Чистокровный состав (почти)

Вечер начинался с того самого обманчивого спокойствия, которое не столько расслабляет, сколько настораживает, потому что Гермиона уже успела заметить, что в этом доме любые моменты тишины на самом деле являются лишь паузой перед чем-то живым, шумным и неожиданным, и когда она входит в общий зал, где мягкий свет камина ложится на длинный стол, на бокалы, на разбросанные книги и небрежно оставленные вещи, она на секунду останавливается, потому что это больше не выглядит как чужое пространство, в которое она попала по ошибке, а начинает ощущаться как место, в котором уже есть её присутствие, даже если она ещё не до конца готова это признать. И именно в этот момент Пэнси, не поднимая головы от бокала, лениво, но точно в своей манере произносит её имя так, как будто оно уже встроено в их обычный разговор, как будто Гермиона не отсутствовала два дня, как будто это не событие, а просто деталь: — Грейнджер, ты наконец решила вспомнить, что у нас тут, помимо академического цирка, существует ещё и жизнь, или ты окончательно ушла в интеллектуальное подполье? И Гермиона, снимая мантию и аккуратно складывая её на спинку кресла, ловит себя на том, что отвечает не из защиты и не из дистанции, а почти спокойно, как будто уже не нужно удерживать роль: — Я была занята. И это звучит нормально, без напряжения, но тут же, почти синхронно, Блейз, не отрываясь от своего бокала, добавляет с ленивой усмешкой: — Мы тоже, но это не помешало нам страдать коллективно. И Тео, с тем самым выражением лица, с которым он обычно произносит что-то заведомо абсурдное, но делает это максимально серьёзно, добавляет: — Это, между прочим, доказанный способ снижения стресса — разделённая боль переносится легче. — Ты сейчас буквально сидишь с вином и рассказываешь про страдание, — сухо замечает Дафна. — Я многозадачен, — спокойно отвечает он. Гермиона не успевает сдержать лёгкую улыбку, и это становится тем самым маленьким сдвигом, который она даже не планировала. Она садится, и почти сразу кто-то, не делая из этого жеста ничего значительного, просто передаёт ей чашку с тёплым чаем, без комментариев, без взглядов, без акцента, и это происходит так естественно, как будто она всегда здесь сидела, как будто для неё всегда было предусмотрено место, и именно это почему-то оказывается важнее любых слов, потому что это не приглашение, не проверка и не условие, а просто факт — она уже включена. — Мы, между прочим, — вдруг резко оживляется Пэнси, разворачиваясь к остальным, — обсуждали, кто из нас в Хогвартсе выглядел максимально глупо, и я настаиваю, что это должен быть честный список, без попыток сохранить достоинство. — Ты, — не задумываясь отвечает Тео. — Неверный ответ, — она кидает в него подушку, — правильный — все. — Нет, — спокойно вставляет Блейз, — Малфой был стабильно драматичен. — Это называется «харизма», — раздаётся сзади голос, который невозможно перепутать. И Гермиона не оборачивается сразу, потому что ей нужно буквально полсекунды, чтобы вернуть себе нейтральность, чтобы не показать, что она почувствовала его раньше, чем увидела, но всё равно, когда он садится рядом, не слишком близко, не нарушая дистанцию, но достаточно, чтобы это было ощутимо, она фиксирует это телом раньше, чем мыслью. — Харизма? — повторяет Пэнси с таким выражением, будто это слово лично её оскорбило. — Ты один раз упал с метлы, потому что пытался «эффектно развернуться». — Это был эксперимент, — невозмутимо отвечает он, — и он дал важные данные. — Какие именно? — Гермиона спрашивает это прежде, чем успевает себя остановить, и тут же ловит его взгляд, который задерживается на ней на секунду дольше, чем это необходимо для обычного диалога. — Что гравитация не зависит от уверенности в себе, — спокойно отвечает он, и едва заметно улыбается. Она закатывает глаза, но уже не скрывает улыбку. — О, нет, — драматично выдыхает Пэнси, — они начали. — Кто «они»? — невинно уточняет Тео. — Те, кто сначала спорят, а потом смотрят друг на друга так, будто это уже давно не про спор. — Пэнси, — спокойно говорит Малфой, — ты проецируешь. — Я наблюдаю. — Ты интерпретируешь. — Я права. — Это разные вещи. — Нет. — Да. — О, Мерлин, — стонет