Чистокровный состав (почти)

Когда они спускаются вниз, дом уже окончательно входит в тот редкий, почти праздничный вечерний ритм, который бывает только в местах, где за окнами снег, внутри огонь, в бокалах вино, а у людей внезапно оказывается слишком много времени, тепла и общего прошлого, чтобы вести себя сдержанно, и гостиная у камина встречает их именно так, как и должна встречать компания, в которой никто давно уже не умеет притворяться деликатным: все, конечно, уже сидят там, уже устроились, уже разлили себе что-то горячее или алкогольное, уже развернули пледы, уже успели о чём-то поспорить, и, разумеется, в тот самый момент, когда на лестнице раздаются шаги, все головы поднимаются одновременно с такой синхронностью, будто эти люди, возможно, и вправду слишком долго жили вместе и окончательно превратились в одну очень опасную систему коллективного реагирования. Пенси замечает их первой и уже на этом месте начинает улыбаться так, как улыбаются люди, которые чувствуют приближение материала, способного украсить им ближайшие сорок минут жизни. Блейз медленно поднимает взгляд от бокала. Тео, сидящий почти на полу у камина, вообще разворачивается всем корпусом с тем выражением лица, в котором уже заранее смешаны восторг, предвкушение и готовность немедленно сделать чью-то личную жизнь общественным достоянием. Дафна просто смотрит. Очень спокойно. Слишком спокойно. И именно это всегда хуже всего. Гермиона успевает сделать вниз примерно три ступеньки, прежде чем Пенси, прищурившись, произносит сладким голосом: — Ну надо же. А я уже начала думать, что вас следует искать с собаками. — Или с полотенцами, — лениво добавляет Блейз, взглядом скользя сначала по ней, потом по Драко, потом снова по ней. — Хотя, вижу, часть проблемы уже решена. И вот на этом месте Тео, конечно, вскидывает руку, как человек, которому срочно требуется официальное право озвучить очевидное. — Подождите, нет, не перебивайте, — заявляет он. — Мне нужно зафиксировать сразу несколько фактов. Во-первых, они задержались. Во-вторых, они оба подозрительно довольные. В-третьих, у них мокрые волосы. В-четвёртых, если я сейчас ничего не скажу, я просто предам саму идею коллективного наблюдения. Гермиона, которая вообще-то собиралась спуститься спокойно, просто сесть поближе к огню и сделать вид, что у неё нет никакой особой биографии последних сорока минут, чувствует, как в ней уже поднимается смех, потому что всё это слишком предсказуемо, слишком живо и слишком по-домашнему. Драко, напротив, реагирует с тем убийственно ровным спокойствием, которое обычно означает, что ему либо всё равно, либо он уже слишком устал скрывать очевидное. — Нотт, — говорит он, спускаясь ещё на ступеньку ниже, — если тебя так беспокоит чужая гигиена, ты можешь обсудить это со своим психотерапевтом. Когда-нибудь. Если повезёт найти достаточно храброго. — Нет, — тут же отвечает Тео. — Меня беспокоит не гигиена. Меня беспокоит уровень вашего сияния. Это уже не бытовая чистота. Это свет внутренне удовлетворённых людей. Пенси закрывает глаза и кладёт ладонь на грудь. — Господи, — говорит она. — Он даже не отрицает. — А зачем? — лениво интересуется Блейз. — Отрицание — стадия для слабых. А Малфой, как видим, перешёл сразу в стадию “да, и что вы мне сделаете”. Дафна поднимает бокал. — Честно говоря, это первый раз, когда его самодовольство действительно выглядит заслуженным. Гермиона, уже дойдя до последней ступеньки, окончательно сдаётся и улыбается, но именно в этот момент Драко, как будто вообще не замечая происходящего вокруг цирка, вдруг чуть касается её спины ладонью, очень коротко, очень естественно, направляя её ближе к камину, туда, где свободно место на диване, и в этом жесте столько привычной уже заботы, столько спокойного, домашнего “сюда”, что у неё внутри опять всё мягко сжимается, несмотря на то, что вокруг