кириллу повернуться спиной, чтобы подлить себе из закопчённого чайника, как Иллуги вновь засмотрелся на его длинные волосы. Луна только начинала подниматься из-за горизонта, и её серебристый свет падал на фиолетовые пряди, переливаясь на концах, что уходили в белый, почти прозрачный. Казалось, на ощупь они должны быть словно шёлк. Или прохладная вода, застывшая в тончайшие нити. Безумно хотелось коснуться, провести пальцами от макушки и до самых кончиков, чувствуя, как пряди скользят сквозь руки. Но позволит ли... — Можно? – вопрос сорвался с губ прежде, чем соловей успел его обдумать, и прозвучал глухо, словно выдох, который он слишком долго сдерживал. Кирилл обернулся. В свете луны и магических огней маяка его глаза казались особенно волшебными, но в них мелькнуло что-то неуловимое – то ли удивление, то ли что-то более глубокое, что он поспешил спрятать за привычной полуулыбкой. Он заметил, куда прикован взгляд молодого господина, и на секунду замер, словно давая тому возможность рассмотреть всё, что тот хотел. — Если тебе это не будет неприятно, конечно, я не настаиваю, – выпалил Иллуги, чувствуя, как слова спотыкаются друг о друга. Он уже понял, что ляпнул что-то не то, но остановиться не мог. — Но они такие красивые... Стало по-настоящему неловко. Воздух вдруг показался слишком плотным, а ночная прохлада обжигающе горячей. Иллуги дёрнул рукой, словно собираясь отмахнуться от собственной глупости, и почувствовал, как предательский жар заливает щёки, шею, даже кончики ушей. Он наверняка выглядел сейчас как нашкодивший котёнок, который размахивает лапами в попытках всё исправить, но только усугубляет. Он поднял глаза, готовый рассыпаться в извинениях, и замер. Флинс был смущён. Иллуги готов был поклясться чем угодно – этот невозмутимый, всегда собранный ратник, который мог цитировать философов и разгонять духов одним взглядом, сейчас стоял с едва заметным румянцем, тронувшим скулы. Взгляд его был растерян, он смотрел куда-то в сторону, на свои пальцы, что нервно теребили край рукава, а кончики ушей – Иллуги не мог ошибиться – заалели так ярко, что даже в полумраке было заметно. — Флинс, прости, если я что-то не так сказал, я... — Я не против, – перебил его Кирилл, и голос его прозвучал тише обычного, почти шёпотом. Он поднялся со стула так резко, что ножки скрипнули по камню. — Подожди, возьму свой гребень. И он ушёл внутрь маяка, оставляя Иллуги одного. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и командир остался сидеть, глядя на столешницу, на две остывающие чашки, на пляшущий язычок пламени в масляной лампе. В голове не укладывалась ни одна цельная мысль. Сердце колотилось где-то в горле, и Иллуги прижал ладонь к груди, пытаясь унять этот бешеный ритм. Он не знал, что за тяжёлой деревянной дверью Флинс прислонился спиной к прохладной каменной стене и прикрыл лицо рукой, беззвучно выдыхая. Только спустя долгие полминуты смог заставить себя двинуться к лестнице, где в одном из ящиков хранился гребень. Вернулся Кирилл с прежней мягкой улыбкой или почти прежней. От былого смущения словно не осталось и следа, только улыбка стала чуть тише, а взгляд – теплее, если такое вообще было возможно. Он протянул гребень Иллуги – простой, костяной, с гладко отполированными зубьями, а затем поставил свой стул спинкой к нему и сел, расправив плечи. — Приступай, молодой господин. – произнёс он, и в голосе его звучало столько безоговорочного доверия, что у Иллуги перехватило дыхание. Он поднялся со своего места, обошёл стол и замер за спиной Флинса. Вблизи запах волос стал отчётливее – не мыльный и не травяной, а какой-то свой, глубокий, с нотками морозной свежести, будто Кирилл только что вернулся с ночного ветра. Луна тем временем поднялась выше, и её свет теперь заливал площадку серебром, смешиваясь с тёплым оранжевым сиянием из окон маяка. Где-то