Чистокровный состав (почти)

Утро на кухне начинается так, будто вселенная в какой-то момент решила, что обычная бытовая сцена — это для слабых, и если уж собирать людей за одним столом, то исключительно с целью проверить, сколько именно напряжения, двусмысленности и подавленного смеха способна выдержать одна комната, прежде чем кто-нибудь либо признается в любви, либо бросит в другого чайником, и всё вокруг при этом выглядит до смешного нормально: кружки, тосты, чай, Блейз с газетой, которую он, конечно, не читает, а просто держит как уважающий себя человек держит щит, Пэнси с чашкой, в которую она смотрит с такой преданностью, будто именно там, на дне кофе, можно найти моральную опору, Тео с выражением лица человека, уже успевшего проснуться, умыться и внутренне аплодировать самому себе за вчерашний вечер, и Малфой, который сидит так спокойно, что это спокойствие выглядит уже не как черта характера, а как прямое личное оскорбление всем присутствующим, потому что никто не имеет права быть настолько ровным после того, что вчера творилось в этой самой гостиной. Гермиона входит внутрь с чашкой в руке и с этим странным, почти азартным теплом под рёбрами, потому что теперь, после вчерашнего, после этого безумного маленького театра, после поцелуя, после взгляда Малфоя, после того, как она ушла и не осталась смотреть, как он будет справляться со своим самоконтролем, внутри неё уже нет той растерянной, беспомощной боли, которая была совсем недавно, а есть что-то другое — живое, острое, опасно похожее на интерес, и именно поэтому она понимает ещё до того, как кто-либо открывает рот: сейчас будет не завтрак, а полноценный раунд. Тео поднимает на неё взгляд первым, лениво, почти не двигаясь, и в этой ленивости так много самодовольной уверенности человека, который вчера явно получил именно тот эффект, на который рассчитывал, что Блейз, даже не глядя на него, уже начинает едва заметно улыбаться в газету, как будто знает: сейчас этот павлин откроет рот и вся кухня окончательно потеряет шанс на нормальность. И, разумеется, Тео не разочаровывает. Он чуть отодвигает для Гермионы стул рядом с собой — слишком естественно, слишком привычно, как будто делает это не на глазах у пяти человек, половина из которых уже морально погибла от предвкушения, а где-нибудь в мирной, психически здоровой вселенной, где люди действительно просто завтракают после свиданий. — Доброе утро, Гермиона, — произносит он спокойно, и это “Гермиона” звучит так, будто вчерашний вечер никуда не делся, а просто аккуратно, без резкого монтажного перехода, перетёк в утро, в чай, в солнечный свет, в этот стул, который он ей сейчас двигает с лицом человека, состоящего из манер, наглости и очень дурных решений. Она садится рядом. Слишком близко. Случайно, конечно же. Настолько случайно, что их плечи на секунду касаются, и это прикосновение само по себе настолько незначительное, что от этого становится почти неприличным, потому что его замечают все, абсолютно все, включая Пэнси, которая тут же делает такой судорожный глоток кофе, будто пытается запить не напиток, а собственный визг восторга. — Доброе, — отвечает Гермиона так же ровно, но в этом ровном голосе уже есть лёгкий сдвиг, едва заметная живая искра, как будто она не просто вошла на кухню, а осознанно встала на сцену. Пауза длится ровно столько, сколько нужно Малфою, чтобы сделать глоток кофе, поставить чашку обратно с той самой слишком точной аккуратностью, за которой всегда прячется контроль, и только потом, не поднимая сразу взгляда, он произносит: — Надеюсь, тебе не пришлось долго… разбираться. И вот в эту секунду Блейз резко опускает газету и закрывает лицо ладонью, Пэнси буквально давится воздухом, а Тео чуть наклоняет голову, как будто ему искренне, почти научно интересно, куда именно это сейчас зайдёт, потому что даже по слизеринским меркам это уже не флирт, а тяжёлое артиллерийское орудие с двойным