Чистокровный состав (почти)

Они заходят в гостиную так, будто вообще ничего особенного не происходит, хотя на самом деле внутри у Гермионы всё уже начинает мелко, почти предательски вибрировать от предвкушения, потому что она слишком хорошо понимает, что сейчас будет, и дело здесь вовсе не в романтике, не в свидании как таковом, не в Тео и даже не в самом поцелуе, а в этой почти хирургически точно выстроенной провокации, где главное — не рассмеяться раньше времени, не посмотреть туда, куда смотреть нельзя, не выдать себя ни одним лишним движением, ни одной слишком быстрой реакцией, потому что тогда вся красота плана рухнет к чёрту, а план, если уж быть честной, получился у Пенси по-настоящему дьявольский. Пенси сидит на диване, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке и с тем самым лицом смертельно скучающей аристократки, которое всегда появляется у неё за полсекунды до того, как в комнате начинает происходить что-то восхитительно неприличное, и в тот момент, когда она замечает их вместе на пороге, в её глазах на долю секунды вспыхивает настолько чистое, ничем не прикрытое «о, началось», что Гермиона едва не сбивается прямо там же, но Пенси мгновенно берёт себя в руки, опускает взгляд в бокал, делает вид, что её куда больше интересует собственный напиток, чем два человека в дверях, и только пальцы чуть сильнее обычного сжимают стекло, потому что даже ей, при всей её подготовке, безумно интересно, насколько далеко они сейчас зайдут. Блейз, конечно, всё понимает быстрее всех, потому что Блейз вообще устроен так, будто жизнь обязана сначала прислать ему краткое содержание чужой драмы, а потом уже запустить саму сцену, и его губы начинают предательски тянуться в улыбку ещё до того, как Тео успевает открыть рот, но он героически пытается скрыть это, отворачиваясь чуть в сторону и делая вид, что его невероятно волнует содержимое собственного бокала, хотя плечи у него уже подрагивают, потому что сдерживаться становится всё труднее, и по его лицу совершенно ясно: если сейчас кто-то чихнёт не вовремя, он просто сдохнет от смеха. Тео же, наоборот, не спешит, и в этом весь Тео, потому что если уж ему досталась сцена, он не просто сыграет роль, а растянет удовольствие так, чтобы все присутствующие успели прожить каждый нервный микромомент, и он даёт комнате секунду, потом ещё одну, как будто великодушно позволяя всем заметить, сопоставить, впасть в лёгкий шок, настроиться, и только потом чуть поворачивается к Гермионе с тем самым расслабленным, тёплым, почти до смешного естественным видом человека, который действительно только что провёл прекрасный вечер и теперь не видит никаких причин делать из этого тайну. — Спасибо, Гермиона, — говорит он легко, и это «Гермиона», произнесённое не фамилией, не шутливо, не через подкол, а просто по имени, без пафоса, без демонстрации, как нечто уже давно естественное, вдруг звучит в комнате почти громче, чем должно. Пенси тут же тихо кашляет в бокал, потому что если сейчас поднимет голову, то пойдёт по швам прямо на диване. Блейз резко отворачивается и тоже изображает нечто среднее между кашлем и внезапным приступом аристократического удушья, хотя на самом деле просто не выдерживает. А Тео тем временем, как добрый, талантливый и совершенно бессовестный человек, продолжает: — Это был отличный вечер, — и здесь в его голосе появляется уже чуть больше тепла, чуть больше довольства собой, — я даже подумываю, не украсть ли тебя завтра снова. — Попробуй, — спокойно отвечает Гермиона, и голос у неё ровный, почти опасно ровный, потому что внутри она держится из последних сил, чтобы не сорваться в смех прямо сейчас и не разрушить весь этот чудесный, безумный театр раньше времени. И вот тут Тео делает это. Без предупреждения. Без красивой паузы. Без театрального «можно?» и без единой лишней секунды, в которую кто-то мог бы успеть вмешаться, он просто наклоняется и легко целует её в губы. Коротко. Спокойно. Не жадно, не нарочито, не так, чтобы это выглядело дешёвой провокацией, а именно так, будто так и надо, будто это не трюк, не спектакль, а естественное продолжение вечера, и именно поэтому получается в сто раз хуже для всех, кто сейчас сидит в комнате и пытается сохранять лицо. Пенси в этот момент окончательно сдаётся — резко отворачивается и буквально утыкается лицом в плечо Блейза, потому что её уже трясёт от смеха и если она сейчас посмотрит прямо, то просто сползёт на пол, потеряв остатки слизеринского достоинства. Блейз закрывает рот ладонью и стискивает зубы с таким видом, будто физически удерживает себя от того, чтобы не начать аплодировать стоя. Даже Дафна, кажется, на секунду забывает, как дышать. Тишина в гостиной длится ровно секунду. А потом кто-то — кажется, Блейз, а может, сама судьба его голосом — очень тихо, но очень отчётливо произносит: — Ого. И вот теперь начинается самое интересное. Потому что Дафна застывает с таким выражением лица, будто только что поняла, что её очень красиво, очень вежливо и очень демонстративно обошли прямо у неё на глазах, и взгляд у неё медленно переходит с Тео на Гермиону, а потом… …на Малфоя. Который сидит, не двигаясь. Вообще. Он не вскакивает, не говорит ни слова, не дёргается, и именно это делает всё происходящее одновременно и безумно смешным, и опасным, потому что его спокойствие выглядит слишком аккуратным, слишком собранным, как будто он буквально по миллиметру удерживает себя в руках и мысленно уже убил троих, но пока ещё не решил, с кого начать в реальности. Он делает глоток. Ставит чашку обратно. Чуть точнее, чем нужно, и именно в этой слишком точной аккуратности уже слышится первая трещина. А потом поднимает взгляд. Сначала на Тео. Очень коротко. Настолько коротко, что это почти не взгляд, а обещание. Потом — на Гермиону. Чуть дольше. И где-то на этом моменте Блейз, не выдержав, тихо шепчет Пенси в волосы: — Всё, ему конец. Пенси, всё ещё уткнувшись в его плечо, таким же шёпотом отвечает: — Не ему. Всем. Тишина держится ровно ту секунду, которая нужна, чтобы все успели осознать, что только что произошло, и именно на этой секунде она ломается, потому что Тео, не отходя от Гермионы, с совершенно преступным спокойствием поправляет рукав рубашки, оглядывает комнату так, будто оценивает обстановку после исключительно удачного научного эксперимента, и лениво произносит: — Ну что, я надеюсь, мы никому не испортили вечер своим внезапным культурным развитием. Пенси издаёт звук, который очень старается замаскироваться под кашель, но получается подозрительно похожим на сдавленный визг счастья. — Нет-нет, Тео, наоборот, — говорит она с идеально ровным лицом, которое не совпадает с тем, как у неё дрожат плечи, — это невероятно освежает атмосферу, добавляет ей, знаешь… динамики. Блейз уже вообще не пытается скрываться, он откровенно улыбается, откидываясь на спинку дивана и глядя на происходящее с тем редким, чистым выражением счастья, которое бывает у людей, случайно попавших на лучший спектакль сезона без билета. — Я бы даже сказал, — лениво вставляет он, — что это лучшее вложение в общественную жизнь факультета за последнее время. — Стараемся, — кивает Тео с важностью человека, только что получившего общественную награду за вклад в культурное развитие кампуса. Гермиона стоит рядом, и со стороны может показаться, что она абсолютно спокойна, но если присмотреться, в её глазах уже живёт это искристое, опасно живое напряжение, как будто ей одновременно хочется смеяться, сбежать и проверить, насколько далеко это всё может зайти, и она чуть поворачивает голову, почти как бы между прочим, бросая взгляд туда, куда смотреть вроде бы нельзя. — Главное, чтобы никто не воспринимал это слишком серьёзно, — говорит она мягко, но в голосе появляется та самая тонкая двойная нота, от которой вся фраза тут же начинает звучать совершенно иначе, — было бы неловко, если бы у кого-то вдруг… возникли лишние ожидания. Пауза. И вот теперь Малфой поднимает взгляд окончательно. — Не переживай, — произносит он спокойно, даже слишком спокойно, — с ожиданиями у нас, как правило, всё в порядке. Блейз тихо прыскает. Пенси закрывает лицо рукой. Тео чуть склоняет голову, будто искренне заинтересован продолжать этот медицинский эксперимент на живом человеке. — Рад слышать, — отвечает он. — Потому что я бы не хотел никого разочаровать, особенно в таком чувствительном вопросе. — О, не волнуйся, — лениво тянет Малфой, и теперь в его голосе появляется та самая едва заметная острота, за которой уже слышен дым, — ты вряд ли способен на что-то настолько значительное. Пенси шепчет сквозь пальцы: — Господи, началось. Гермиона делает шаг чуть вперёд, не выпадая из игры ни на секунду, и голос у неё остаётся спокойным, почти вежливым, но именно эта вежливость и делает всё опаснее. — Драко, — говорит она, и само имя, сказанное вслух в этой комнате, в этой сцене, в этот момент, звучит как очень аккуратно брошенная спичка, — ты недооцениваешь людей. Это вообще не лучшая твоя привычка. Малфой смотрит на неё чуть дольше, чем нужно. — А ты, как я вижу, начала их переоценивать, — отвечает он, — но, возможно, это временно. — Возможно, — спокойно соглашается она, — но, знаешь, иногда полезно проверять гипотезы на практике. На этом месте Блейз уже откровенно смеётся в ладонь. Пенси шепчет в его плечо: — Я правда не доживу до утра. Тео, будто подводя итог и совершенно наслаждаясь собственной ролью человека, который пришёл в чужую личную драму с шампанским и спичками, чуть наклоняется к Гермионе и произносит тихо, но так, чтобы услышали вообще все: — Видишь? Я же говорил, будет весело. И Гермиона, не отрывая взгляда от Малфоя, чуть улыбается. — Это только начало. После этой фразы даже воздух в комнате, кажется, замирает на секунду, и в этой секунде совершенно ясно, что никто уже не думает про Тео, про Дафну, про поцелуй как таковой, потому что центр сцены окончательно сместился туда, где и должен был быть с самого начала, — между ними, в это тонкое, острое, почти электрическое пространство, в котором каждый следующий звук может стать либо шуткой, либо катастрофой. И именно поэтому Тео, как человек по-настоящему талантливый, решает не дать моменту остыть. Он легко, почти по-хозяйски кладёт ладонь Гермионе на талию — не слишком низко, не слишком вызывающе, но достаточно уверенно, чтобы даже слепой понял: да, он продолжает роль, да, он идёт до конца, да, самосохранение ему сегодня явно не прописывали. — Ну что, — говорит Тео уже совсем буднично, словно речь идёт о погоде, а не о том, что он только что на глазах у всех поцеловал Гермиону и теперь стоит рядом с видом человека, которому за это, по-хорошему, должны либо аплодировать, либо немедленно выдать завещание, — надеюсь, мы никому не испортили вечер своим поздним возвращением и возмутительно хорошим настроением. — Тео, — произносит Блейз, уже даже не пытаясь скрывать восхищение, — я хочу официально зафиксировать, что давно не видел человека, который настолько осознанно и с таким довольным лицом идёт навстречу собственной гибели. — Неправда, — тут же отзывается Пэнси, не поднимая глаз от бокала. — Видел. В зеркало каждое утро. — Это другое, — с достоинством парирует он. — Я иду навстречу гибели красиво, а это, согласись, уже почти искусство. Дафна в этот момент уже не просто напряжена, она выглядит так, будто пытается очень культурно решить, кого именно из присутствующих ей сейчас хочется придушить первой, и её голос, когда она наконец вступает, звучит мягко, но с той опасной ровностью, за которой у умных людей обычно включается инстинкт самосохранения. — Тео, — говорит она, — ты всегда такой утомительный или только когда чувствуешь, что тебя сейчас явно переоценили? Тео поворачивается к ней с выражением искренней светской доброжелательности, от которой обычно хочется либо засмеяться, либо кинуть в него чем-нибудь тяжёлым. — Дафна, я вообще человек тонкий, — сообщает он. — Это просто вы все не справляетесь с моим масштабом. — О, нет, — лениво отзывается Малфой, не сводя взгляда с Гермионы, — с твоим масштабом справиться легко. Он очень маленький. — Зато шумный, — тут же подсказывает Блейз. — Зато живой, — с готовностью поправляет Тео. — Зато временный, — почти ласково произносит Малфой. На этом месте Пэнси просто медленно сползает боком по дивану и закрывает лицо обеими руками. — Всё, — бормочет она куда-то в ладони. — Всё, я официально отказываюсь быть эмоционально зрелой взрослой женщиной, это выше моих сил, это просто слишком прекрасно. Гермиона чувствует, как смех подступает уже почти физически, потому что всё вокруг балансирует на той идеальной грани, где уже совершенно невозможно делать вид, будто это просто обычная перепалка, и именно в этот момент она понимает: хуже для Малфоя сейчас не сам поцелуй, не Тео, не вечер, не этот бесконечно довольный Блейз, а то, что она не пытается ничего смягчить, не бросает спасительных взглядов, не переводит всё в шутку, вообще никак не помогает ему сохранить его безупречный контроль. И, наверное, именно поэтому она решает добить. Не грубо. Не открыто. А так, как умеет лучше всего — спокойно, почти вежливо и от этого вдвойне страшно. Она чуть поворачивается к Тео и спрашивает так, будто вокруг нет ни одного человека, способного взорваться от одной только интонации: — Как думаешь, если мы ещё немного постоим здесь, нас начнут допрашивать или сразу осудят без суда и следствия? Тео ловит это мгновенно и чуть не светится от счастья. — Думаю, сначала осудят, — отвечает он с серьёзностью дипломата, — а потом, возможно, попросят подробности, но я, как человек деликатный, буду сопротивляться. — Тео, — очень тихо произносит Малфой. И вот это уже по-настоящему смешно, потому что в этой тихой фразе сконцентрировано столько сдерживаемого раздражения, что его и правда можно было бы разливать по бутылкам и продавать как элитный яд очень узкому кругу ценителей. — Да, дорогой? — немедленно откликается Тео. Блейз на этом месте сгибается пополам. Пэнси утыкается лицом в диванную подушку. Даже у Гермионы внутри что-то опасно дёргается от смеха, но она всё-таки удерживает лицо. Малфой смотрит на Нотта так, будто очень всерьёз прикидывает, насколько общество осудит убийство в гостиной после девяти вечера и считается ли Тео человеком в юридическом смысле. — Ты когда-нибудь затыкаешься? — спрашивает он тем ровным, убийственно собранным тоном, который почему-то делает всё происходящее только хуже, потому что за этим спокойствием уже слишком хорошо слышно, насколько всё у него внутри натянуто. — Обычно нет, — честно отвечает Тео. — Но ради красивой женщины, удачного вечера и твоего постепенно разваливающегося самоконтроля я, так и быть, могу на пару минут сделать вид, что воспитан. — Не надо, — говорит Блейз сквозь смех. — Это будет слишком сильный разрыв с образом, публика не готова. Пэнси наконец отрывает лицо от подушки, поднимает голову и смотрит на Гермиону поверх бокала, и в этом взгляде столько открытого, бесстыдного восхищения, что хочется вручить ей медаль за вклад в коллективную психотерапию факультета. Дафна молчит. Малфой тоже. Но теперь его молчание уже не утреннее, не пустое, не выключающее, а живое, тяжёлое, до предела натянутое, как будто он уже полностью здесь, в этой сцене, против собственной воли, и именно это почему-то бьёт Гермиону сильнее всего. И всё-таки она не смотрит на него. Снова. Это становится почти отдельным действием, отдельной жестокостью, отдельным выбором. Тео чуть склоняется к ней и уже совсем тихо, только для неё, говорит: — Если я переживу этот вечер, требую памятник. — Если ты переживёшь этот вечер, — так же тихо отвечает она, — я лично напишу тебе эпитафию. — Нежную? — тут же уточняет он. — Из уважения к ситуации — очень красивую. Он довольно кивает, будто получил именно то, на что рассчитывал. А потом, уже в полный голос, распахивает перед ней дверь с таким театральным размахом, что даже Блейз не выдерживает и один раз хлопает в ладони. — Какой кошмар, — с восторгом произносит он. — Я начинаю болеть за Нотта. — Ты болеешь не за Нотта, — тут же поправляет Пэнси. — Ты болеешь за хаос. — Я человек последовательный, — отвечает он. И когда они наконец выходят из гостиной, Гермиона вдруг понимает, что ей действительно весело. По-настоящему. Не из злости. Не из мести. Не из желания причинить боль. А потому что впервые за всю эту безумную, тяжёлую, рваную неделю она снова чувствует движение, воздух, жизнь и себя внутри неё.