Чистокровный состав (почти)

Клуб встречает их шумом, светом и той самой атмосферой, в которой всё сразу становится чуть громче, ближе и опаснее, потому что здесь никто не притворяется по-настоящему спокойным, здесь любой взгляд задерживается дольше, чем должен, любое движение считывается быстрее, чем в тишине, и если ты пришёл с эмоцией, она всё равно проявится, даже если ты очень старательно называешь её не эмоцией, а здравым смыслом, особенно если эта эмоция ревность, особенно если ты — Драко Малфой, который уже на входе понимает, что совершил стратегическую ошибку, но, конечно же, не отступит, потому что отступать — значит признать, а признавать он не умеет, не любит и, вероятно, считает почти уголовно наказуемым. Пенси первой втягивает воздух, будто возвращается не в клуб, а на сцену, где она главная, где свет будто специально настроен под неё, где каждый взгляд — это ресурс, а каждый поворот головы — маленькое представление, и в этом мгновенном, почти хищном удовольствии от пространства есть что-то настолько органичное, что даже музыка, кажется, на секунду делает шаг в сторону и пропускает её вперёд. — О, я скучала. Блейз лениво усмехается, но взгляд у него уже живой, цепкий, потому что он тоже включился, тоже оказался дома, тоже почувствовал этот знакомый ток места, где можно красиво пить, красиво смотреть и ещё красивее наблюдать, как у других рушится самоконтроль. — Ты скучала по вниманию. — Не завидуй, — отрезает Пенси, уже оглядывая зал с тем самым оценивающим выражением лица, в котором нет ни грамма скромности, только расчёт, холодный и безупречный: кто смотрит, кто пока не смотрит, кто должен начать смотреть и кого лично она сегодня собирается довести до эмоционального банкротства. Тео, конечно, не спешит, потому что спешка — это для тех, кто не уверен, а он сейчас уверен настолько, что может позволить себе двигаться медленно, открывать дверь чуть шире, чем нужно, делать паузу ровно на секунду дольше, чем требует вежливость, и предлагать руку с видом человека, который не играет роль, а просто живёт внутри неё с удовольствием. — Прошу. Гермиона проходит первой, и это выглядит слишком естественно, слишком органично, слишком… правильно, не как жест, не как демонстрация, не как часть плана, а как уже сложившийся порядок вещей, как будто так было всегда, как будто именно так она и должна идти — первой, спокойно, легко, без оглядки, а кто-то рядом должен открывать ей дверь и чуть склонять голову, словно это давно привычно и всем пора перестать удивляться. И вот это «правильно» раздражает сильнее всего. Малфой всё это видит. Видит, как она проходит мимо него, не цепляясь взглядом, не задерживаясь, не давая ему ни малейшего повода подумать, что это движение хоть как-то связано с ним. Видит, как она уже у бара, как её плечи расслаблены, как она смеётся — легко, свободно, без усилия, будто эта неделя молчания вообще ничего не стоила. Видит, как Тео стоит рядом. Слишком уверенный. Слишком спокойный. Слишком на своём месте. И в какой-то момент становится ясно, что он зря пришёл, но хуже всего даже не это, а то, что теперь уже поздно уходить, потому что уйти — значит официально расписаться в собственной реакции, а это он себе не простит даже через десять лет. Музыка бьёт по вискам, свет режет глаза, воздух густой — от духов, алкоголя, чужих голосов, чужих тел, — и в этом всём Гермиона слишком живая, слишком заметная, слишком отдельная, как будто она не часть этого хаоса, а его центр, и, что хуже всего, она здесь совсем не для него. Слишком не его. Блейз наклоняется к Пенси, не отрывая взгляда от Малфоя, как человек, который наблюдает за процессом с научным интересом, но при этом уже внутренне приготовил бокал на случай, если эксперимент закончится пожаром. — Он уже начал. — Дай две минуты, — шепчет она с азартом, почти не моргая, — он либо напьётся, либо устроит