собрались, по сути, свидетели её полной социальной гибели. — Сядь ближе к огню, — тихо говорит он ей, уже только для неё. — Ты всё ещё холодная. — Я уже согрелась, — так же тихо отвечает она. — Это не то, что я вижу. И, не дожидаясь разрешения, он берёт с подлокотника плед, разворачивает его и набрасывает ей на плечи прямо посреди всей этой компании, как будто подобное поведение не должно вызывать у окружающих немедленного желания биться головой об стену. Оно, конечно, вызывает. Пенси буквально закрывает лицо обеими руками. — Нет. Нет, я не могу. Это уже не отношения. Это организованная атака на мою психику. — Я предупреждал, — бормочет Тео. — Они вернулись слишком красивые для простого объяснения. Блейз, однако, не смеётся сразу, потому что внимательно наблюдает за Драко, который уже сел, уже притянул Гермиону к себе под бок, уже машинально подвинул к ней бокал с тёплым вином, уже поправил плед у неё на коленях и теперь выглядит так, будто ничего необычного не делает вообще. И вот именно это доводит всех сильнее всего. Не сам факт, что они задержались. Не мокрые волосы. Не очевидность того, чем именно они занимались наверху. А вот эта совершенно будничная, домашняя нежность, которая между ними теперь существует так естественно, как будто у Драко Малфоя всегда была встроенная программа по уходу за Гермионой Грейнджер, просто раньше она по какой-то причине долго не запускалась. — Я сейчас хочу обратить ваше внимание, — говорит Блейз с сухой серьёзностью человека, который проводит вскрытие чужого счастья при свидетелях, — на то, что он только что трижды о ней позаботился за пятнадцать секунд и при этом выглядит так, будто вообще ничего не произошло. — Это потому что для него уже действительно ничего не произошло, — мрачно отвечает Пенси. — Он полностью одомашнился. — Неправда, — говорит Тео. — Это не одомашнивание. Это элитная форма влюблённости. С сохранением яда, но с очень хорошим сервисом. Гермиона смеётся уже прямо ему в плечо, потому что это, как ни странно, почти точная формулировка, и Драко, опустив взгляд на неё, на секунду тоже улыбается — совсем коротко, но так тепло, что Пенси на этом месте начинает уже просто молча смотреть в огонь, как человек, принявший своё поражение перед лицом чужого счастья. — Вы все ведёте себя так, будто мы вернулись не из ванной, а как минимум с тайной церемонии обручения, — говорит Гермиона, устраиваясь удобнее. — Нет, — тут же отвечает Дафна. — При обручении у тебя волосы были бы сухими. Тео сгибается от хохота так резко, что чуть не проливает вино. Блейз, не меняя лица, поднимает бокал к губам. — Я всё-таки считаю, что Дафна недооценена как скрытая угроза. — Вас всех нужно было оставить в снегу, — бормочет Гермиона. — И вы бы всё равно вернулись счастливыми, — сладко произносит Пенси. — Ужасные люди. Драко, который всё это время слушает с тем ленивым терпением, какое, видимо, бывает только у человека, который слишком доволен жизнью, чтобы сейчас тратить силы на полноценное сопротивление, просто подносит Гермионе кружку ближе. — Пей, — говорит он спокойно. — И не спорь с людьми, которых уже невозможно спасти. — Поздно, — немедленно сообщает Тео. — Мы уже глубоко внутри вашей истории и требуем эмоциональной компенсации. — Ты требуешь её с сентября, — замечает Блейз. — Потому что я последовательный. И, пожалуй, именно в этот момент, когда смех уже улёгся в комнате так, как оседает тёплый воздух после слишком громкой волны жизни, когда все наконец снова устраиваются в креслах, на диванах, у огня, с бокалами, с пледами, с ещё не сошедшим со щёк холодом и с этим очень зимним, очень ясным ощущением общего вечера, разговор почти незаметно начинает менять тон. Сначала никто не замечает этого прямо. Просто Тео, до этого говоривший без остановки, вдруг затихает на секунду дольше обычного. Пенси перестаёт комментировать