Дафна, — они хуже, чем мы. — Это невозможно, — отзывается Блейз. Смех разливается по комнате легко и свободно, без напряжения, как будто здесь никто никого не проверяет и не оценивает, и Гермиона вдруг ловит себя на том, что она не просто присутствует в этом, а становится частью этого движения, частью этого шума, этих реплик и этого странного, живого баланса между сарказмом и заботой. Она тянется за чашкой, и в этот же момент его рука тоже движется в ту же сторону, и их пальцы сталкиваются, не резко, не драматично, но достаточно, чтобы внутри на долю секунды всё сбилось, как будто система не успела обработать этот контакт, и она резко отдёргивает руку, слишком быстро, чтобы это можно было назвать случайным, а он убирает свою чуть позже, и эта разница во времени почему-то ощущается сильнее, чем сам контакт. Она берёт чашку, делает глоток, делает вид, что ничего не произошло, и ровным голосом говорит: — Если ты ещё раз тронешь мою чашку… И в этой фразе есть тон, который одновременно звучит как предупреждение и как что-то, что не требует ответа. Но он отвечает: — Я куплю тебе новую. Спокойно, без извинения, без попытки сгладить. Она поворачивается к нему медленно, точно, и смотрит прямо: — Я куплю тебе манеры, Малфой. Тео роняет бокал. — Это было красиво. — Это было личное, — добавляет Блейз. — Это было флиртом, — тихо говорит Пэнси. — Это было предупреждение, — одновременно говорят Гермиона и Малфой. Пауза. И потом они смеются. Оба. И это уже невозможно игнорировать. И вечер продолжается, но теперь он уже другой, потому что внутри него появляется тонкая, почти невидимая линия напряжения, которая не мешает, а наоборот делает всё чуть ярче, чуть острее и чуть живее, и когда начинаются истории про Хогвартс, когда Тео с абсолютно серьёзным лицом рассказывает, как Малфой однажды случайно вызвал розовый дым в форме сердечек, пытаясь впечатлить преподавателя, когда Пэнси перебивает, добавляя детали, которые делают эту историю ещё более унизительной, когда Блейз уточняет, что дым держался слишком долго, чтобы это можно было списать на случайность, а Дафна уже смеётся так, что не может говорить, Гермиона ловит себя на том, что смеётся вместе с ними, по-настоящему, не контролируя и не анализируя, просто позволяя этому быть. И когда она поворачивается в этот момент, всё ещё смеясь, она замечает, что он уже смотрит на неё, не на всех, не на разговор, а именно на неё, и в этом взгляде нет ни насмешки, ни игры, ни защиты, а есть что-то гораздо более простое и от этого более опасное — внимание. И в этот раз она не отводит взгляд сразу. И именно в этом, возможно, и происходит тот самый маленький сдвиг, который никто не озвучивает. Но который уже нельзя отменить.

***

Идея игры появляется, как это обычно и бывает в таких компаниях, не как продуманное решение, а как что-то, что возникает на границе скуки, смеха и желания сделать вечер ещё немного более живым, когда Пэнси, откинувшись в кресле и лениво покручивая бокал в пальцах, вдруг смотрит на всех так, как будто ей только что пришла в голову мысль, которую она уже считает гениальной, и, не дожидаясь согласия, произносит: — Нам нужно что-то интереснее, чем просто обсуждать, насколько Малфой был позорным в детстве, потому что, будем честны, мы уже достигли потолка унижения. — Это не потолок, — спокойно отвечает Тео, — это только начало. — Я не участвую, — сразу говорит Малфой, даже не уточняя, в чём именно. — Ты уже участвуешь, — почти ласково отвечает Пэнси, — просто пока не знаешь об этом. Гермиона, наблюдая за этим обменом, уже понимает, что сопротивление здесь — вещь абсолютно бесполезная, потому что если Пэнси что-то решила, это происходит не потому, что все согласились, а потому что она уже запустила процесс, и остановить его можно только глобальной катастрофой, желательно магической. — Итак, — продолжает Пэнси, хлопнув в ладоши так, как будто объявляет начало спектакля, — игра простая: мы разбиваемся на пары, и каждая пара должна либо рассказать историю, которую никто не знает, либо выполнить задание, которое им дадут остальные. — Это звучит как плохая идея, — замечает Дафна. — Это звучит как отличная идея, — одновременно говорят Тео и Блейз. — Это звучит как катастрофа, — добавляет Малфой. — Значит, идеально, — подытоживает Пэнси. И прежде чем Гермиона успевает даже сформулировать мысль о том, что она предпочла бы остаться наблюдателем, Пэнси уже поднимается, проходит к столу и, совершенно не скрывая удовольствия от происходящего, начинает буквально физически распределять людей по пространству, как будто расставляет фигуры на доске, и в этом движении есть что-то настолько уверенное, что никто даже не пытается сопротивляться. — Дафна и Блейз — вы вместе, потому что вы слишком спокойные, и это нужно исправить. — Это дискриминация, — лениво замечает Блейз. — Это стратегия, — парирует Пэнси. — Тео… — она делает паузу, оглядываясь, — Тео пойдёт со мной, потому что я не готова рисковать уровнем хаоса. — Я польщён, — кивает он. И затем остаётся последняя пара. Которая не требует озвучивания. Потому что очевидна. Пэнси поворачивается к Гермионе. Потом к Малфою. И медленно улыбается. — Ну а вы, — говорит она почти невинно, — просто судьба. — Нет, — сразу говорит Гермиона. — Нет, — сразу говорит Малфой. — Да, — спокойно отвечает Пэнси. И это «да» звучит как приговор, который уже вступил в силу. Гермиона на секунду закрывает глаза, как будто даёт себе время принять неизбежное, а затем выдыхает, потому что сопротивляться — значит только усилить интерес остальных, а значит, лучше пройти через это быстро, с достоинством и минимальными потерями. Она делает шаг. Он делает шаг. Они оказываются рядом. Снова. И это уже начинает выглядеть как закономерность. — Прекрасно, — удовлетворённо говорит Пэнси, — теперь, когда всё расставлено, правила простые: либо вы рассказываете что-то, чего мы о вас не знаем, либо выполняете задание. — Мы расскажем, — сразу говорит Гермиона. — Мы не будем ничего рассказывать, — одновременно говорит Малфой. Пауза. Они смотрят друг на друга. Секунда. — Мы расскажем, — повторяет она. — Мы не будем, — спокойно отвечает он. — Ты не контролируешь это, — сухо говорит она. — Это ещё предстоит проверить, — так же спокойно отвечает он. — О, это уже интересно, — тихо шепчет Тео. — Значит, — вмешивается Пэнси, не давая им уйти в спор, — решение принято за вас. Она делает паузу. Улыбается. И, конечно, выбирает самое неудобное. — Задание. Гермиона медленно поворачивает голову. — Какое? — Очень простое, — говорит Пэнси, и в её голосе слишком много удовольствия, — вы должны… сыграть сцену. — Нет, — сразу говорит Малфой. — Да, — спокойно отвечает Пэнси. — Какую сцену? — осторожно уточняет Гермиона, уже подозревая, что ничего хорошего там не будет. — Сцену, — медленно говорит Пэнси, — в которой вы… давно знакомы, у вас сложная история, и вы пытаетесь сделать вид, что между вами ничего нет. Тишина. Абсолютная. И затем Тео тихо произносит: — Это слишком просто. — Я ненавижу вас всех, — говорит Малфой. — Это взаимно, — улыбается Пэнси. И Гермиона, стоя рядом с ним, вдруг осознаёт, что проблема не в задании, потому что сыграть — это легко, это структура, это роль, это можно контролировать, проблема в том, что в этой формулировке слишком много правды, и именно поэтому это становится опасным. — Ладно, — говорит она, прежде чем успевает передумать, — хорошо. Он поворачивается к ней. Чуть удивлённо. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — спокойно отвечает она, — это просто игра. И это звучит почти убедительно. Почти. Он смотрит на неё ещё секунду, как будто оценивает, действительно ли это просто игра, или она сейчас делает ход, который сама до конца не просчитала, и затем чуть наклоняет голову, едва заметно усмехаясь: — Хорошо. И в этот момент становится ясно, что это уже не про задание. Это про них. — Начинайте, — с удовольствием говорит Пэнси. Гермиона делает вдох — не резкий, не заметный для остальных, а тот самый внутренний, который нужен, чтобы удержать себя в точке, где ещё можно контролировать происходящее, и поворачивается к нему не спеша, как будто у неё есть время, как будто это всё действительно просто игра, просто задание, просто сцена, которую можно разыграть и выйти из неё без последствий, и именно в этой аккуратности, в этой точности движения уже есть напряжение, потому что она слишком старается, чтобы это выглядело естественно. — Ты опять опоздал, — говорит она, и в её голосе есть лёгкая, почти незаметная жёсткость, которая не укладывается в формат игры, потому что это не про придуманный конфликт, это про что-то, что уже лежит глубже. Он не отвечает сразу, и это молчание не пустое, не растерянное, а наполненное вниманием, потому что он смотрит на неё так, как будто пытается считать не слова, а то, что за ними стоит, и эта пауза длится ровно настолько, чтобы она успела почувствовать её вес. — Я пришёл вовремя, — говорит он наконец спокойно, без защиты, без оправдания, — ты просто начала раньше. — Это называется ответственность, — отвечает она, чуть сдвигая подбородок, как будто фиксирует позицию. — Это называется контроль, — так же спокойно возвращает он, и в его голосе нет конфликта, но есть точность. — Это называется подготовка. — Это называется страх. И вот здесь что-то сдвигается, потому что последнее слово звучит не как часть диалога, а как попадание, и на секунду пространство между ними становится плотнее, как будто воздух чуть сжимается. Где-то сбоку Тео тихо, почти с уважением, произносит: — О, они даже не играют. — Замолчи, — шипит Пэнси, но в её голосе слышится удовольствие. Гермиона делает шаг вперёд, и это движение слишком точное, слишком уверенное, как будто она не думает, а идёт по уже известной траектории, и в этом шаге есть что-то, что убирает остатки дистанции между ними. — Ты всегда так делаешь, — говорит она, и теперь в этом уже почти нет игры, — приходишь тогда, когда тебе удобно, и делаешь вид, что это и есть норма. Он наклоняется чуть ближе, не резко, не демонстративно, а так, как будто просто сокращает расстояние, чтобы говорить тише, и это движение делает их близость почти ощутимой для всех в комнате. — А ты всегда делаешь вид, что всё под контролем, — отвечает он тихо, и его голос становится ниже, — даже когда это не так. И это уже не сцена, потому что здесь нет дистанции между словами и реальностью, здесь нет защиты в виде роли, здесь есть только прямое попадание, и именно это делает момент слишком настоящим. — Это нечестно, — говорит она, и сама не до конца понимает, что именно имеет в виду — его слова, его тон или то, как легко он это видит. — Это правда, — отвечает он, и в этом нет ни давления, ни попытки выиграть, только констатация, от которой невозможно отмахнуться. И в этот момент кто-то резко хлопает в ладоши, и этот звук буквально разрезает пространство, возвращая его в комнату, в людей, в игру. — Стоп, — говорит Пэнси, почти смеясь, — я не подписывалась на такой уровень напряжения без предварительного уведомления. — Это было слишком хорошо, — добавляет Блейз, качая головой. — Это было слишком реально, — тихо говорит Дафна. И только теперь Гермиона делает шаг назад, как будто внезапно вспоминает, где она находится, и осознаёт, насколько близко они стояли, насколько легко они вошли в это состояние, в котором уже не было игры, и насколько трудно из него выйти, не унеся с собой что-то лишнее. Он тоже отступает, но медленнее, как будто не спешит разрывать эту линию, которая только что возникла между ними, и это едва заметное различие в скорости движения она фиксирует почти автоматически, как деталь, которая почему-то оказывается важной. — Всё? — спрашивает он, и в его голосе снова появляется та самая ровность, за которую можно зацепиться. — Пока да, — отвечает Пэнси, улыбаясь так, как будто уже планирует продолжение, — но мы обязательно вернёмся к этому. — Я в этом не сомневаюсь, — сухо говорит он. Смех возвращается, разговор снова распадается на лёгкие реплики, на шутки, на истории, и внешне всё становится таким же, как было до этого момента, но внутри этого вечера уже есть что-то другое, потому что когда Гермиона снова садится, берёт свою чашку и делает глоток, она вдруг ловит себя на том, что не может так же легко вернуть всё в категорию «игры», потому что теперь в этом есть личное, есть настоящее, есть то, что уже нельзя полностью спрятать за словами. И, возможно, дело уже не в том, что происходит между ними. А в том, что становится всё сложнее делать вид, что ничего не происходит.

***

Ночь в этом месте была другой — не тёмной и не пугающей, а скорее слишком тихой, как будто всё вокруг не спит, а просто наблюдает, и именно поэтому каждый звук становится чуть более отчётливым, каждый шаг — чуть более заметным, и Гермиона, выходя из своей комнаты с мыслью просто дойти до кухни за водой и вернуться обратно, уже на уровне тела чувствует, что это не будет таким простым действием, каким должно быть, потому что внутри у неё нет привычной ясности, нет того чёткого состояния «я знаю, что происходит», и вместо этого есть странное ощущение, будто она находится в пространстве, где привычные правила работают иначе. Она идёт босиком по холодному полу, обхватывая себя руками не столько от холода, сколько чтобы собрать себя, удержать в границах, которые она сама же и выстроила днём, и почти убеждает себя, что это просто усталость, просто насыщенный день, просто новая среда, которая требует адаптации, и всё, что она чувствует — объяснимо и контролируемо. Кухня оказывается почти такой же, как днём, но одновременно другой, потому что мягкий свет оставленных ламп делает пространство более интимным, более закрытым, как будто оно становится не общим, а личным, и она уже делает шаг к столу, уже тянется за стаканом, когда слышит движение. Не громкое. Но достаточное, чтобы остановиться. Она не оборачивается сразу, потому что в этом есть странная, почти детская надежда, что если не смотреть, то это окажется чем-то другим, кем-то другим, случайностью, но внутри уже есть знание. И оно не ошибается. — Если ты сейчас скажешь, что это совпадение, я не поверю, — раздаётся голос, спокойный, чуть хриплый от ночи, и в нём нет удивления, нет напряжения, только лёгкая насмешка, как будто он заранее принял факт её присутствия. Она закрывает глаза на долю секунды, выдыхает и только потом поворачивается. Он стоит у противоположной стороны стола, опираясь на него ладонью, в простой футболке и тёмных брюках, и в этом нет ничего нарочитого, ничего демонстративного, но именно эта простота делает его присутствие более… реальным, менее защищённым привычной дневной дистанцией. — Это совпадение, — спокойно говорит она, беря стакан, — просто ты оказался в неправильное время в правильном месте. — Или наоборот, — отвечает он, не двигаясь, — ты оказалась в правильное время в неправильном месте. Она наливает воду, делая это медленно, чуть дольше, чем необходимо, просто чтобы не смотреть на него сразу, чтобы дать себе несколько секунд, в которых можно вернуть контроль, разложить происходящее по полочкам, назвать это чем-то понятным. Но это не получается. И она это чувствует. Она делает глоток, ставит стакан на стол и всё-таки поднимает взгляд. Он всё ещё смотрит. Не пристально. Но внимательно. Слишком внимательно для «ничего не происходит». — Ты часто гуляешь по ночам? — спрашивает он, как будто это обычный разговор. — Только когда не могу спать, — отвечает она. — И часто не можешь? Она делает паузу. Чуть больше, чем нужно. — Достаточно. Он кивает, как будто принимает этот ответ, но не комментирует, и эта тишина между ними не пустая, она наполнена тем, что осталось после вечера, после сцены, после слов, которые были сказаны «в игре», но слишком точно попали. — Это было лишнее, — говорит она наконец, не отводя взгляда. — Что именно? — спокойно уточняет он. — Сцена. — Или то, что в ней оказалось правдой? Она сжимает пальцы на краю стола чуть сильнее, чем нужно. — Это была игра. — Конечно, — легко соглашается он, но в этом согласии нет согласия. Пауза. И вот здесь наступает тот момент, ради которого она, возможно, и вышла из комнаты, даже если сама этого не осознавала. — Нам нужно это… обозначить, — говорит она, и слово «это» звучит неопределённо, но при этом абсолютно понятно. Он чуть наклоняет голову. — Обозначить что именно? — То, что происходит. — А что происходит? И это не провокация. Это вопрос. И именно это делает его сложным. Она выдыхает, чуть устало, как будто ей приходится формулировать не только для него, но и для себя. — Ничего, — говорит она, — и так и должно быть. Он смотрит на неё ещё секунду. Две. Как будто даёт ей возможность изменить ответ. Она не меняет. — Хорошо, — говорит он спокойно. И это «хорошо» не звучит как победа или согласие, оно звучит как принятие правил. — Это… нелогично, — продолжает она, уже увереннее, потому что возвращается к знакомому — к аргументам, к структуре, — мы слишком разные, у нас разный круг, разная жизнь, и это место… — она делает жест рукой, как будто включает в это всё пространство вокруг, — оно просто усиливает всё. — Возможно, — отвечает он. — И то, что здесь происходит, — она чуть замедляется, — не обязательно имеет значение за пределами. Он не перебивает. Слушает. И это делает её слова более весомыми. — Значит, — говорит он наконец, — мы просто… игнорируем? — Мы просто… не делаем из этого ничего, — уточняет она. — И остаёмся в рамках. — Да. — Друзья? Она на секунду задерживает взгляд. И в этой секунде есть всё. Сомнение. Напряжение. Выбор. — Друзья, — говорит она. Он кивает. Медленно. Как будто фиксирует это. — Хорошо. И на этом разговор мог бы закончиться. Должен был закончиться. Но никто из них не уходит. Она делает ещё один глоток воды, уже не потому что хочет пить, а потому что нужно чем-то занять руки. Он выпрямляется, но не делает шаг назад. И это молчание становится… плотным. Не неловким. А насыщенным. Как будто они оба понимают, что договор есть. Но он не решает ничего. — Значит, — говорит он чуть тише, — никаких странных сцен. — Никаких, — соглашается она. — Никаких интерпретаций. — Никаких. — И ты больше не будешь угрожать мне из-за чашки? Она чуть приподнимает бровь. — Если ты не будешь её трогать. — Это слишком жёсткие условия. — Это минимальные условия. Он усмехается. Лёгко. И это почти снимает напряжение. Почти. — Ладно, Грейнджер, — говорит он, — договор. — Договор, — повторяет она. И в этот момент, когда всё уже сказано, когда всё вроде бы стало ясным и безопасным, когда они оба сделали шаг в сторону контроля, Гермиона вдруг ловит себя на том, что внутри ничего не стало проще, потому что дело было не в отсутствии договорённостей, а в том, что происходит между ними, когда они рядом, и это не меняется от слов. Она первой отводит взгляд, берёт стакан, разворачивается, уже почти уходит, уже почти возвращает себе привычное состояние, где всё понятно и структурировано. — Спокойной ночи, Малфой. Он не отвечает сразу. И это уже становится привычным — его паузы никогда не пустые. Она делает шаг к выходу. — Грейнджер. Она останавливается. Не сразу оборачивается. — Что? И вот здесь в его голосе впервые за этот разговор появляется что-то легче, почти ленивое, с той самой интонацией, которая делает его снова… Малфоем, а не тем, кто только что говорил с ней слишком честно. — Красивая пижама. Пауза. Он чуть щурится, как будто оценивает. — Тебе идут эти шорты. И это сказано спокойно. Без нажима. Но слишком прямо, чтобы это можно было проигнорировать. Она медленно поворачивается. Смотрит на него. Секунда. И в этом взгляде одновременно и раздражение, и смущение, и попытка удержать границы, которые они только что так старательно выстроили. — Малфой, — говорит она ровно, но чуть жёстче, чем нужно, — мы, кажется, только что договорились. Он не двигается. Только уголок губ чуть поднимается. — Я по-дружески. Она смотрит на него ещё секунду. Чуть дольше, чем нужно. — Тогда у тебя странное представление о дружбе. — У меня богатый опыт, — спокойно отвечает он. — Я не сомневаюсь. Пауза. И вот здесь что-то снова сдвигается, потому что напряжение возвращается, но уже в другом виде — более лёгком, более игривом, но от этого не менее ощутимом. Она качает головой, почти улыбаясь, но тут же убирает это. — Спокойной ночи, Малфой. — Спокойной ночи, Грейнджер. И на этот раз она уходит быстрее. Потому что если останется ещё на секунду — договор перестанет выглядеть таким надёжным. Но уже на середине коридора понимает, что сон сегодня снова не придёт. Потому что теперь у этого «ничего» есть форма. Имя. И голос, который слишком легко пробирается под кожу. И договор, который, возможно, начал трещать ещё до того, как они его произнесли.