смыслом. Гермиона медленно поворачивается к Малфою, не спеша, не давая ему преимущества ни в скорости, ни в интонации, и сначала делает глоток чая, как будто действительно выбирает, не ответ, а уровень разрушений. — Наоборот, — говорит она спокойно. — Некоторые вещи оказываются удивительно… понятными, если объясняют достаточно… внимательно. Тишина. Та самая, после которой хочется либо выйти из кухни, либо остаться там навсегда. Малфой поднимает взгляд, и это уже не просто взгляд, это именно проверка, точный, тяжёлый, намеренно спокойный заход в ответную атаку. — Внимательно, — повторяет он тихо, словно пробует слово на вкус и явно не находит его безобидным. — Интересно. Потому что, насколько я помню, тебе всегда требовалось… больше времени, чтобы вникнуть. Блейз тихо, страдальчески стонет в ладонь. Пэнси уже не делает вид, что контролирует ситуацию, она просто закрывает лицо обеими руками и трясётся. Тео, наоборот, выглядит так, будто наконец увидел, ради чего вообще стоило вставать с постели этим утром. — Возможно, — лениво вставляет он, проводя пальцем по краю чашки с таким видом, будто обсуждает погоду, а не чужую почти-постельную метафорику, — просто раньше ей не попадалось подходящее… объяснение. Гермиона не смотрит на него, но уголок её губ едва заметно двигается, и это уже почти преступно, потому что она снова переводит взгляд на Малфоя и мягко, почти слишком мягко добавляет: — Или раньше кто-то слишком спешил делать выводы, не дождавшись… ответа. И вот здесь Малфой на секунду всё-таки замирает, совсем едва заметно, но достаточно, чтобы это уловили все, а пальцы его чуть сильнее сжимают чашку, как будто если сейчас не сжать что-то фарфоровое, придётся сжимать чью-то шею, и Пэнси издаёт тихий звук умирающего от счастья человека. — Я, как правило, не ошибаюсь в реакциях, — говорит он, и голос у него звучит спокойно, но слишком низко, слишком ровно, слишком собранно для обычного разговора о чае и завтраке. Гермиона чуть склоняет голову. — Реакции бывают разными, — отвечает она. — Иногда они… меняются, когда человек перестаёт сдерживаться. — Я больше не могу, — шепчет Пэнси сквозь пальцы. — Нет, — тут же шепчет ей Блейз, не отнимая ладони от лица. — Ты будешь сидеть и страдать с нами. Мы уже слишком далеко зашли. Тео тихо смеётся, не скрываясь вообще, потому что с такой сценой скрываться — это почти оскорбительно для искусства. — В любом случае, — добавляет он с почти ленивой невинностью, — мне вчера показалось, что отклик был довольно… очевидным. И вот тут Гермиона впервые переводит взгляд на него, буквально на секунду, и в этом коротком взгляде есть и благодарность за игру, и немой вопрос, не перегибает ли он, и почти смех, а потом она снова возвращает всё внимание туда, где уже давно идёт не спектакль, а настоящая дуэль. — Очевидность — это удобно, — говорит она спокойно. — Не нужно догадываться. Пауза. И Малфой улыбается. Чуть. Очень опасно. — Удобно — не значит… правильно, — отвечает он. — А правильно — не всегда значит… честно, — мягко возвращает она. На этом месте Блейз просто откидывается назад и выдыхает в потолок: — Я прошу, кто-нибудь остановите это, я не подписывался на участие в утреннем заседании общества двойных смыслов, у меня желудок не настолько крепкий. Пэнси, всё ещё закрывая лицо руками, шепчет: — Нет, не останавливайте, я хочу посмотреть, кто первый сорвётся, это лучше любого сериала. Тео, будто подводя промежуточный итог и совершенно наслаждаясь тем, что происходит, лениво улыбается: — Ну, если что, я, конечно, готов продолжить… обучение. И Гермиона, не отрывая взгляда от Малфоя, спокойно делает ещё один глоток чая. — Я подумаю, — отвечает она. Как будто речь вообще не об этом. И именно поэтому — абсолютно об этом. Пауза после этих слов выходит настолько прекрасной, что её почти жаль разрушать, но, к сожалению для всех, Тео всё ещё жив и полон сил, а значит, покой этой кухне не грозит. Он откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и с тем ленивым, отвратительно довольным видом человека, который уже дважды за двенадцать часов красиво наступил Малфою на нервы и собирается оформить абонемент, переводит взгляд с Гермионы на Драко и обратно. — Хотя, если честно, — говорит он, — меня очень радует, что у нас тут наконец появилась утренняя беседа с интеллектуальным содержанием, а то я уже начал думать, что после вчерашнего вечером всем будет неловко. — Тео, — сухо отзывается Блейз, — неловко здесь только тем, у кого остались остатки совести. То есть не тебе. — Спасибо за веру в мой характер, — кивает Тео. — Это не вера, — вздыхает Блейз. — Это длительное наблюдение. Дафна, которая до этого предпочитала молчать с тем выразительным достоинством, которое иногда бывает опаснее любой фразы, наконец ставит чашку на стол и произносит спокойно, но слишком ровно для спокойствия: — Удивительно, как быстро некоторые люди начинают вести себя так, будто им внезапно выдали больше прав, чем у них есть. Тео поворачивается к ней с искренним интересом. — Дафна, я тебя умоляю, если бы права здесь выдавались по заслугам, я бы вообще жил как министр. — Скорее как общественное бедствие, — лениво поправляет Блейз. — Это должность без формы, — серьёзно отвечает Тео. — Очень удобно. Гермиона чувствует, как смех снова подступает к горлу, но удерживает лицо, потому что то, что сейчас происходит между ней и Малфоем, стало уже настолько ощутимым, настолько плотным, что даже чужие реплики не способны это размыть, наоборот, только подчеркивают, и она делает то, что, пожалуй, хуже всего для него в эту секунду, — не спешит, не спасает, не смягчает. Она просто живёт внутри сцены так, будто имеет на это полное право. — Думаю, — произносит она после короткой паузы, всё ещё глядя только на Малфоя, — вопрос, как правило, не в правах. — А в чём? — отзывается он сразу же, слишком быстро для человека, которому якобы всё равно. Она чуть склоняет голову. — В том, кто именно считает, что может их определять. Пэнси издаёт такой сдавленный звук, будто у неё сейчас или случится истерика, или откроется третий глаз. Блейз медленно опускает газету на стол. — Всё, — говорит он. — Всё, я официально сдаюсь. Я даже не понимаю, кто из вас двоих сегодня опаснее, и это для меня, как для человека с хорошей интуицией, крайне тревожный знак. Тео, разумеется, расцветает ещё сильнее. — Я просто хочу отметить, — заявляет он, — что пришёл сюда позавтракать, а в итоге участвую в лучшем утреннем представлении недели. Жизнь всё-таки иногда умеет благодарить хороших людей. — Тео, — медленно произносит Малфой, и это уже не фраза, а почти диагноз. — Да? — откликается тот с убийственной невинностью. — Ешь. Блейз закрывает глаза. Пэнси утыкается лбом в стол. Гермиона отворачивается на секунду к чашке, потому что ещё мгновение — и она всё-таки засмеётся вслух, а тогда вся эта прекрасная натянутая конструкция рухнет в полноценный балаган раньше, чем она успеет насладиться до конца. Но когда она снова поднимает взгляд, Малфой всё ещё смотрит на неё, и в этом взгляде уже нет утренней ледяной пустоты, нет того вычеркивания, которым он мучил её всю неделю, есть только сдерживаемая, слишком хорошо знакомая жёсткость человека, который уже давно полностью здесь, в этом разговоре, в этой игре, в этой реакции, и именно это почему-то даёт ей неожиданное, почти хищное спокойствие. Она ставит чашку на стол. Очень аккуратно. И спрашивает с той мягкой, почти невыносимой вежливостью, которая всегда была её самым опасным оружием: — Драко, а ты сегодня тоже так разговорчив, или это только по особым случаям? На этом месте Пэнси поднимает голову так резко, будто её дёрнули за ниточку. Блейз просто смотрит в пространство с видом человека, который уже мысленно пишет мемуары. А Тео, абсолютно счастливый, шепчет: — О, нет, она вошла во вкус. И это, конечно, только начало.