каждое чужое движение. Даже Блейз, поворачивая бокал в пальцах, становится чуть тише в лице. А Драко, всё ещё удерживая Гермиону ближе к себе, смотрит в огонь тем взглядом, который она уже научилась узнавать: не тяжёлым, не закрытым, а тем самым внимательным, внутренне собранным, с которым он начинает думать о вещах, идущих глубже поверхности. И вот тогда Блейз, не глядя ни на кого конкретно, произносит: — Вообще странно. Пенси поднимает бровь. — Это чудесное начало. Я уже заинтересована. Он чуть качает бокалом. — Нет, я серьёзно. Мы ведь, по сути, уже закончили. Ещё немного — и всё. Конец программы. Лучший, надо признать, выпускной из всех возможных, но всё же конец. И после этих слов в комнате возникает не тяжесть, не грусть пока даже, а то очень взрослое, очень тихое чувство, которое появляется, когда люди впервые за вечер смотрят не на сегодняшний день, не на снег, не на огонь, не на вино, а чуть дальше. На то, что было. И на то, что будет. Тео, как ни странно, не шутит первым. Только выдыхает, глядя на огонь. — Если честно, — говорит он, — это был очень странный короткий опыт. — Очень короткий? — сухо уточняет Дафна. — Для моей драматической натуры — да, — отвечает он. — Но странный в хорошем смысле. Мы все сюда приехали какими-то… сломанными в разных местах. — Говори за себя, — говорит Пенси автоматически, но уже без прежней остроты. — Пенси, — устало произносит Блейз, — у тебя просто трещины дорогие. Она фыркает, но не спорит. Гермиона чувствует, как ладонь Драко чуть сильнее ложится ей на талию, не демонстративно, не в ответ на тему даже, а просто так, как будто он тоже почувствовал, что разговор сейчас пошёл туда, где людям невольно хочется касаться тех, кто для них уже стал важным. — Но вообще, — продолжает Тео уже серьёзнее, — я не знаю… мне кажется, это место было не только про обучение. То есть да, формально — программа, модули, практика, всё такое, но по факту сюда как будто собрали людей, у которых и без того уже был кризис, просто хорошо одетый. Гермиона невольно улыбается уголком губ. — Это, кстати, удивительно точное описание. — Я же говорю, — тихо отвечает он. — Я глубокий. — Нет, — лениво отзывается Блейз. — Просто один раз за вечер попал в смысл. И где-то здесь, среди огня, бокалов, снега за окнами и общего, почти неуловимо меняющегося тепла комнаты, тема окончательно поднимается на поверхность. Что им вообще дало это обучение. И чем оно для каждого из них стало. А если серьёзно, то тема поднимается именно так, как и должны подниматься самые важные темы в компании людей, которые слишком долго делали вид, будто живут только сегодняшним днём, — не через пафос, не через заранее подготовленное признание, не через торжественную тишину, а почти случайно, на фоне вина, огня, мокрых после снега волос, пледов и усталой расслабленности, в которой защита становится чуть слабее, чем обычно. Сначала это звучит легко. Почти с улыбкой. — Вообще, — говорит Блейз, крутя бокал в пальцах и глядя в огонь с той особой ленивой сосредоточенностью, которая у него появляется, когда он собирается сказать что-то не совсем поверхностное, — если не считать того факта, что нас всех зачем-то собрали в одном доме и заставили прожить коллективную эмоциональную реабилитацию под видом программы, то это был на удивление интересный короткий опыт. — “Короткий”, — фыркает Пенси. — Я прожила здесь отдельную жизнь. Я успела устать, переосмыслить себя, возненавидеть половину присутствующих, снова полюбить половину присутствующих, сменить три режима существования и один раз почти стать лучше. — Не драматизируй, — лениво говорит Дафна. — Лучше ты не стала. — Спасибо, — с достоинством кивает Пенси. — Именно такую поддержку я всегда и ожидала от женской дружбы. Тео, который до этого сидел почти на полу, вытянув ноги к огню, откидывает голову назад и заявляет: — Нет, но