сцену. — Либо всё сразу, — кивает Блейз с тем самым почти уважительным спокойствием, за которым уже слышится предвкушение. Малфой подходит к бару. Спокойно. Слишком спокойно. — Огневиски. — Двойной, — добавляет Блейз, не спрашивая. — Тройной, — уточняет Пенси, даже не глядя на него. — Я вас ненавижу. — Мы знаем, — улыбается она, совершенно не скрывая удовольствия. Он берёт стакан. Пальцы ложатся на стекло слишком ровно. Слишком аккуратно. Но он не пьёт. Потому что в этот момент Гермиона смеётся. И кладёт руку Тео на плечо. Легко. Ненадолго. Без акцента. Без явного намерения. Без позы. Но этого достаточно. Что-то внутри Драко сдвигается резко, неприятно, почти физически, как будто кто-то без предупреждения задел то место, которое он предпочитал не замечать вообще, не признавать, не трогать даже мысленно. Он ставит стакан обратно. Слишком аккуратно. Так аккуратно, что становится ясно: это не про контроль, это про отчаянную попытку его удержать. — Интересно. Блейз и Пенси синхронно замирают. — Началось, — шепчет Блейз, почти с уважением. Малфой уже идёт к ним. Не быстро. Не резко. А именно в том темпе, который хуже всего, потому что он означает не импульс, а решение, и у него сейчас лицо человека, который уже всё для себя сформулировал, просто ещё не выбрал, кого именно первым уничтожит словесно. — Грейнджер Гермиона поворачивается к нему. Спокойно. Слишком спокойно. — Да? — Я спрашиваю, — продолжает он, и голос у него ровный, почти мягкий, но в этой мягкости нет ни грамма тепла, только холодная, красиво упакованная претензия, — ты так быстро устаёшь от прежних интересов или просто умеешь… не задерживаться на одном человеке? Пауза. Короткая. Но в ней слишком много. Тео чуть приподнимает бровь, и это движение выглядит почти ленивым, почти незначительным, но в нём есть то самое спокойствие человека, который слишком хорошо понимает, что сейчас происходит, и, что важнее, не собирается отходить в сторону только потому, что на него красиво посмотрели с намерением убить. — Я бы сказал, — тянет он, не спеша, с лёгкой, почти невесомой усмешкой, — что некоторые просто умеют выбирать, где им комфортно, и, знаешь, иногда это оказывается совсем не там, где от них этого ждут. Малфой переводит на него взгляд. Медленно. И этот взгляд холодный не потому, что в нём нет эмоций, а потому что их слишком много, и все они сжаты до такого состояния, в котором уже перестают быть чувствами и начинают ощущаться как давление. — Я не спрашивал тебя. Тео улыбается. Чуть. Как будто это его только развлекает. — А зря, — спокойно отвечает он, чуть смещаясь ближе к Гермионе, и это движение почти незаметное, но именно поэтому настолько раздражающее, потому что оно не требует разрешения и не извиняется за своё существование, — я здесь вообще-то не мебель. Малфой усмехается. Тихо. Почти беззвучно. — Пока ещё нет. Тео не отступает. — Знаешь, — тихо говорит Тео, не повышая голос, но именно поэтому звуча ещё чётче, — иногда проблема не в том, что кто-то куда-то «переключился», а в том, что кто-то слишком долго делал вид, что ему это не важно. Пауза. Малфой чуть склоняет голову. — Осторожнее, — произносит он мягко, и в этой мягкости уже нет ничего безопасного, — ты сейчас начинаешь говорить о вещах, в которых вообще не разбираешься. — А ты уверен, что разбираешься? — так же спокойно отвечает Тео, и в этом спокойствии уже слышится вызов, не громкий, не показной, а тот самый, от которого сложнее всего отступить, потому что он не кричит, а попадает. Блейз медленно втягивает воздух. — Всё… — шепчет он. — Сейчас кто-то умрёт. — Или мы все, — с восхищением добавляет Пенси. Малфой делает шаг вперёд. Совсем небольшой. Но достаточный. — Ты слишком много на себя берёшь. — Возможно, — кивает Тео, — но, по крайней мере, я не стою в стороне, делая вид, что мне всё равно. И вот это попадает. Слишком точно. Слишком глубоко. И