Чистокровный состав (почти)

Гермиона не планировала это платье как вызов, по крайней мере именно так она формулирует это самой себе, стоя перед открытым шкафом и слишком долго задерживая пальцы на ткани, будто от того, сколько секунд она будет её гладить, зависит честность ответа, но внутри уже давно поднимается это тихое, упрямое «а почему нет», которое сегодня с утра делает за неё выборы быстрее, чем она успевает их рационализировать, и в этом есть что-то почти новое — не бравада, не демонстрация, не желание кого-то наказать, а странное, очень трезвое ощущение, что после всего случившегося она больше не обязана быть удобной, безопасной и заранее отредактированной под чужое спокойствие. Платье короткое. Не вызывающее. Не из тех, что кричат о себе ещё до того, как женщина вошла в комнату. Но вполне достаточно короткое, чтобы его нельзя было не заметить, особенно тому, кто и так замечает на ней всё, даже когда делает вид, что замечать ему абсолютно нечего. Собирается она спокойно, без суеты, без бессмысленного метания между серьгами, туфлями и драмой, но с той аккуратной, почти опасной внимательностью, которая всегда выдаёт, что ей не всё равно, волосы оставляет распущенными, потому что так почему-то честнее, и перед выходом задерживается у зеркала на секунду дольше, чем нужно, не чтобы проверить, достаточно ли хорошо она выглядит, а чтобы просто зафиксировать: да, это происходит, да, она идёт, да, назад уже поздно, и от этой прямоты в собственной голове ей становится почти смешно. Когда она выходит в гостиную, там, конечно, все. Как будто специально. Как будто кто-то наверху, ответственный за эту комедию характеров, решил, что сцена должна быть полной, зрительские места заняты до отказа, а главный нерв вечера — уже натянут и ждёт первого неверного слова. Пэнси развалилась на диване с тем видом, с каким королевы обычно наблюдают за казнью, если казнь обещает быть красивой и желательно чужой, Блейз стоит у окна с бокалом, красивый, вредный и уже внутренне готовый потом цитировать вечер в лицах, Тео, разумеется, здесь же, и, увидев Гермиону, выпрямляется чуть быстрее, чем собирался, скользит взглядом сверху вниз и улыбается так открыто, так довольно, что Пэнси даже не пытается скрыть фырканья. — Я так и знал, что ты не подведёшь, — тянет Тео с тем особенным мужским самодовольством, которое появляется у человека, уверенного, что мир наконец начал подыгрывать лично ему. — Мне уже начинает нравиться этот вечер. — Наконец-то в этой комнате появился человек, который оделся с уважением к случаю, — лениво замечает Блейз, приподнимая бокал. — Удачи, Грейнджер. И, пожалуйста, не ломай его сразу, дай нам хотя бы отправить вас в ресторан. — Постарайся не влюбиться слишком быстро, Тео, — добавляет Пэнси с тем мягким ядом, который у неё почему-то всегда звучит почти как благословение. — Поздно, — вздыхает он. — Я человек впечатлительный, эстетически беззащитный и вообще давно созрел для красивой жизни. — Ты созрел для того, чтобы тебя кто-нибудь уже наконец заткнул, — сухо замечает Дафна откуда-то сбоку. — Завидуй молча, — отзывается Тео с таким достоинством, будто только что получил титул. Лёгкий смех проходит по комнате, всё выглядит почти как обычная, дружеская сцена, как будто это действительно просто свидание, просто вечер, просто ещё один повод подколоть друг друга и красиво выйти в люди, и почти так и есть. Почти. Потому что он тоже здесь. Малфой стоит чуть в стороне, ближе к камину, и в первую секунду кажется, что он вообще не обращает внимания, что его это не касается, что он отдельно от всего этого шума, отдельно от их странного театра, отдельно от её платья, Тео, ресторана, от самого вечера, но это ощущение рушится ровно в тот момент, когда его взгляд всё-таки останавливается на ней. И задерживается. Чуть дольше, чем нужно. И в этой короткой, почти неподвижной секунде происходит всё. Он скользит взглядом по платью, по открытому колену, по линии плеч, и в этом нет ни комплимента, ни восхищения, ни чего-то настолько простого, что можно было бы назвать по-человечески, только эта сжатая, почти незаметная жёсткость в челюсти, появляющаяся раньше, чем он успевает её скрыть, и Гермиона почти физически чувствует эту реакцию, как будто не он на неё посмотрел, а кто-то задел слишком тонкую, слишком живую струну. Разговоры вокруг не останавливаются. Пэнси что-то лениво говорит Тео. Блейз отпивает из бокала. Дафна поправляет волосы. Но воздух уже меняется. И он говорит. Не громко. Не резко. Но с такой точностью, что хочется аплодировать этой его ужасной способности испортить всё одним предложением. — А покороче ничего не нашлось? И вот это уже безупречно. Потому что сказано почти небрежно. Почти как будто это не имеет значения. Почти как будто его это не касается. Но укол в этой фразе настолько личный, настолько чёткий, настолько узнаваемый, что внутри у Гермионы мгновенно вспыхивает то самое старое, острое, почти родное чувство: вот он, наконец-то живой, злой, задетый, а не та невозможная пустота последних дней. Она поворачивается к нему спокойно, без суеты, но в глазах уже загорается тот самый огонь, который когда-то был между ними почти нормальным способом разговаривать. — Представь себе, Малфой, нашлось, — отвечает она ровно. — Просто мне не нужно согласовывать длину своих платьев с тобой. Комната на секунду замирает так синхронно, будто все присутствующие уже давно ждали именно этого момента и теперь коллективно пытаются не испортить его дыханием. Пэнси медленно поднимает бровь. Тео тихо, счастливо ухмыляется. Блейз без лишнего шума отставляет бокал, потому что, если сейчас начнётся настоящее, он не хочет пропустить ни одного выражения лица. А между ними снова вспыхивает то самое острое, почти родное напряжение, в котором слишком много прошлого, слишком много памяти, слишком много того, что никуда не делось, несмотря ни на какие Дафны, игноры, контракты и очень плохие решения. Малфой делает шаг вперёд. Небольшой. Почти незаметный. Но это уже движение, и все в комнате это чувствуют. — Конечно, — холодно усмехается он, — просто странный выбор для свидания. Он делает паузу. Чуть длиннее, чем нужно. Как человек, который прекрасно знает цену следующему слову и всё равно выбирает его. — Особенно с Ноттом. И вот это уже удар. Не по платью. Не по ситуации. По ней. По тому, что между ними. И по тому, что он, оказывается, всё-таки не может не назвать Тео именно по фамилии, как будто это делает всё ещё неприятнее. Гермиона чувствует, как внутри мгновенно поднимается ответ, быстрый, острый, почти привычный, но теперь в нём есть не только защита, а ещё и злость, потому что он не имеет права говорить это таким тоном, не после той недели, не после своей Дафны, не после своего показательного спокойствия. — Не переживай, — тихо отвечает она, чуть склоняя голову, — я справлюсь. Слишком много подтекста. Слишком много памяти. Слишком много смысла, который понимают только они. Пэнси в этот момент так резко опускает взгляд в чашку, что становится ясно: если она сейчас поднимет глаза, то начнёт смеяться прямо Малфою в лицо и уже не остановится. Тео, разумеется, мгновенно входит в роль так глубоко, будто всю жизнь только и ждал, чтобы кто-нибудь доверил ему красивую социальную катастрофу. Он подходит к Гермионе и подаёт ей руку с таким серьёзным видом, с каким в старых романах обычно предлагают не выйти в ресторан, а как минимум совместную фамилию и половину земель. — Пойдём, Грейнджер, — говорит он мягко, — пока здесь не начали обсуждать твой образ так, будто это заседание попечительского совета. — Тео, — лениво замечает Блейз, — я восхищаюсь тем, как быстро ты превращаешься в человека, которого хочется либо расцеловать, либо ударить подушкой. — Это талант, — скромно отвечает Тео. Гермиона смотрит на его руку всего секунду и принимает её. Не глядя на Малфоя. Снова. И это, возможно, самое болезненное из всего, потому что одно дело — когда тебе отвечают, с тобой спорят, тебя ранят словами, и совсем другое — когда тебя просто обходят вниманием, как будто право на реакцию тебе уже не принадлежит. Тео мгновенно пользуется этим как человек, которому выдали не просто руку, а лицензию на эстетически оформленное бесстыдство. — Осторожно, — произносит он, помогая ей спуститься с последней ступеньки у выхода из гостиной, хотя там не нужна помощь даже не очень внимательному коту. — Ты сегодня слишком хорошо выглядишь, чтобы рисковать из-за архитектуры. Пэнси издаёт тот самый звук, который всегда означает, что ей уже физически больно от удовольствия. Блейз отворачивается к окну и закрывает глаза на секунду, потому что смеяться открыто в лицо Малфою именно сейчас даже для него уже слишком соблазнительно. — Нотт, — произносит Драко тем ровным голосом, которым обычно либо предупреждают, либо уже мысленно хоронят собеседника, — не переигрывай. Тео поворачивает к нему голову с искренним изумлением, настолько хорошо сыгранным, что даже Пэнси на секунду замирает от восхищения. — Малфой, я тебя умоляю, — говорит он. — Я веду себя безупречно. Это называется манеры. В твоём случае, понимаю, слово редкое, но вообще люди ими пользуются. — Он просто не любит, когда кто-то другой ведёт себя так, будто имеет право заботиться, — мягко замечает Пэнси в чашку. — Пэнси, — предельно спокойно произносит Драко. — Что? — невинно откликается она. — Я же буквально молчу. Дафна, которая до этого сидела с тем достоинством, с каким обычно сидят красивые женщины рядом с мужчиной, начинающим вести себя как ребёнок с привилегиями, теперь переводит на Малфоя взгляд слишком спокойный для спокойствия, и в этой тишине между ними возникает что-то очень женское, очень нехорошее и очень понятное. Гермиона чувствует, как смех подступает уже почти физически, именно потому, что всё вокруг балансирует на идеальной грани, где ещё не катастрофа, но уже восхитительно близко к ней. И, наверное, именно поэтому она не пытается ничего сгладить, не бросает на Малфоя примиряющих взглядов, не делает вежливых пауз, вообще не спасает никого, особенно его. Тео чуть склоняется к ней, но теперь уже без той лишней театральности, которая выдала бы игру слишком явно, и произносит с довольной мягкостью человека, который полностью вошёл в роль галантного спутника: — Мы выходим вовремя, а значит, у нас есть шанс хотя бы начать вечер прилично. — Не сглазь, — так же спокойно отвечает она. — С моим везением? — вздыхает он. — Поздно. — Тео, — говорит Блейз, — если ты ещё хоть немного будешь собой наслаждаться, нам придётся скидываться тебе на отдельное зеркало. — Не надо, — отвечает Тео. — Я и так справляюсь. Пэнси уже даже не скрывает улыбки. Дафна молчит. Малфой, к сожалению для своего достоинства, смотрит теперь уже прямо. На Гермиону. И этот взгляд настолько прямой, настолько тяжёлый, настолько лишён прежней отстранённости, что у неё на секунду действительно сбивается пульс, но она уже слишком далеко зашла, чтобы сейчас отступать. — Нотт, — говорит он тихо. И Тео, к своему счастью, воспринимает сам факт обращения как высшую форму признания собственной значимости. — Да, дорогой? Пэнси закашливается от смеха. Блейз буквально прикрывает рот рукой. Даже Дафна медленно закрывает глаза, как будто считает до трёх и решает, кого именно убить первой. — Ты когда-нибудь затыкаешься? — спрашивает Малфой всё тем же убийственно ровным тоном. — Обычно нет, — отвечает Тео. — Но ради хорошего ресторана, красивой женщины и твоего постепенно разваливающегося самоконтроля я, так и быть, могу сделать вид, что воспитан. — На это я бы не ставил, — вставляет Блейз. — А я бы поставила, — говорит Пэнси. — Но только чужие деньги. И тут Гермиона, сама не до конца понимая, в какой момент перестала быть просто участницей этого балагана и стала его осознанным соавтором, вдруг позволяет себе улыбнуться — не широко, не вызывающе, а едва заметно, так, чтобы это увидели только те, кто и так смотрит слишком внимательно. Тео, естественно, воспринимает это как личную награду за вклад в общественную драматургию и расправляет плечи с таким видом, будто уже победил в каком-то очень странном турнире, а Пэнси смотрит на Гермиону поверх чашки с выражением лица, которое можно перевести только как: да, вот именно это я и хотела. И когда они наконец выходят из гостиной, Тео открывает перед ней дверь так размашисто, что даже в театре сказали бы “слишком”, а Гермиона, переступая порог, вдруг с почти неприличным удовольствием понимает, что ей действительно весело. Не потому, что она ранила его. Не потому, что мстит. А потому, что впервые за эту безумную, тяжёлую, рваную неделю она снова чувствует движение. Живое. Острое. Почти счастливое. И где-то за спиной остаётся Малфой — со своей поздней реакцией, со своим ужасным вопросом про длину платья, со всем тем, что он так старательно пытался удержать внутри, а она впервые не осталась рядом, чтобы посмотреть, выдержит ли он это до конца.

***

Кафе оказывается небольшим, тёплым, с мягким светом, запотевшими от улицы окнами, тесно поставленными столиками и этим странным магловским уютом, который всегда действует на Гермиону почти обезоруживающе, потому что в нём всё как будто проще, живее, человечнее, без лишней церемонии, без попытки выглядеть значительнее, чем ты есть, и она ловит себя на том, что здесь ей действительно легче дышать, как будто само пространство снимает часть того внутреннего напряжения, которое тянулось за ней с самого утра, с кухни, с его взгляда, с этой нарочитой, почти болезненной сцены перед выходом, и Тео, усаживаясь напротив, чувствует это почти сразу, откидывается на спинку стула, закидывает руку на его край и оглядывается с тем лёгким интересом человека, который, кажется, и правда на какое-то время перестал играть роль и просто оказался в месте, где ему не нужно никого побеждать. — Ну, — тянет он, беря меню и почти в него не заглядывая, потому что, кажется, сама идея еды сейчас интересует его меньше, чем общий абсурд ситуации, — если это свидание, то я, наверное, должен хотя бы сделать вид, что собираюсь тебя впечатлить. Гермиона улыбается чуть заметно, уже без той натянутости, которая была утром, и это почти удивительно — как быстро внутри становится свободнее, когда исчезает постоянное напряжение, связанное с одним конкретным человеком, когда рядом нет этого тяжёлого, молчаливого поля, в котором каждое слово сначала проходит через боль, потом через гордость и только потом через смысл. — Попробуй, — отвечает она легко. — Вдруг получится. Тео усмехается, откладывает меню, даже не потрудившись изобразить серьёзный выбор. — Мне нравится, что ты не облегчаешь задачу. Это добавляет мотивации и делает меня внутренне благороднее. Они заказывают что-то простое, почти не обсуждая, потому что главное сейчас не в еде, а в том, как странно быстро между ними выстраивается не романтическая, нет, а очень человеческая, живая лёгкость, в которой нет давления, нет необходимости быть настороже каждую секунду, нет этого постоянного ощущения, что любое слово может внезапно провалиться в опасную глубину, и разговор сначала идёт по поверхности — про занятия, про преподавателей, про это странное чувство возвращения в учебную реальность после всего, что с ними было, про кампус, про слизеринцев, про то, как Тео, по его собственным словам, героически выживает среди людей, которые не умеют ценить его тонкую душевную организацию, — и Гермиона неожиданно для самой себя смеётся легко, не потому что ей очень смешно, а потому что внутри действительно становится тише. — Ты, кстати, вообще представляешь, как выглядишь со стороны? — вдруг спрашивает Тео, лениво вращая чашку в пальцах и глядя на неё уже внимательнее, чем раньше. Гермиона поднимает бровь. — Боюсь спросить. — Как человек, который всё время пытается держать мир за горло, — пожимает он плечом, — и страшно злится, когда выясняется, что у мира, во-первых, нет горла, а во-вторых, ему в целом плевать на твои планы. Она хмыкает, и в этом звуке уже нет защиты, только почти усталое признание точности. — Очень лестное описание. — Очень точное, — поправляет он. — Я вообще наблюдательный, просто обычно злоупотребляю этим в менее благородных целях, но сегодня ты… другая. Пауза между ними оказывается короткой, но плотной. — И это, честно говоря, немного пугает. Она смотрит на него внимательнее. — Тебя? — Не только меня, — отвечает он и чуть склоняет голову. — Но я хотя бы могу это признать вслух, а у большинства ваших срывы обычно начинаются с фразы «да всё нормально». Она делает глоток, на секунду задумывается, и впервые за долгое время не чувствует привычной необходимости немедленно защищаться, спорить, уточнять, поправлять. — Возможно, — говорит она тише, — я просто устала всё время быть одинаковой. Тео кивает, как будто это многое объясняет. — Слизерин, кстати, в этом плане проще, — говорит он уже легче. — У нас никто не ждёт, что ты будешь хорошим, собранным, понятным и пригодным для семейного портрета. Гермиона усмехается. — Очень вдохновляюще. — Нет, правда, — он подаётся чуть вперёд. — У нас всё более… прямолинейно. Если тебе кто-то не нравится — ты это не скрываешь. Если нравится — тоже. Если хочешь кому-то испортить вечер — делаешь это красиво и желательно при свидетелях, чтобы был воспитательный эффект. Она смотрит на него чуть прищурившись. — Интересно. И где тогда в этой системе Малфой? И вот здесь разговор действительно меняется, не резко, не так, чтобы можно было почувствовать поворот сразу, а скорее как если бы в воде, в которой до этого шла рябь от лёгкого ветра, внезапно стало глубже под ногами. Тео усмехается, но уже иначе, без прежней декоративной весёлости. — Малфой… — он делает паузу, подбирая слова, и Гермиона не перебивает, только смотрит на него очень внимательно, потому что чувствует: дальше начнётся не болтовня. — Малфой сложнее, чем кажется. И, если честно, хуже всего то, что он сам иногда этому сопротивляется сильнее всех. — В каком смысле? — спрашивает она тихо. — В том, что он всегда был не таким, как мы, — пожимает Тео плечом, — даже когда очень старательно пытался быть. В том, что он слишком много думает, слишком много чувствует и слишком хорошо умеет делать вид, что всё наоборот. Она опускает взгляд в чашку. — Это не то, что обычно о нём говорят. — Потому что обычно смотрят на оболочку, — спокойно отвечает Тео. — На фамилию. На поведение. На весь этот очень дорогой, очень холодный, очень хорошо упакованный образ, в котором всё понятно и удобно. Но ты же уже знаешь, что это не совсем так. Пэнси вчера сказала слишком много, чтобы это можно было просто забыть или засунуть обратно в безопасную версию мира. — Вы все знали? — спрашивает Гермиона тихо. — Не всё, — качает головой Тео, — но достаточно, чтобы понимать: он не тот, кем хочет казаться, и уж точно не тот, кем его очень удобно считать. Он делает глоток и добавляет уже чуть легче, почти с задумчивой усмешкой: — Хотя, если честно, иногда он и сам не знает, кто он, особенно когда пытается выбрать между тем, что чувствует, и тем, что считает правильным способом это не показывать. Гермиона улыбается едва заметно, но в этой улыбке больше грусти, чем веселья. — Похоже на правду. Тео внимательно смотрит на неё. — Ты всё ещё думаешь о нём. Это не вопрос. Она поднимает взгляд. — А ты всё ещё делаешь вид, что это свидание, — спокойно отвечает она. Он усмехается. — Справедливо. Пауза между ними становится мягкой, не напряжённой, не тяжёлой, просто честной, и именно эта честность вдруг делает разговор безопаснее, чем могла бы сделать любая ложная романтика. — Не переживай, Грейнджер, — говорит он уже почти доброжелательно, — я не собираюсь уводить тебя у него. Она приподнимает бровь. — А если бы собирался? Он усмехается шире. — Тогда я бы выбрал менее драматичный способ. С вами двоими вообще нельзя работать через лобовую механику, у вас сразу включается упрямство, гордость и желание сгореть красиво. Она тихо смеётся, и впервые за долгое время это звучит легко, без внутреннего надрыва. Тео чуть откидывается на спинку стула, скрещивает руки, как будто устраивается поудобнее внутри собственной памяти, и в его лице появляется то редкое выражение, в котором исчезает привычная насмешливость и остаётся что-то более мягкое, почти тёплое, и он смотрит куда-то мимо Гермионы, как будто действительно возвращается туда, в коридоры школы, в подземелья, в их слизеринский мир, который со стороны всегда казался чем-то мрачным, отдельным, почти театральным, а изнутри, как и всё живое, был гораздо банальнее и гораздо человечнее. — Знаешь, что самое забавное, — говорит он негромко, — вы всегда смотрели на нас так, будто мы какие-то отдельные существа, как будто у нас там в подземельях своя тёмная жизнь, где мы только и делаем, что плетём интриги, затачиваем семейные кинжалы и придумываем, как кому-нибудь испортить день. Он усмехается краем губ. — А на деле всё было гораздо скучнее и гораздо нормальнее одновременно. Мы точно так же списывали, так же ленились, так же ненавидели домашку, просто делали это чуть аккуратнее, потому что, ну, статус, репутация, священная обязанность выглядеть так, будто ты вообще родился уже лучше всех. Пэнси всегда знала, у кого какие конспекты лучше, Блейз умудрялся ничего не учить и всё равно выкручиваться так, будто это древнее искусство, требующее дворянской крови, а Малфой… Он делает короткую паузу. — Малфой, кстати, был именно тем человеком, который ворчал больше всех, но в итоге объяснял тему лучше преподавателя. Гермиона невольно улыбается. — Это звучит… неожиданно. — Да нет, вполне в его стиле, — хмыкает Тео. — Он ненавидел выглядеть глупо, поэтому разбирался во всём до последней детали, а потом бесился, что остальные не понимают очевидных вещей, и начинал объяснять так, будто сам факт нашей интеллектуальной ограниченности лично оскорбляет его наследственность. Он чуть наклоняется вперёд, и в голосе появляется лёгкая насмешка. — Помню, на третьем курсе сидим ночью в общей комнате, все уже вымотанные, завтра зачёт, Пэнси на грани трагедии, потому что не понимает ничего, Блейз делает вид, что ему вообще всё равно и если он провалится, то исключительно из эстетических соображений, а Малфой ходит туда-сюда, ворчит, что мы идиоты, что это элементарно, что нас вообще нельзя допускать к магии, к обществу и, возможно, к столовым приборам. Гермиона тихо усмехается. — Очень похоже на него. — Подожди, — Тео улыбается шире, — лучшее дальше. В какой-то момент Пэнси просто плюхается на диван и говорит: «Ладно, Малфой, либо ты сейчас объясняешь нормально, либо я завтра проваливаю всё и позорю факультет», и он реально замирает, прям буквально на секунду, как будто его кто-то изнутри переключил, потом тяжело вздыхает, садится напротив и начинает объяснять… спокойно. Чётко. Без оскорблений. Мы тогда с Блейзом даже переглянулись, потому что это было почти тревожно, как если бы гиппогриф вдруг сам постучался и вежливо попросил сахар. Гермиона улыбается уже открыто. — И что, он выдержал? — Минут десять, — фыркает Тео. — Потом всё равно начал раздражаться, но к тому моменту мы уже поняли, что к чему. Просто он всегда был таким, знаешь, если это касалось “своих”, он мог быть другим. Не мягким, нет, не надо делать из него сразу воскресную благотворительность в костюме, но… другим. Более настоящим, что ли. Гермиона чуть опускает взгляд. — Вы называете это “своими”. — А вы нет? — спокойно парирует Тео. Она не отвечает сразу, и это молчание действительно становится ответом. Он продолжает уже мягче: — У нас тоже были обычные вещи, Грейнджер. Мы спорили из-за ерунды, дурачились, устраивали глупые пари, Блейз однажды проиграл и неделю говорил всем «сэр» и «мэм», причём к четвёртому дню начал входить во вкус так подозрительно, что мы решили больше не рисковать, Пэнси могла устроить полноценную истерику из-за сломанного ногтя, а потом через пять минут смеяться так, будто ничего не было, и это, честно говоря, было страшнее самой истерики. Он усмехается, вспоминая. — А Малфой… Пауза становится длиннее. — Малфой иногда просто сидел с нами, ничего не делал, слушал, как мы болтаем, и выглядел… спокойным. И это было, наверное, самое редкое. Не эффектным, не ярким, не тем, что кто-то заметил бы со стороны, а наоборот — таким тихим, что от этого и ценным. Гермиона медленно поднимает взгляд. — Я никогда не видела его таким. — Потому что он не показывал это вне Слизерина, — отвечает Тео. — Вы видели его в режиме защиты. В той версии, где ему проще быть холодным, неприятным, предсказуемым в своей язвительности, чем дать кому-то понять, что вообще-то внутри не всё так просто. Мы, в принципе, не изменились, Грейнджер, просто вам было удобнее видеть нас другими — злыми, неприятными, готовыми для вашей картинки мира. А на деле мы были… обычными. Как ни странно. Гермиона тихо выдыхает, и в этом выдохе действительно что-то меняется, как будто кусочек пазла, который она даже не знала, что ищет, вдруг встаёт на место, и из-за этого становится не легче, а почему-то больнее. — Это немного… сбивает с толку, — признаётся она. Тео усмехается. — Добро пожаловать в реальность, Грейнджер. И в его голосе нет ни капли насмешки. И именно здесь что-то внутри разговора незаметно сдвигается, как если бы до этого они двигались по поверхности, перебрасывались словами, случайными наблюдениями, улыбками, а теперь вдруг провалились чуть глубже, туда, где уже нельзя так же легко отшутиться, где слова начинают весить больше, и Гермиона, сама не до конца понимая почему, ловит себя на том, что ей хочется продолжать слушать, даже если дальше будет не удобно, не легко и не особенно приятно. Тео смотрит на неё чуть дольше, чем обычно, как будто проверяет, выдержит ли она это, не закроется ли, не уйдёт ли обратно в свою привычную защиту, и, не увидев ни раздражения, ни попытки отстраниться, только это тихое, напряжённое внимание, медленно выдыхает и опускает взгляд в чашку. — Знаешь, — говорит он уже совсем иначе, без привычной лёгкости, — вот на шестом курсе… мы впервые за него испугались. Он замолкает на секунду, и в этой паузе чувствуется, что дальше будет уже не история ради интереса, не очередная деталь о факультете, а что-то, что он обычно не рассказывает просто так. — Потому что это был не тот страх, когда человек может не справиться с заданием, — продолжает Тео медленно, будто подбирая слова не для неё даже, а для самого себя, — это был страх, что он справится и при этом окончательно исчезнет. Понимаешь, не сорвётся, не сбежит, не откажется, а именно доведёт до конца то, что ему дали, и после этого от него уже ничего не останется. Он поднимает взгляд, и в нём появляется та серьёзность, которой у него почти никогда не бывает. — Его не сломало “надо”. Его сломало то, что он не мог этого сделать и не мог этого не сделать одновременно. Пауза повисает между ними тяжёлая, почти физическая. — Это не про слабость, Грейнджер. Это про то, что ему дали выбор, которого на самом деле не существует, потому что в любом варианте он проигрывает: либо он убивает — и тогда это уже не он, либо он не убивает — и тогда… Он чуть сжимает челюсть. — И тогда убьют его или тех, кого он не может не защищать. Гермиона едва заметно вздрагивает, и он это замечает. — Вот поэтому он и стал таким, — говорит Тео уже тише. — Не потому что “выдержал”, а потому что пытался не развалиться, пока внутри него одновременно живут две вещи, которые не могут существовать вместе. Он проводит рукой по волосам, будто сбрасывая напряжение. — И знаешь, что было самым жутким? Он всё равно оставался… им. Гермиона смотрит на него внимательно. — В каком смысле? — В том, что он продолжал держаться. Он не начал срываться на нас, не стал делать из этого спектакль, не начал искать жалость, вообще ничего. Он просто… стал тише, осторожнее, как будто каждое слово, каждое движение сначала проверяет, не треснет ли он окончательно, если позволит себе лишнее. И это было хуже всего, потому что ты смотришь на человека и понимаешь, что он держится из последних сил, но при этом делает вид, что всё под контролем. Гермиона медленно опускает взгляд. — Я не видела его таким. — Конечно не видела, — спокойно отвечает Тео. — Он бы не позволил. Вы вообще видели только ту версию, которую он мог вам показать — холодную, язвительную, удобную, ту, с которой проще было его ненавидеть. А внутри в тот момент был человек, которому шестнадцать, которому дали метку и сказали “иди убивай”, и при этом этот человек… Он замолкает на секунду, и голос становится ещё тише. — Этот человек не про это. Гермиона поднимает взгляд. — Не про это? — Не про убийства, — отвечает Тео прямо. — Не про жестокость. Не про всю эту грязь, которую вам так хотелось в нём видеть. Он, чёрт возьми, всегда был из тех, кто, если видит слабого, сначала отвернётся, чтобы никто не заметил, а потом всё равно поможет. Просто так, чтобы это не выглядело как помощь. И вот такого человека ставят в ситуацию, где он должен сделать то, что полностью против него самого, и оставляют одного с этим. Гермиона медленно выдыхает, и в этом выдохе уже нет ни защиты, ни раздражения, только тяжёлое осознание, складывающееся внутри неё в новую картину. — И ты правда думаешь, — тихо говорит Тео, глядя на неё, — что после этого он мог остаться прежним? Тишина между ними становится почти оглушающей. Тео не сразу продолжает, даёт этой тишине чуть дольше обычного остаться между ними, словно проверяет, не захочет ли она отступить, закрыться, перевести всё обратно в лёгкость, но Гермиона не двигается, только смотрит на него всё так же внимательно, и тогда он выдыхает и чуть склоняет голову. — Знаешь, что самое ироничное во всей этой истории? — говорит он негромко. — Вы с ним безумно похожи. Гермиона чуть хмурится, но не перебивает. — Серьёзно. Настолько, что иногда это даже раздражает. Вы оба упрямые до невозможности, если вбили себе что-то в голову — всё, можно не пытаться переубедить, вы либо докажете, что правы, либо сломаетесь в процессе, но не отступите. Вы оба тащите на себе больше, чем должны, и делаете вид, что это нормально, что так и надо, что “я справлюсь”, даже когда очевидно, что не обязаны справляться в одиночку. И самое смешное — вы оба сначала думаете, а потом уже позволяете себе чувствовать, и только когда всё окончательно начинает гореть, признаёте, что вообще-то, возможно, там что-то было. Он наклоняется чуть ближе, не нарушая дистанции, но делая слова точнее. — Поэтому, наверное, мы тебя так спокойно и приняли. Ты для нас не выглядишь чужой. Ты просто… другая версия той же схемы. Гермиона тихо выдыхает. — Очень сомнительное сравнение. — Возможно, — пожимает плечом Тео. — Но честное. И если уж совсем откровенно, если бы не вся эта чёртова история с войной, с “чистой” и “грязной” кровью, если бы вас не развели по разным сторонам раньше, чем вы вообще успели понять, кто вы такие, — вы бы, скорее всего, уже давно договорились. Гермиона поднимает на него взгляд. — Договорились? — Да, — усмехается он. — Поругались бы, конечно, пару раз, разбили бы что-нибудь дорогое в процессе, возможно, Блейз до сих пор вспоминал бы это как травму, но потом нашли бы способ быть на одной стороне. Вы слишком похожи, чтобы всё это было случайно. Ты Малфой в юбке, Грейнджер. И в этот раз это звучит не как шутка, а как вывод, к которому он пришёл давно. Тео чуть усмехается, но теперь в этой усмешке нет прежней лёгкости, только спокойное признание очевидного. — Ну а ты правда думаешь, что мы просто так с первого дня начали вас с ним стравливать, подкалывать, сталкивать лбами? Он приподнимает бровь. — Серьёзно? Гермиона чуть щурится. — Ты хочешь сказать, что это было намеренно? — Конечно, — пожимает он плечом. — Не в смысле “давайте сведём их и посмотрим, что будет”, мы не настолько романтики, хотя Блейз до обеда может притворяться кем угодно, но это было слишком очевидно, чтобы не трогать. Вы цеплялись друг за друга иначе, чем за остальных. Слишком точно. Он бесился на тебя не так, как на других — не потому что ты его раздражала, а потому что ты его задевала, и это разные вещи. И ты, кстати, тоже, просто у тебя это выглядело правильнее, цивилизованнее, гриффиндористее, если можно так сказать. Гермиона тихо выдыхает. — И вы решили… помочь? — Мы решили не мешать, — поправляет он с лёгкой усмешкой, — и немного ускорить процесс. Если честно, если бы не вся эта чёртова история с Волан-де-Мортом, с метками, с вашей дурацкой войной и этой идиотской идеей делить людей на “чистых” и “грязных”, всё бы началось гораздо раньше. Гермиона смотрит на него пристальнее. — Насколько раньше? Тео усмехается шире, но уже с тёплой иронией. — Да хотя бы с четвёртого курса, когда он увидел тебя на балу. Пауза. — В том платье. Гермиона замирает. — Он же тогда… — Да-да, — лениво перебивает Тео, — “Грейнджер не может быть красивой”, “это, наверное, иллюзия”, “кто вообще разрешил ей так выглядеть”, мы всё это слышали. Только вот после этого он полвечера не мог нормально разговаривать, а для Драко Малфоя это, поверь, уже почти признание в любви. Он то начинал говорить, то обрывал себя, то делал вид, что ему скучно, то смотрел в одну точку так, будто его лично предала ткань твоего платья. Мы тогда уже поняли, что всё. Просто дальше вмешалась жизнь, и не самая приятная её часть. Он чуть наклоняется вперёд. — Но если бы этого не было, вы бы начали эту историю ещё тогда. Гермиона поднимает на него взгляд. — Ты говоришь так, как будто это было неизбежно. Тео пожимает плечом. — Потому что так и было. Некоторые вещи слишком очевидны, чтобы не случиться. Вы из таких. Он на какое-то время замолкает, давая сказанному улечься, не превращая разговор в нажим, и в этой паузе остаётся только лёгкий шум кафе, чужие голоса, движение за окнами, жизнь, которая идёт своим чередом и совершенно не понимает, что за этим маленьким столиком сейчас кто-то наконец складывает из разрозненных обрывков собственную правду. Потом Тео всё-таки поднимает глаза. И на этот раз смотрит прямо. Без привычной ленивой насмешки. — Можно я задам тебе один вопрос, Грейнджер? В его голосе появляется такая неожиданная серьёзность, что становится чуть не по себе. Гермиона чуть напрягается, но кивает. — Задавай. Он выдерживает короткую паузу, словно даёт ей возможность передумать, но она не отводит взгляд, и тогда он спрашивает просто, без обводки, без смягчения: — Ты вообще готова за него бороться? Слова падают между ними тихо, но тяжело, как будто сразу занимают всё пространство. Он не уточняет. Не поясняет. Просто смотрит. И в этом взгляде нет давления, нет ожидания “правильного” ответа, только внимательное, почти спокойное желание понять, скажет ли она сейчас правду — хотя бы себе. Гермиона молчит всего секунду, но в этой секунде что-то внутри неё щёлкает, не громко, не драматично, а почти спокойно, как будто все эти полтора месяца — взгляды, паузы, несказанные слова, срывы, отстранённость, этот невозможный, выматывающий танец на грани — наконец складываются в одно простое и неожиданное для неё самой решение, и она вдруг чувствует не растерянность, не сомнение, а ясность, от которой становится почти страшно. Она медленно выдыхает, поднимает глаза на Тео, и в этом взгляде уже нет прежней осторожности, нет попытки всё просчитать наперёд, только странное, живое спокойствие. — Да, — говорит она. Коротко. Чётко. И почти сразу сама удивляется, насколько это “да” настоящее. Тео замирает на долю секунды, будто не ожидал, что она согласится так быстро и так прямо, а потом его лицо оживает так резко, что Гермиона почти слышит, как внутри него начинает хлопать восторженный режиссёр собственной маленькой катастрофы. Он хлопает в ладоши с этим своим азартом, в котором всегда есть доля театра, но сейчас — чуть больше искреннего восторга. — Вот это я понимаю, Грейнджер, — усмехается он, наклоняясь ближе. — Тогда план простой: когда мы зайдём в гостиную… Он делает паузу, нарочно растягивая момент и наблюдая за её реакцией. — Я тебя поцелую. Мгновение тишины. Плотное. Почти звенящее. И он тут же добавляет уже мягче, будто считывая её напряжение: — Не пугайся. Ребята будут там, как обычно, и, поверь, эффект будет отличный. Гермиона смотрит на него, и сначала в её взгляде вспыхивает почти шок, потом — сомнение, потом вдруг появляется это лёгкое, почти безрассудное веселье, которое она сама в себе давно не чувствовала. — Звучит как хороший план, — говорит она, и уголки её губ чуть поднимаются. Она качает головой, тихо усмехаясь, уже очень живо представляя, во что именно это выльется. — Это будет безумно весело… хотя я боюсь, что после этого останусь без зубов. Пауза. Она смотрит прямо на Тео, и в этом взгляде уже не только игра. — Но, думаю, стоит попробовать. И в этот момент становится совершенно ясно: это уже не просто шутка, не просто план, не просто попытка кого-то задеть. Это шаг, на который она решается впервые не из контроля, не из правильности, не из расчёта, а из чего-то гораздо более живого.