далеко внизу шумело море, мерно, убаюкивающе, и этот звук, казалось, замедлял время. Иллуги перехватил прядь волос, осторожно, словно боялся сломать, и провёл гребнем от середины вниз. Волосы струились сквозь зубья легко, без единого намёка на узел, будто сама ткань, сотканная из лунного света. Он заметил, что на секунду Флинс вздрогнул – чуть заметно, лишь плечи качнулись. — Больно? – тут же спросил Иллуги, замирая с гребнем на полпути. — Нет, – голос Кирилла прозвучал глухо, почти задумчиво. — Просто вспомнил кое-что. Продолжай. Иллуги продолжил, но теперь действовал ещё медленнее, ещё осторожнее. Он брал прядь за прядью, проводил гребнем от макушки до самых кончиков, что касались поясницы, и каждый раз невольно задерживал дыхание, наблюдая, как фиолетовые волосы рассыпаются меж его пальцев, переливаясь в мерцающем свете. Это было похоже на то, как если бы ему позволили прикоснуться к чему-то запретному, сокровенному, и он боялся спугнуть это невиданное доверие одним неосторожным движением. — Не расскажешь? – спросил он, наклоняясь чуть ниже, чтобы видеть лицо Флинса вполоборота. Тот медленно вынырнул из своих мыслей, словно со дна тёмной воды, и поднял взгляд. Их лица оказались совсем близко – Иллуги даже не заметил, как наклонился так сильно. Он почувствовал его дыхание, тёплое, с отголоском чайной мяты, и на секунду забыл, о чём вообще хотел спросить. — Что? – голос Флинса был мягким, чуть хрипловатым, как у человека, которого только что разбудили. — Что вспомнил. – еле выговорил Иллуги, чувствуя, как слова застревают в горле. Он выпрямился, чтобы восстановить равновесие, и снова взялся за гребень, но теперь движения его стали ещё медленнее, почти невесомыми. Не удержавшись, он пригладил волосы на затылке Флинса ладонью, просто чтобы ощутить их шелковистость под пальцами, и тут же услышал едва различимый звук – тихий, довольный выдох, похожий на мурлыканье кота, который подставил спину под ласковую руку. Сердце Иллуги пропустило удар. Он замер, не веря своим ушам, и только когда Кирилл слегка откинул голову назад, почти касаясь его запястья, понял, что не ослышался. — У меня всегда были длинные волосы, – начал Флинс и в его голосе появилась та особая мягкость, которую Иллуги слышал только здесь, под открытым небом маяка, когда ветер стихал и оставался только шум прибоя. — Но никогда их никто, кроме меня, не расчёсывал. Он замолчал, и тишина между ними стала особенной – не пустой, а наполненной, как чаша, которую вот-вот переполнят. — Мне рассказывали старые товарищи, что обычно за ними трудно ухаживать... и они расчёсывали волосы своим жёнам, ибо те никому, кроме близкого человека, их не доверяли. Он произнёс это так спокойно, словно делился какой-то бытовой мелочью, но Иллуги замер, всё ещё держа в руках прядь чужих волос. Слова повисли в воздухе и тишину прерывали лишь далёкие птицы, да прибрежные волны. Ветер донёс солёные брызги и запах мокрых водорослей, смешав их с ароматом травяного чая, что давно остыл в их чашках. Иллуги опустил гребень и вдруг понял, что боится дышать. Потому что если он сделает вдох, то этот момент закончится, а он хотел – отчаянно, всем нутром, чтобы он длился вечность. Луна уже поднялась высоко и её свет сделался ярче, высветляя каждую прядь фиолетовых волос, что всё ещё лежали в ладони Иллуги. Он почувствовал, как остывший травяной чай в чашках за его спиной отдаёт горечью, смешанной с запахом морской соли, и этот запах вдруг показался ему слишком резким, слишком реальным. Взяв себя в руки, он продолжил водить гребнем по фиолетовым прядям, но мысли его метались, как перепуганные птицы. Чужие слова застряли где-то в груди и никак не хотели уходить «никому, кроме близкого человека, их не доверяли». Сердце колотилось так часто, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и покатится по каменным плитам, сверкая на луну. Иллуги пытался дышать ровно, но каждый вдох давался с трудом, будто воздух вокруг сгустился и превратился в тягучую, прозрачную смолу. Он заметил, что расчёсывает одну и ту же прядь уже, наверное, в пятнадцатый раз, когда пальцы Флинса чуть заметно шевельнулись на коленях – терпеливо, без намёка на раздражение, но Иллуги всё равно обожгло стыдом. Он осторожно убрал руку, положил гребень на стол и сделал шаг назад, будто дистанция могла вернуть ему способность мыслить здраво. — Уже поздно, – выдохнул он, и голос его звучал чужим, слишком высоким. — Мне нужно вернуться к отряду... Извини, я пойду. Взгляд Иллуги заметался – по столешнице с остывшими чашками, по каменным плитам у ног, по огням маяка, что мерцали наверху, – только бы не встречаться с золотыми глазами напротив. Рука сама собой потянулась к затылку и принялась нервно чесать его, выдавая всё смущение, которое он так отчаянно пытался скрыть. Он чувствовал, как губу закусил почти до боли, и, кажется, даже прикусил её сильнее, чем хотел – на языке выступил металлический привкус крови. Флинс не возражал. Он поднялся со стула неторопливо, мягко, как человек, который понимает больше, чем ему говорят, и не намерен усугублять чужую неловкость. Его улыбка, когда он двинулся следом за Иллуги к тропе, была всё такой же прекрасной – лёгкой, чуть отстранённой, словно он провожал не сбегающего командира, а случайного гостя, которому просто пора домой. В этот раз он не пытался смутить, не ронял двусмысленных фраз, не ловил чужой взгляд. Только шёл рядом, и его шаги по камню звучали размеренно, успокаивающе, покачиваясь в такт дыханию. У самой тропы Иллуги наконец заставил себя поднять глаза. Флинс стоял, чуть склонив голову к плечу, и лунный свет обрисовывал его фигуру серебристым контуром, делая похожим на одно из тех видений, что порой рождались из морской дымки. Казалось, протяни руку – и он растворится, оставив только запах соли и прохлады. — Спокойной ночи, молодой господин. – тихо сказал Кирилл, и в голосе его не было привычной лукавой нотки, только мягкость, от которой у Иллуги сжалось сердце. — Спокойной ночи... – выдохнул он в ответ и, не добавив больше ни слова, шагнул на тропу, уходящую вниз. Он почти бежал, сам не замечая этого, пока камни не остались позади и под ногами не захрустел прибрежный песок. Только тогда он позволил себе остановиться, перевести дыхание и прижать ладонь к пылающей щеке. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а в голове, как заевшая пластинка, звучала лишь одна фраза... «Никому, кроме близкого человека...» Флинс остался стоять на площадке, провожая взглядом удаляющуюся фигуру, пока она не скрылась в темноте. Только тогда он позволил себе прерывисто выдохнуть, словно всё это время сдерживал дыхание. Он медленно прошёл к столу, убрал чашки, подхватил гребень, и пальцы его задержались на гладкой костяной ручке дольше, чем требовалось. Сейчас, пожалуй, им обоим стоило многое обдумать. Огонь в масляной лампе дрогнул, когда дверь маяка закрылась за его спиной, и на площадке снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным шумом прибоя, да далёким криком ночной птицы. А внизу, на берегу, Иллуги всё ещё стоял, глядя на светящийся маяк, и никак не мог заставить себя сделать следующий шаг. Прошло несколько дней с тех пор, как Иллуги покинул кладбище ночи. Ему нужно было отвлечься любой ценой и когда старшина свалил на него ворох неотложных дел в Пирамиде, Иллуги ухватился за эту возможность с почти болезненной благодарностью. Он работал до рези в глазах, до онемения в пальцах, пока цифры в отчётах не начинали расплываться. Помогало. Ненадолго, но помогало. Часть отряда продолжала патрулировать скалу Купимаки. Вспышек Дикой охоты стало меньше, но расслабляться не стоило. Командир разведывательного отряда славился дисциплиной и собранностью. Но сейчас он сидел над отчётом уже час и не написал ни строчки. Слова Флинса ворочались в голове, как застрявшие под рёбрами камни. — «…расчёсывали волосы своим жёнам, ибо те никому, кроме близкого человека, их не доверяли.» Иллуги со злостью отодвинул бумаги. Схватился за голову, сжал пальцами виски, будто мог физически выдавить эти мысли. В комнате было душно – пропахшая чернилами и нагретым камнем теснота Пирамиды давила на плечи. Где-то за стеной гремели голоса, но они казались далёкими. Флинс всегда так делал. Скажет что-то – и ходишь с этим неделями, пережёвываешь, не можешь забыть. Но сейчас было иначе. Сейчас каждое воспоминание отзывалось в груди глухим толчком, и Иллуги уже не мог притворяться, что не понимает почему. Он боялся привязаться. Боялся, что будет, как тогда, с теми, кого уже не вернуть. С их работой потерять человека можно в любую секунду – вспышка, туман, и всё. Нет человека. Здравый смысл подсказывал, что Флинс сильнее. Флинс справляется там, где другие гибнут. Флинс, возможно, вообще не человек. Иллуги давно это подозревал, но ему было всё равно. Даже если Флинс призрак, демон, леший – это ничего не меняло. Ничего не могло изменить того, что он чувствовал. Стоп. Что он чувствовал? Иллуги замер. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Он медленно поднял взгляд на стену, где трещина в камне рассекала луч света ровно пополам. И вдруг понял – с пугающей, неотвратимой ясностью, пока сердце забилось чаще. Он уже давно связан. Красной нитью, тонкой, но несгибаемой – той, что натягивается между людьми, когда уже не отпустит. Когда уже не вырвать. Он тянул эту нить годами, боялся, что она оборвётся, а она всё тянулась и тянулась, связывая их крепче любых клятв. И где-то там, в глубине груди, там, где он прятал от всех самую слабую, самую человеческую свою часть, сейчас медленно раскрывались лепестки. Боязливо, неуверенно – как цветы, что пробиваются сквозь песок, сквозь холод, сквозь страх. Ему было страшно. Было до дрожи, до ломоты в пальцах страшно, потому что такие цветы не выживают в его мире. Потому что если их затопчут – он не соберёт себя заново. — …Чёрт, – выдохнул он одними губами. — Чёрт. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он сжал край стола так, что побелели костяшки, и почувствовал, как дерево скрипит под ногтями. Схватил со стены копьё и вышел. Быстро и не оглядываясь, не отвечая на редкие приветствия. Древко глухо стучало по каменному полу в такт шагам. Только бы успеть. Только бы успеть, пока нить не оборвалась. Пока лепестки не завяли от страха. Лес встретил его запахом прелой листвы и сырой земли. Луна только начинала подниматься, но света было достаточно, чтобы видеть тропу. Он прошёл значительную часть пути, когда услышал звук Дикой охоты. Низкий гул, от которого по спине пробежал холод. Звук нарастал, множился, и Иллуги понял – бежать поздно. «Идиот. На ночь глядя, без предупреждения, на эмоциях…» Мысль оборвалась. Тяжелый воздух сгустился, стал липким. Меж деревьев пополз фиолетовый туман. — Аэдон, лети, – приказал он. — За подмогой. Птица сорвалась с фонаря, оставляя золотистый росчерк, и скрылась в темноте. Иллуги сжал копьё. Туман уже добрался до него, закружился вокруг ног, шепча что-то неразборчиво и навязчиво. В голову полезли картинки чужих лиц, чужих голосов. Он стиснул зубы до хруста в челюсти и сделал выпад. Первая тварь рухнула, рассечённая наконечником. Вторая – следом. Третья. Но они лезли со всех сторон. Иллуги отбивался, двигаясь так, как учили годами – чётко, без лишних движений. Копьё ходило в руках привычным весом, но дыхание уже сбивалось, мышцы начинали гореть. Он не видел, сколько их – только фиолетовые силуэты, мелькающие меж деревьев, только холодные вспышки в глазах. Один удар пропустил. Когти полоснули по плечу, и кровь горячей струёй потекла под пальто, Иллуги зарычал – скорее от злости, чем от боли – и развернулся, всаживая копьё в ответ. Туман давил, галлюцинации становились ярче. Лица, которые он не хотел видеть, голоса, которые он старался забыть. Иллуги продирался сквозь них, как сквозь чащу, теряя счёт времени, теряя силы. Последнее, что он запомнил – чей-то удар в спину и земля, стремительно приближающаяся к лицу. Аэдон нёсся над лесом, петляя меж стволов, пока не увидел внизу движение. Быстрый и уверенный человеческий силуэт двигался к эпицентру вспышки. Флинс. Птица спикировала вниз, заметалась перед ним, не в силах удержаться на месте. Крылья били по воздуху, тельце дёргалось от напряжения. Кирилл остановился. — Иллуги? – спросил он, и в голосе не было вопроса, только решительность. Аэдон сорвался дальше, указывая путь. Флинс побежал. Потом – рванул. Синее пламя охватило его, превращая в стрелу света, летящую над самой землёй. Деревья разлетались в стороны, ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал боли. Только бы успеть. Он ворвался в туман, когда там ещё шёл бой. Вернее, когда бой уже заканчивался. Твари кинулись на него, но Флинс даже не замедлился. Удар – и первая разлетелась пеплом. Второй – вторая перестала существовать. Он не разбирал, куда бьёт, не считал – просто уничтожал всё, что двигалось, всё, что стояло между ним и телом на земле. Когда последняя тварь рухнула, туман начал таять. Флинс перевоплотился на бегу, опускаясь на колени рядом с Иллуги. Аккуратно перевернув его, он увидел бледное лицо командира, губы сжаты. Под боком расползалось тёмное пятно крови. Кирилл схватил его запястье, нащупал пульс. Секунда. Другая. Пальцы дрожали – впервые за сотни лет. — Живой. – выдохнул он. Осторожно подсунул руки под спину и колени, поднимая. Тело в его объятиях казалось слишком лёгким. Или это у него самого подкосились ноги – от страха, от облегчения, от всего сразу. — Флинс?.. Голос был едва слышен. Иллуги смотрел на него мутным взглядом, губы шевелились с трудом. — Ты ранен, – ответил Флинс. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Молчи. — Я шёл к тебе… – Иллуги дёрнулся, пытаясь найти опору. — Прости… я обременил… — Замолчи. Флинс крепче прижал его к себе, чувствуя, как дрожит чужое тело. В голове мелькнуло «Упрямый глупец. Даже раненый, даже на грани сознания – всё равно думает не о себе». И от этого внутри кольнуло так сильно, что почти физически больно. — Никогда не смей так говорить. Иллуги смотрел на него. Сил улыбаться не было, но глаза – глаза говорили. Кирилл видел в них то, что не смел надеяться увидеть. И от этого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. — Не думай ни о чём, – сказал он мягче. — Я отнесу тебя туда, куда ты шёл, ты в безопасности. Иллуги закрыл глаза. Его голова бессильно опустилась на плечо Флинса. Кирилл поднялся. Лес молчал, расступаясь перед ним. Луна висела высоко, заливая тропу бледным светом. Он шагал быстро, стараясь не трясти раненого, и смотрел только вперёд – на свет маяка, который виднелся между деревьями. Иллуги дышал ровно. Потерял сознание или уснул – неважно. Важно, что он был жив. Важно, что он был у него в руках. Флинс шёл и думал о том, как давно он не боялся. Как давно его сердце не билось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудь. И о том, что теперь, когда это случилось, он уже не сможет иначе. Потому что этот соловей – дерзкий, упрямый, так легко смущающийся – стал слишком близок его бессмертному сердцу. Сердцу, которое прежде никого не подпускало к себе. И теперь красная нить между ними натянулась до предела. Лепестки, что он прятал так долго, раскрылись окончательно и бесповоротно. Теперь он не хотел их прятать. Идти с телом на руках в былом быстром темпе не представлялось возможным. Одно неверное движение и рана могла вновь открыться, начать кровоточить, а до маяка этого допустить нельзя. Да, он выбрал именно свой маяк на кладбище ночи, потому что до Пирамиды уже далеко, и Иллуги хотел именно туда. Сейчас Флинс был готов исполнить любое его желание, даже если тот захочет на Морозную луну отправиться. Мысль о том, что альв жил буквально на кладбище, напрягала в данной обстановке, но он рассчитывал вылечить Иллуги, не выходя в ту сторону. Пока шёл, он проверял пульс и температуру светоносца – прижимался губами к виску, ловил дыхание, переживая, чтобы того вдруг не начало лихорадить раньше времени. Иллуги дышал ровно, но слишком часто, и каждый выдох теплом оседал на шее Флинса. Тишина леса давила, каждый шорох казался угрозой – треск ветки под ногой, шорох листьев, даже собственное дыхание звучало слишком громко. Но Дикая охота больше не показывалась. Прикусив губу, Флинс ускорил шаг, чувствуя, как ком напряжения сжимает внутренности. Всё ещё не до конца верилось, что это волнение возникло к человеку, но это было последним, о чём он сейчас думал. По пути больше не встречалась Дикая охота, и когда впереди показался знакомый силуэт маяка, Флинс почувствовал, как плечи чуть опускаются – не расслабленно, но хотя бы не так смертельно напряжённо. Ноги гудели от напряжения, руки затекли, но он нёс его бережно. Альв вошёл внутрь и привычный запах сушёных трав и старого дерева обрушился на него, почти оглушая после лесной сырости. Тяжёлая дверь закрылась за спиной с глухим стуком, отрезая их от ночного леса. Флинс осторожно положил свою ношу на твёрдую постель, совершенно не предназначенную для этого – жёсткую, с продавленным матрасом, который пах лавандой и пылью. Дрожь в пальцах ненадолго вернулась, стоило снять с Иллуги пальто и увидеть растекшееся кровавое пятно под водолазкой без рукавов, идущее от плеча к груди. Кровь уже начала подсыхать, превращая ткань в одну большую тёмную корку, которая липла к коже. Флинс замер на секунду, позволив себе один короткий, прерывистый выдох. Дыхание Иллуги было ровным – это успокаивало, приводило в себя, возвращало способность мыслить. Он слышал, как бьётся сердце под рёбрами. Глухо, но устойчиво. Водолазка была порвана на плече, ткань разошлась от удара когтей, открывая доступ к ране. Флинс осторожно раздвинул края разрыва и под ними открылась глубокая рваная полоса, идущая от плеча к груди. Не пришлось стягивать вещь через голову – достаточно было отодвинуть край, чтобы добраться до повреждённого места. Иллуги даже не шевельнулся, только дыхание стало чуть глубже. Обнажённый торс наполовину был в запёкшейся крови, и сейчас Иллуги казался крайне уязвимым, хрупким и, можно даже сказать, беззащитным. Этот командир разведывательного отряда всегда показывал себя как человека, готового вести за собой людей. Решительный и храбрый, острый на язык – сейчас лежал в таком состоянии, и это разбивало сердце. На боку уже начинал проступать фиолетовый синяк, обещающий разлиться шире к утру. Флинс провёл пальцами по краю раны, оценивая глубину. Кожа вокруг была горячей, воспалённой, под пальцами ощущался сухой жар, но само повреждение выглядело чистым – когти не задели ничего жизненно важного. Рана не была слишком серьёзной, и скорее всего Иллуги отделается лишь небольшим больничным. Но зная его, он будет пытаться работать даже через боль в плече. Флинс будет стараться этого не допустить, но на всякий случай перевязать нужно плотнее. Он достал чистую ткань, налил средство обеззараживания в миску, и резкий медицинский запах смешался с травяным ароматом маяка, создавая странный, тревожный коктейль. Пальцы слегка дрожали, когда он смачивал тряпицу, и Флинс на секунду замер, заставляя руки успокоиться. Холодная жидкость обожгла кожу, когда он отжал лишнее. Не успел он начать обрабатывать рану, как светоносец вновь очнулся. Удивительно, как его сознание стремится к активности, учитывая, что после тумана многие спят часами. Всё-таки он удивительный, подумалось Флинсу. Иллуги попытался привстать на локтях, но тут же был мягко положен обратно ладонью альва. Ладонь осторожно легла на грудь, чувствуя, как бьётся живое сердце под рёбрами. Пальцы Флинса ощутили липкую влагу крови на коже, и он постарался не думать об этом. — Лежи, молодой господин, – сказал Флинс, не глядя, пытаясь сконцентрироваться на деле. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало от напряжения, которое он не позволял себе выпустить наружу. — Я не закончил обрабатывать твоё ранение. Он промокнул край раны и Флинс почувствовал, как на секунду напрягся командир, тихо шипя сквозь зубы. Пальцы вцепились в край постели, но он стерпел, не дёрнулся, только дыхание на мгновение замерло. Альв задержал руку, давая ему время привыкнуть к боли. — Бесконечный глупец... – выдохнул Флинс, и в голосе его не было злости – только усталость, только страх, который он так долго сдерживал. — Флинс, я... – начал было Иллуги, но его перебили. — Заставляешь волноваться моё сердце вновь и вновь. – Флинс поднял наконец взгляд, и в золотых глазах отражалось пламя свечи, делая их глубже, острее. — Зачем ночью пошёл? Иллуги молчал. Губы его шевелились, но слов не было – только сбивчивое дыхание, только взгляд, который метался по лицу Флинса, пытаясь найти ответ там, где его могло даже не существовать. Флинс ждал. Жидкость шипела на ране, в тишине маяка этот звук казался оглушающим. Он снова промокнул край ткани, убирая запёкшуюся кровь, и движения его были мягче, чем он сам ожидал. Пальцы скользили по мокрой коже, и каждый раз, когда Иллуги вздрагивал, Кирилл чувствовал, как под его ладонью напрягаются мышцы. — Я шёл к тебе, – наконец выдохнул Иллуги, и голос его был тихим, почти неслышным. Он говорил, глядя в потолок, и голос его звучал хрипло, срывался. — Я шёл... сказать. — Что сказать? – Флинс замер, пальцы застыли на полпути к ране. Он не дышал. В комнате было так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе, как где-то далеко за стеной шумит море. Тишина затянулась. Иллуги смотрел куда-то в сторону, на тёмное окно, на язычок пламени в лампе – куда угодно, только не в глаза напротив. Его грудь поднималась тяжело, неровно, и Флинс видел, как дрожат ресницы, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край кровати, как вздрагивают уголки губ, когда он пытается вдохнуть поглубже. — Я... – Иллуги запнулся, и вдруг улыбнулся — криво, виновато, той самой улыбкой, от которой у Флинса внутри всё переворачивалось. — Чёрт, я даже раненый не могу собраться с духом. Флинс медленно выдохнул. В груди что-то остро, сладковато кольнуло. — Тогда молчи, – сказал он тихо. — Скажешь, когда придёшь в себя. Я подожду. Флинс работал молча, не пытаясь как обычно разговорить светоносца, не засыпал сладостными речами. Только сосредоточенно устремился всем своим вниманием на рану, сидя на краю постели. Колено его почти касалось бедра Иллуги, и он то и дело наклонялся ближе, чтобы поправить край бинта, подоткнуть ткань, затянуть плотнее. Только когда наложил последний слой, плотно затянув узел на плече, позволил себе выдохнуть, как человек, который наконец может дышать. Пальцы его на мгновение замерли на затянутом узле, проверяя, достаточно ли туго, не причинит ли лишней боли. Только тогда он убрал руки, но с места не двинулся – так и остался сидеть рядом, чувствуя чужое тепло сквозь тонкую ткань. Иллуги смотрел на него. В полумраке маяка, в мерцании свечей, его глаза казались глубокими и в них было что-то такое, от чего душа Флинса сгорала. Тишина между ними стала особенной, но не пустой. Наоборот – черезчур заполненной. — Я скажу, – прошептал Иллуги. Голос его был хриплым, срывался на шёпот, но в нём звучало обещание. — Обязательно скажу. Когда... когда смогу. Флинс не видел, но чувствовал, как Иллуги улыбается. Уголки губ дрогнули, дыхание стало чуть ровнее, и эта улыбка – такая слабая, такая уставшая – после всего, что случилось, приятно растворялась в груди, разливаясь теплом. Внезапно на его щёку легла мягкая ладонь – горячая, чуть шершавая от запёкшейся крови, но осторожная, будто прикасалась к чему-то хрупкому. Пальцы скользнули по скуле, приподнимая голову к себе. Кирилл только сейчас понял, как они были близко. Он сидел на краю постели, почти нависая над Иллуги, и чувствовал чужое дыхание на коже, чувствовал, как каждый выдох обжигает губы, и от этого кружилась голова. Взгляд упал на эти потрескавшиеся, бледные губы, а затем вновь поднялся к глазам напротив. Никто ещё не смотрел на него с такой нежностью. С непониманием, страхом, тревогой – да, но не с этой теплотой, не с этим тихим, безоговорочным «ты мне нужен». Мысли бушевали хлеще урагана, но они разбились вдребезги, когда их губы наконец столкнулись. Это было не так, как в историях, которые рассказывают у костров. Не плавно, не красиво, а Неровно и сбивчиво. Иллуги потянулся к нему, и Флинс почувствовал, как дрожат его губы, как пальцы на щеке сжимаются сильнее, будто он боялся, что этот миг оборвётся. Запах крови, перекиси и травяного чая смешался в одно, и Флинс вдруг понял, что закрыл глаза. Поцелуй начался неуверенно – пробным, осторожным касанием, словно они оба проверяли, реально ли это, не обманывает ли их усталое сознание. Губы Иллуги были сухими и теплыми. Флинс почувствовал, как тот замер на мгновение, будто испугался собственной смелости, но отступать было уже поздно. Флинс не помнил, когда его рука легла на затылок Иллуги. Пальцы запутались в спутанных, влажных волосах, и он потянул его ближе – осторожно, боясь сделать больно, но так, словно боялся отпустить ещё сильнее. Иллуги тихо, почти беззвучно, выдохнул ему в губы, и в этом выдохе было столько всего, что слова стали не нужны. Поцелуй углубился, стал смелее. Флинс чувствовал, как дрожат ресницы Иллуги, касаясь его скулы, как чужие пальцы скользят с щеки на затылок, запутываясь в его волосах. Сердце колотилось где-то в горле, и, кажется, оно было не одно – два сердца бились в унисон, и Флинс не мог понять, где заканчивается его собственное и начинается чужое. Иллуги приподнялся на локте, и Флинс почувствовал, как напряглось его плечо под бинтами, как перехватило дыхание от боли, но он не отстранился, а только сжал пальцы на затылке Флинса сильнее, притягивая ещё ближе. Кирилл хотел остановить его, сказать, чтобы не смел напрягать рану, но слова застряли где-то в горле, потому что губы Иллуги снова нашли его, и мыслей не осталось. Они целовались так, словно догоняли время, потерянное на страхи и сомнения. Словно каждый миг, проведённый в нерешительности, нужно было наверстать сейчас – здесь в тишине маяка, где только свечи мерцали да море шумело где-то далеко. Флинс чувствовал, как под его пальцами бьётся ровный и живой пульс Иллуги – от этого внутри разрывалось что-то, что он держал взаперти так долго, что уже и забыл, когда оно появилось. Он осторожно провёл большим пальцем по скуле командира, стирая влажную дорожку, и почувствовал, как тот улыбнулся прямо в поцелуй. Потом Иллуги отстранился. Совсем чуть-чуть. Их лбы всё ещё касались, дыхание смешивалось, и Флинс видел, как всё ещё дрожат его ресницы, как блестят глаза в полумраке. — Я сказал. – прошептал Иллуги. Улыбка его была кривой и виноватой, но глаза сияли. — Не дождался, пока приду в себя. Флинс не нашёл слов. Он только смотрел – на этого упрямого, бесконечно дорогого глупца, который даже раненый, даже на грани сил, умудрился перевернуть всё внутри с ног на голову. — Глупый соловей... – выдохнул он, но в голосе его не было злости. Только то, что он так долго не смел называть своим именем. И, не дожидаясь ответа, потянулся к нему сам.