на секунду становится по-настоящему тихо, даже музыка как будто отходит на второй план, словно сама решила не мешать красивому человеческому крушению. И именно в этот момент Гермиона делает шаг вперёд. Быстро. Решительно. Она встаёт между ними. Не резко. Но так, что становится ясно — дальше нельзя. — Всё. Её голос не громкий. Но в нём есть та самая твёрдость, которую невозможно проигнорировать. Она переводит взгляд на Малфоя. И в этом взгляде уже нет ни игры, ни намёка на двусмысленность. Только прямота. — Хватит, Драко. Пауза. Короткая. Но она держит её. — Пожалуйста. И это «пожалуйста» звучит иначе. Не как просьба. Как граница. — Пойдём поговорим. Она делает ещё полшага ближе. — Нормально. Смотрит прямо ему в глаза. — Без вот этого всего. Без намёков. Без колкостей. Без скрытых смыслов. Просто. Пауза. В которой всё зависает. Блейз медленно закрывает рот. Пенси перестаёт дышать. Тео отступает на полшага назад, но не потому, что проиграл, а потому, что понял: сейчас это уже не его поле, и если он останется в середине сцены, то сам же её и испортит. И Малфой смотрит на Гермиону. Долго. Слишком долго. Как будто решает. Или, скорее, как будто впервые за вечер не может сразу выбрать, что сильнее — злость, гордость или желание всё-таки пойти за ней. И это уже совсем другая сцена. Они выходят из клуба не синхронно, не красиво, не как пара, а так, как выходят люди, которые уже не могут оставаться в одном пространстве, не сказав то, что накопилось, и дверь за их спиной захлопывается слишком громко, будто сама ставит точку, отрезает шум, свет, музыку, чужие взгляды, оставляя их вдвоём в холодном ночном воздухе, который сначала кажется резким, но уже через секунду становится единственным, что хоть как-то удерживает их обоих от того, чтобы сорваться окончательно, потому что в клубе ещё можно было держаться за публику, за Тео, за Пенси, за Блейза, за алкоголь, за ритм, за чужое присутствие, а здесь больше не за что, и именно поэтому всё становится слишком прямым. Малфой разворачивается к ней почти сразу, резко, как будто если даст себе ещё одну секунду, то либо передумает, либо снова замолчит, а молчания между ними уже и так было слишком много, и голос у него, когда он наконец заговаривает, звучит не громко, не срывом, а тем самым опасным, натянутым спокойствием, за которым уже давно нет никакого спокойствия. — Грейнджер, ты вообще понимаешь, что ты тогда сделала? И это не вопрос. Не настоящий. Это обвинение, которое он, кажется, носил в себе всю эту неделю, перекатывал, глушил, заливал огневиски, прятал за Дафну, за ледяное выражение лица, за демонстративное безразличие, но оно всё равно дошло до этой минуты именно таким — острым, почти голым, без привычной его красивой упаковки. Гермиона замирает только на долю секунды, не отступает, не опускает взгляд, потому что уже чувствует, что сейчас будет не игра, не сарказм, не привычные их уколы, а что-то гораздо прямее, и он делает шаг ближе. — Ты стояла там, — продолжает он, и в голосе появляется та самая трещина, которую он пытается удержать, но уже не может спрятать до конца, — после всего, что между нами происходило, после того, как это уже перестало быть просто флиртом, просто игрой, просто чёртовой привычкой цеплять друг друга, после того, как между нами уже не осталось ничего “простого”, и ты сказала… Он сбивается. Сжимает челюсть. Отводит взгляд на секунду, будто даже сейчас ему трудно повторить это вслух именно так, как оно прозвучало тогда. — Ты сказала: «Я хочу тебя, давай просто переспим и наконец-то закончим это». Пауза. Короткая. Но в ней — вся кухня, весь стол, её сбитое дыхание, его руки на ней, тот момент, когда между ними всё уже перестало быть игрой. — Ты вообще понимаешь, как это прозвучало? — спрашивает он уже тише, и это “тише” хуже любого крика. — Как будто всё, что между нами было, всё, что там происходило, всё, что я… — он обрывает себя, резко выдыхает и всё-таки договаривает уже жёстче, — как будто это можно было просто свести к этому, закрыть, убрать, вычеркнуть, как будто это не значило ничего, как будто я не значил ничего, кроме удобного способа “закончить”. Последние слова выходят особенно ровно, и именно поэтому бьют так сильно, потому что в этой ровности уже не защита, а боль, зажатая до состояния льда. — А через неделю ты уже с Ноттом, — добавляет он, и теперь в его голосе уже слышно всё сразу: ревность, злость, обида, унижение человека, который слишком поздно понял, насколько глубоко сам зашёл в эту историю. — Ты серьёзно, Гермиона? Он впервые за весь этот разговор называет её по имени не мягче, а больнее, и она чувствует это почти физически, потому что это уже не “Грейнджер”, не безопасная фамилия, не старая маска, а прямое попадание туда, где у неё самой всё давно натянуто до предела. Он усмехается, но в этой усмешке нет ни грамма юмора. — Да, я придурок, — бросает он резко, будто хочет первым назвать собственную глупость, прежде чем это сделает она, — я сделал вид, что у меня что-то с Дафной, спасибо ей, что она подыграла, это было тупо, это было по-детски, это было жалко, я это знаю, но ты… И снова не заканчивает, потому что всё, что идёт после этого “но”, уже не про слова, а про то место, куда он, видимо, сам себе запрещал смотреть. И вот тогда Гермиона делает шаг вперёд, потому что если сейчас не скажет, то всё это окончательно утонет в недоговорённости, а у них уже и так слишком многое было построено именно на ней. — Да, я боялась. И это не защита. Не оправдание. Не красивый ответ. Это выброс. Слишком живой, слишком прямой, чтобы его можно было смягчить. — Я правда боялась, Драко, — повторяет она, и голос у неё дрожит, но не от слабости, а от того, что в нём слишком много всего сразу, — не тебя, не того, что ты меня обидишь, не того, что ты сделаешь что-то не так, а того, что это уже не остановить, что это уже не “игра”, не “флирт”, не “давай посмотрим, кто кого сведёт с ума первым”, а что это настоящее, и я в тот момент не знала, что с этим делать. Он замирает. Смотрит на неё так, будто любое лишнее слово сейчас может всё снова испортить. Она делает быстрый вдох, как перед прыжком. — У меня был только Рон, — говорит она, и в этих словах нет злости, только усталость от того, что это вообще был её единственный опыт, — и ты знаешь, какими были эти отношения, я тебе говорила, я в них не жила, я в них существовала, правильно, привычно, предсказуемо, так, как удобно, так, как безопасно, а с тобой… Она на секунду закрывает глаза, но в этот раз не уходит от фразы. — А с тобой я почувствовала, что живу. Тихо. Очень. Но именно поэтому это бьёт сильнее всего. Он не двигается. Вообще. И это уже не тот неподвижный Малфой, который держит лицо, а человек, который боится спугнуть то, что сейчас слышит. — И это было слишком быстро, — продолжает она уже быстрее, потому что если сейчас остановится, то снова уйдёт в голову, а сейчас нельзя, — слишком резко, слишком сразу, слишком много, я не успевала это проживать, я не понимала, что с этим делать, я не понимала тебя, не понимала себя рядом с тобой, и в тот момент, в ту ночь, когда между нами всё стало уже совсем настоящим, я испугалась не потому, что не хотела этого, а потому, что захотела слишком сильно. Пауза. Короткая. Но в ней он впервые за весь разговор чуть опускает взгляд, будто эта правда задевает его глубже, чем он был готов. — И я сказала эту ужасную фразу, — выдыхает она, и в голосе у неё уже почти отвращение к самой себе, — не потому, что правда хотела просто “переспать и закончить”, а потому, что пыталась вернуть контроль, сделать это меньше, проще, безопаснее, назвать это телом, чтобы сердце как будто бы не считалось, чтобы если это больно, можно было сделать вид, что это просто физика и всё, ничего больше, никакой глубины, никакой реальности, никакой близости, которую я не понимала, как выдержать. Теперь он молчит уже совсем иначе. Не как человек, который ждёт своей очереди ударить в ответ. А как человек, который слушает и с каждым словом всё меньше может удерживать ту версию произошедшего, за которую так упрямо держался. — И да, — говорит она тише, — это прозвучало ужасно. Я знаю. Это прозвучало так, будто всё, что между нами происходило, можно просто свести к сексу и закрыть, как задачу, а не потому, что я правда так чувствовала, а потому, что я испугалась того, что это уже давно не задача, не игра и не эксперимент. Пауза между ними становится гуще. Ночь вообще делает всё честнее — дыхание, ошибки, признания, и сейчас ей уже некуда отступать, потому что первая правда потянула за собой все остальные. — И да, твоё происхождение… точнее, моё, — выдыхает она. — Я знала, что не подхожу тебе, я это знала с самого начала, даже если не формулировала себе это прямо, а Дафна просто сказала вслух то, во что я уже сама успела поверить, что я могу быть временной, удобной, красивым сбоем, мимолётной вещью, о которой потом не жалеют. Он хмурится сильнее. Но не перебивает. Потому что это не то, что он говорил. Но это именно то, что она услышала. — Но я не знала тебя, — говорит она вдруг, поднимая на него взгляд. — Понимаешь? Я не знала тебя. Мы не говорили, Драко. Вообще не говорили по-настоящему. Мы месяц играли друг с другом, цеплялись, флиртовали, провоцировали, сгорали, но мы не узнали друг о друге почти ничего, и в ту ночь я услышала не тебя, я услышала свой страх. Пауза. Он смотрит на неё слишком внимательно, слишком неподвижно, как будто любое движение сейчас может разрушить тонкую, страшно хрупкую честность, до которой они, наконец, дошли. — Пенси потом рассказала мне про тебя, — говорит она. — Про тебя настоящего. А Нотт… Она качает головой. — Это вообще не про него. Это была идея Пенси, её план, её великое слизеринское “давай чуть-чуть подтолкнём ситуацию, а там посмотрим, кто первым перестанет вести себя как идиот”. И в этой фразе впервые появляется лёгкая, почти усталая ирония. — И, кстати, — добавляет она, — на свидании мы говорили только о тебе. Тишина. Длинная. Настоящая. И вот здесь что-то в нём наконец начинает отпускать, не резко, не красиво, не так, как в романах, где после одной честной фразы человек сразу становится мягким и романтичным, а медленно, почти недоверчиво, как будто слишком долго натянутая внутри него струна наконец перестаёт звенеть с той смертельной силой, с которой звенела всё это время. Он смотрит на неё долго. Потом медленно выдыхает. Проводит рукой по волосам. И вдруг… улыбается. Не насмешливо. Не колко. Не так, будто сейчас превратит всё это в очередную защитную шпильку. А как будто сам не ожидал, что после всего этого ещё способен улыбнуться именно так. — Ну что ж… Пауза. Он делает шаг ближе, уже без резкости, без давления. — Гермиона Грейнджер… Чуть склоняет голову. И в голосе впервые за весь этот безумный вечер появляется лёгкость, настоящая, живая, почти мальчишеская. — Свидание? Пауза. Она смотрит на него. И теперь уже не защищается, не объясняет, не строит из себя разумную версию себя, которая всё сначала проверит и только потом разрешит себе почувствовать. Просто: — Свидание. И вот только теперь всё наконец становится на место, потому что впервые за всё это время между ними нет ни игры, ни контракта, ни провокации, ни зрителей, ни чужих планов, ни страха всё немедленно упростить или красиво испортить, есть только это короткое, невозможное в своей простоте слово, в котором вдруг оказывается больше правды, чем во всех их прошлых месяцах. И он смотрит на неё ещё секунду. Потом ещё одну. И, конечно же, именно в этот момент, когда всё наконец начинает звучать почти спокойно, почти правильно, почти как у нормальных людей, Малфой говорит: — Только, пожалуй, без Нотта. Она моргает. И тут же фыркает от смеха, потому что да, конечно, именно это и должен был сказать Драко Малфой сразу после почти признания, после клуба, после ревности, после того, как они только что наконец перестали врать друг другу. — Без Нотта, — соглашается она. — Хотя после сегодняшнего я, кажется, обязана отправить ему цветы и очень вежливое письмо с благодарностью за личный риск. Он закатывает глаза. — Нет. — Очень щедро с твоей стороны. — Я серьёзно. — И что ты сделаешь, если я всё-таки отправлю? Он делает ещё один шаг ближе, и теперь между ними остаётся уже совсем мало воздуха, но в этот раз в этом нет той взрывоопасной натянутости, что была раньше, теперь это что-то другое — тёплое, острое, почти смешное, потому что после всего, что уже случилось, спорить о цветах Тео Нотту кажется вершиной какой-то совершенно новой, очень странной близости. — Скажем так, — тихо произносит он, — если ты отправишь Нотту цветы, я лично подожгу открытку. — Как романтично. — Я вообще очень романтичный, — сухо сообщает он. — Просто у меня специфика. Она улыбается уже открыто, не пряча этого ни в иронию, ни в разворот головы, и он, кажется, буквально на секунду зависает на этой улыбке, как будто всё ещё не до конца привык к тому, что она теперь может быть направлена на него без обязательных колючек и встречного удара. — Значит, свидание, — говорит она уже мягче. — Значит, свидание, — подтверждает он. — Нормальное? Он приподнимает бровь. — А ты считаешь, у нас есть шанс на нормальное? И вот тут она смеётся по-настоящему. Тихо. Но легко. И он улыбается тоже, чуть шире, чем раньше, будто признаёт: да, шансов на нормальное у них примерно столько же, сколько у Тео на молчаливый вечер, но, возможно, именно это и делает всё настоящим. Ночной воздух вокруг них всё ещё холодный, музыка из клуба глухо бьётся где-то за дверью, город живёт своей жизнью, а они стоят слишком близко, слишком уставшие, слишком живые после всего, что наконец сказали, и в какой-то момент Гермиона вдруг понимает, что впервые за очень долгое время ей не хочется ничего объяснять, доказывать, защищать или контролировать. Ей просто хорошо. И, кажется, ему тоже. Он смотрит на неё так, будто хочет ещё что-то сказать, может быть, важное, может быть, смешное, может быть, наконец честное до конца, но вместо этого вдруг очень тихо спрашивает: — Ты замёрзла? И этот вопрос почему-то оказывается самым нежным из всего, что он сказал ей за последнее время. Она чуть качает головой. — Нет. — Врёшь. — Совсем чуть-чуть. Он усмехается, снимает пиджак так спокойно, будто делает это каждый день, и накидывает ей на плечи, не спрашивая, не обсуждая, не делая из этого жеста отдельного события, и именно поэтому он ощущается ещё сильнее. — Спасибо, — говорит она. — Не привыкай, — автоматически отвечает он. Она улыбается. — Поздно. И вот тут он снова смотрит на неё тем самым взглядом, в котором уже нет ни злости, ни защиты, ни игры, только эта неожиданная, опасная, почти счастливая уязвимость человека, который наконец понял, что проиграл уже давно, просто всё это время почему-то считал, что проигрывать страшно. — Идём отсюда, — говорит он наконец. — Пока Нотт не решил выйти нас искать и не потребовал отчёт о проделанной работе. — Он потребует, — говорит Гермиона. — Я знаю, — вздыхает Малфой. — Именно поэтому нам нужно уйти раньше, чем мне снова придётся его не убить. И они идут. Не синхронно. Не торжественно. Не так, как в красивых историях после примирения. А чуть неловко, чуть слишком близко, с этим ещё новым для них спокойствием, в котором всё уже сказано, но ещё не до конца прожито, и, наверное, именно поэтому это ощущается таким правильным. Потому что впервые за всё это время никто из них не убегает. Не замолкает. Не делает вид, что ничего не произошло. Они просто идут рядом. И этого, оказывается, уже достаточно.