если совсем честно, то я бы в жизни не подумал, что приеду сюда как человек с ощущением, что всё вокруг либо скучное, либо бессмысленное, а уеду отсюда как человек… тоже с этим ощущением, но хотя бы более красиво оформленным. Блейз смотрит на него с тоской. — Ты ведь специально иногда говоришь как человек, которого ударили словарём по голове, да? — Это называется глубина, — немедленно отвечает Тео. — Не у всех есть к ней доступ. — К счастью, — сухо добавляет Дафна. Гермиона улыбается, чуть сильнее устраиваясь у Драко под боком, и чувствует, как он машинально, без всякого отдельного жеста, поправляет на её плечах плед, не глядя, не отвлекаясь от разговора, просто потому, что заметил, как ткань чуть сползла. И от этого почти бытового, почти невидимого движения внутри у неё опять что-то мягко отзывается, потому что вот это, наверное, и есть самое странное — даже сейчас, посреди общей компании, среди разговоров и смеха, часть его внимания всё равно всегда где-то на ней. — А если серьёзно? — спрашивает вдруг Пенси, и голос у неё становится чуть тише, хотя в нём всё ещё остаётся та же знакомая интонация человека, который не любит делать драму из честности, но иногда всё-таки позволяет себе одно без другого. — Кому что дало это обучение? Тео поднимает палец. — Мне — доказательство, что я способен выжить в любых условиях, если рядом достаточно красивых людей и хотя бы один камин. — Тебе оно дало новое место, где ты мог мешать жить окружающим, — замечает Блейз. — Это и называется развитие среды, — парирует Тео. Пенси закатывает глаза и поворачивается к Дафне. — Ты. Дафна делает глоток вина, не торопясь. — Мне? — она чуть пожимает плечом. — Наверное, ясность. Это не очень эффектный ответ, но честный. Я приехала сюда, потому что понимала, что застряла, но не могла нормально сформулировать, в чём именно. А здесь почему-то стало видно, что половину вещей я давно делаю не потому, что хочу, а потому, что удобно продолжать. Это неприятно, но полезно. — Боже, — тихо говорит Тео, — я почувствовал уважение. Кто-нибудь срочно отвлеките меня чем-нибудь глупым. — Ты можешь посмотреть на себя в зеркало, — предлагает Блейз. — Нет, серьёзно, — продолжает Пенси, переводя взгляд на Блейза. — А тебе? Блейз чуть крутит бокал в пальцах и усмехается той своей короткой, почти ленивой усмешкой, за которой обычно прячется всё, что он не собирается отдавать слишком легко. — Мне это место дало редкую возможность убедиться, что даже когда ты думаешь, будто уже окончательно понял людей, они всё равно находят способ снова тебя удивить. И это, если честно, раздражает больше всего. — Какой тёплый ответ, — говорит Гермиона. — Я не закончил, — спокойно отвечает он. — Ещё оно дало мне понимание, что иногда ты годами живёшь рядом с людьми, считаешь, что всё про них знаешь, а потом оказывается, что они тоже способны меняться, взрослеть, отказываться от старой чуши и даже, не побоюсь этого слова, становиться лучше. Он делает паузу. — Не все, конечно. — Спасибо, — хором говорят Тео и Пенси. — Я сказал “не все”, — напоминает он. Пенси вскидывает бровь. — Я, между прочим, вообще стала прекраснее в условиях кризиса. — Ты стала громче, — уточняет Дафна. — Это и есть моя прекрасность. Гермиона смеётся, и атмосфера ещё на секунду возвращается в прежнюю лёгкость, но только на секунду, потому что дальше очередь доходит до неё. Пенси поворачивается к ней уже чуть внимательнее. — А ты? Гермиона на мгновение замолкает, глядя в огонь, и удивляется тому, как быстро на этот вопрос внутри находится ответ, как будто он всё это время уже был готов, просто не нужен был вслух. — Наверное, мне это место дало паузу, — говорит она тихо. — Настоящую. Не такую, где ты просто физически перестаёшь бегать, а внутри продолжаешь крутиться с той же скоростью, а другую. Где стало невозможно дальше делать вид, что со мной всё в порядке просто потому, что я всё ещё функционирую. Она делает короткую паузу, чуть сильнее сжимая пальцы на кружке. — Я ведь до этого жила очень… правильно. Очень эффективно. Очень собранно. И в какой-то момент дошла до состояния, где уже почти не чувствовала, что вообще живу, я просто шла по списку задач и называла это взрослостью. А здесь, как ни странно, стало видно, насколько я устала. И насколько многое в себе я просто… не проживала, а пережимала. Она улыбается едва заметно, уже мягче. — Так что да. Думаю, мне это место дало честность. Не всегда приятную. Но очень нужную. На секунду в комнате становится совсем тихо, и именно в эту секунду Драко, не говоря ни слова, берёт её руку и коротко сжимает в своей. Просто так. Без комментария. И от этого у неё в груди снова становится очень тесно и очень тепло. — Ну что ж, — говорит Тео после паузы. — Тогда я официально заявляю, что мне это место дало не только травму, но и личностный рост. — Нет, — отвечает Блейз. — Только возможность говорить “личностный рост” с лицом человека, которому за это должны платить. Пенси переводит взгляд на Драко. — Ладно. Малфой. Блейз, который до этого тоже вроде бы просто сидел расслабленно, теперь спрашивает уже серьёзнее, без обычной сухой насмешки: — А ты? Ты понимаешь, куда дальше? Драко до этого действительно сидел расслабленно, почти лениво, с тем редким для него внешним спокойствием человека, которому сейчас не нужно никому ничего доказывать, но после вопроса что-то в его лице меняется — не резко, не демонстративно, просто появляется та едва заметная внутренняя собранность, которая всегда возникает у него там, где начинается территория по-настоящему важного. Он молчит короткую секунду, как будто сначала отмеряет, сколько именно правды готов сейчас вынести в эту комнату, и Гермиона почти физически чувствует этот внутренний сдвиг, потому что уже знает его достаточно хорошо, чтобы замечать такие вещи раньше остальных. — Однозначно это было полезно, — говорит он наконец спокойно. — Безумно странное место, местами абсурдное, временами невыносимое, с очень высоким процентом эмоционально нестабильных людей в одном доме… — Спасибо, — с достоинством кивает Тео. — …но, как ни странно, мне всё больше кажется, что оно вообще не только про обучение, — продолжает Драко, даже не посмотрев в его сторону. — Не только про технику, не только про дисциплину, не только про подготовку. Скорее, про людей, которые в какой-то момент потерялись в собственной жизни настолько, что им понадобилось пространство, где можно на время остановиться и понять, кем ты вообще стал и куда теперь идти дальше. В комнате становится тише. Не резко. Не “потому что все поняли, что сейчас будет важно”. Просто естественно, как всегда бывает, когда кто-то вдруг называет вещь точнее, чем от него ожидали. Гермиона поворачивает голову и смотрит на него чуть внимательнее, потому что это как раз тот редкий Драко, которого она теперь знает, но всё ещё каждый раз отмечает отдельно — не острый, не закрытый, не саркастичный, а думающий вслух, почти устало честный. Блейз спрашивает снова, уже без всякой шутки: — А ты? Ты правда понимаешь, что будешь делать потом? Драко усмехается, но это очень короткая и очень сухая усмешка человека, которому вопрос не кажется ни теоретическим, ни лёгким. — Я не знаю, — говорит он наконец, и в этом “не знаю” нет ни беспомощности, ни растерянности человека, который вообще не понимает, чего хочет, наоборот, оно звучит как усталость того, кто слишком хорошо знает, чего хочет, но всё ещё не видит для этого нормальной формы. — Пока правда не знаю. Мне сначала нужно понять, где вообще есть смысл что-то строить, потому что дело уже давно не в амбициях и не в красивой идее, а в том, будет ли у этого вообще шанс стать реальностью, а не ещё одной стеной, в которую я просто разобьюсь лицом. Он делает короткую паузу, чуть крутит бокал в пальцах, будто ему легче держать мысль через движение, чем через прямой взгляд. — Англия как система, — добавляет он уже спокойнее, — по-прежнему слишком старая, слишком медленная, слишком завязанная на людях, которые искренне считают, что если чего-то не делали двести лет, значит, это и не нужно делать в принципе, и именно это выматывает сильнее всего, потому что ты не споришь с логикой, ты споришь с древним коллективным упрямством, которое ещё и очень гордится тем, что оно древнее. Тео тихо усмехается, но не перебивает. Драко продолжает: — А маггловский мир, при всей его гениальности, при всей скорости, при всей изобретательности, всё равно ограничен тем, чего у него просто нет. И это сводит с ума, потому что один мир даёт половину решения, второй — другую половину, а вместе они по-прежнему делают вид, что второго не существует. И вот в этом я и застрял, потому что вижу, как это могло бы работать, как это могло бы спасать больше, лечить быстрее, точнее, глубже, а вместо этого всё время упираюсь в потолок, который уже давно не профессиональный, а системный. Он пожимает плечом, но в этом движении нет лёгкости. — И я не знаю, хочу ли я дальше отбивать эти чёртовы пороги, если честно, — говорит он уже тише. — Потому что в какой-то момент начинаешь путать настойчивость с саморазрушением. Я могу продолжать ходить по кабинетам, уговаривать, объяснять, стучаться в двери, которые открываются ровно настолько, чтобы потом закрыться снова, но вопрос в том, сколько в этом ещё вообще смысла. Пауза. Очень короткая. Но после неё голос у него меняется. Становится ниже. Тише. Честнее. — Если бы не это место, — говорит он, глядя уже не в бокал, а куда-то мимо всех, как будто туда, где эта мысль давно жила отдельно от слов, — я, скорее всего, уехал бы в очередную горячую точку. Просто потому, что там всё хотя бы честно. Там нет этих бесконечных согласований, нет идиотов в дорогих мантиях, нет людей, которые решают, можно тебе быть полезным или нет. Там есть ребёнок, которому нужна помощь, и либо ты можешь что-то сделать, либо нет. И, наверное, в этом есть что-то ужасное, но именно это меня и наполняет. Он выдыхает. Медленно. — Не героизм, не идея спасти мир, не красивая жертва, — добавляет он почти жёстко, как будто заранее отсекает любую попытку романтизировать это. — Просто ощущение, что ты наконец находишься ровно там, где твои руки, твоя голова, твои знания действительно нужны, без лишнего шума, без политического мусора, без бесконечного “мы подумаем”. Там, где ты не наполовину возможность, а полностью действие. И вот здесь в комнате становится совсем тихо. Потому что это уже не про карьеру. Не про амбиции. Не про красивый проект. Это про очень глубокую, почти опасную правду о нём, о том, где именно он чувствует себя живым. — Так что я пока не думал о дальних планах как о чём-то оформленном, — заканчивает он уже спокойнее, но от этого не легче. — Я просто пытаюсь понять, где я вообще смогу быть тем, кем хочу быть, и не развалится ли всё это ещё до начала. И именно в этот момент Гермиона вдруг чувствует что-то странное, почти холодное среди всей этой тёплой близости, потому что до неё с неожиданной, почти болезненной ясностью доходит одна мысль. Они правда знают друг о друге почти всё. Прошлое — да. Боль — да. Рон — да. Её выгорание — да. Его отец, его мать, его медицина, его страх, их ревность, их ошибки, всё это между ними уже было, всё это уже прожито, проговорено, выдержано. Даже те письма от его отца, полные яда, злости, унижения, которые он однажды без всякой защиты просто положил перед ней на стол со словами, что если она ещё хоть раз усомнится, насколько мало для него теперь значит это мнение, то может прочитать и больше не задаваться этим вопросом, — даже это между ними уже есть. Они знают уже почти всё. Почти. