Чистокровный состав (почти)

Утро в этом доме начиналось не резко, не с суеты и не с необходимости куда-то срочно бежать, а с постепенного включения в реальность, в которой, как ни странно, уже начали появляться привычки, и Гермиона, спускаясь в общий зал, ловит себя на том, что она уже знает, кто будет сидеть где, кто первым начнёт говорить, кто будет язвить, а кто просто наблюдать, и именно это ощущение знакомости почему-то оказывается самым непривычным из всего происходящего. Она входит, оглядывается на секунду, фиксируя всех, и почти сразу замечает, что одно место остаётся свободным, и это место рядом с Малфоем, и в этом нет ничего особенного, потому что мест в комнате достаточно, потому что она может сесть куда угодно, потому что они вообще-то вчера договорились, что ничего не происходит, и именно поэтому она идёт именно туда. Садится. Спокойно. Как будто это решение не требует объяснений. Пэнси поднимает взгляд первой, и в её глазах мгновенно появляется то самое выражение, которое означает, что она уже всё поняла и ей сейчас будет очень весело. — О, как мило, — тянет она, отставляя чашку, — вы уже даже не делаете вид. — Мы просто сидим, — спокойно отвечает Гермиона, наливая себе чай, как будто это единственное, что сейчас имеет значение. — Мы даже не разговариваем, — добавляет Малфой, не глядя на неё, и это звучит так ровно, что почти убедительно. — Это уже подозрительно, — вставляет Тео, не поднимая головы, но явно внимательно следя за реакцией. Гермиона делает глоток чая, игнорируя их, потому что лучший способ не дать этому превратиться в обсуждение — не включаться, и именно в этот момент Малфой, не глядя, не поворачивая головы, просто двигает к ней тарелку с тостами, чуть ближе, чем она стояла до этого, и делает это настолько автоматически, настолько без акцента, что это можно было бы не заметить, если бы это не было уже вторым разом за последние двенадцать часов, когда он делает что-то для неё, не думая об этом. Она замирает на долю секунды. Берёт тост. Ничего не говорит. Но фиксирует. И это фиксирование оказывается важнее самого жеста. — Спасибо, — произносит она спустя секунду, как будто это обычная вежливость, а не попытка понять, когда это стало привычным. — Не за что, — отвечает он так же спокойно. Пэнси медленно переводит взгляд с одного на другого. — Вы вообще слышите себя? — Мы едим, — сухо отвечает Гермиона. — Я наблюдаю, — добавляет Малфой. — Вы в процессе становления самой скучной парой, которую я когда-либо видела, — вздыхает Пэнси. — Мы не пара, — одновременно говорят Гермиона и Малфой. Пауза. — Конечно, нет, — улыбается Блейз, — именно поэтому вы отвечаете синхронно. — Это совпадение, — быстро говорит Гермиона. — Это закономерность, — спокойно добавляет Малфой. — Это диагноз, — завершает Тео. Смех проходит по столу легко, без напряжения, и разговор переключается на что-то другое, но Гермиона ловит себя на том, что ей уже не хочется вставать и пересаживаться, что ей удобно здесь, в этом месте, в этой странной конфигурации, которая вроде бы ничего не значит. Занятие начинается позже, и аудитория, в которую они заходят, уже не кажется такой чужой, как в первые дни, и Гермиона садится, раскладывает свои записи, полностью включаясь в процесс, потому что это та территория, где она всегда чувствует себя уверенно, где всё поддаётся логике, структуре, анализу, и именно поэтому она не сразу замечает, что Малфой садится рядом. Она замечает это, когда преподаватель начинает говорить, когда пространство уже собрано, и отступать куда-то становится бессмысленно. Кейс, который им дают, оказывается сложным, многослойным, с противоречивыми вводными, и Гермиона, как обычно, берёт на себя первую часть, потому что это её способ ориентироваться в ситуации, она начинает говорить, чётко, структурно, раскладывая всё по шагам, не торопясь, не сомневаясь, и в какой-то момент, почти не осознавая этого, делает паузу. Не потому что закончила. А потому что ждёт. И это новое. Малфой подхватывает. Без перебивания. Без попытки перехватить инициативу. Он продолжает, добавляет, расширяет, связывает её мысль с тем, что она не озвучила, но имела в виду, и делает это так, что её ответ становится глубже, точнее, сильнее, и в какой-то момент она ловит себя на том, что не напрягается, не защищает свою позицию, не готовится к спору. Она просто слушает. И это тоже новое. — Вы репетировали? — раздаётся голос с заднего ряда, когда они заканчивают. Гермиона поднимает взгляд. — Нет, — спокойно отвечает Малфой, — мы просто умные. Она поворачивается к нему. — Говори за себя. — Я и говорю, — легко отвечает он. И в этом нет конфликта. Это уже игра. Но игра, в которой никто не хочет проигрывать. После занятия она ищет свои записи, быстро, сосредоточенно, уже в голове прокручивая, что нужно доработать, что пересмотреть, где уточнить формулировки, и не сразу замечает, что нужный лист отсутствует, и раздражение появляется почти мгновенно, потому что она точно помнит, что он был здесь. — Ты это ищешь? — раздаётся голос рядом. Она поднимает голову. Он держит лист. Её лист. — Ты… откуда… — она на секунду теряется, потому что не помнит, чтобы он подходил, чтобы он брал, чтобы он вообще обращал внимание. — Ты всегда это теряешь, — спокойно говорит он, кладя лист перед ней. И это звучит не как случайное наблюдение. А как факт. Она смотрит на него чуть дольше. — Ты наблюдаешь? Он чуть приподнимает бровь. — Я делаю выводы. — Это разные вещи. — Не всегда. Пауза. И в этой паузе снова есть что-то, что нельзя назвать, но можно почувствовать. — Спасибо, — говорит она, уже тише. — Не за что. И они выходят вместе. Не обсуждая это. Не обозначая. Как будто так и должно быть. Как будто это уже стало нормой. И, возможно, именно это и пугает больше всего. Потому что если это «ничего» становится привычным, значит, оно уже перестаёт быть ничем.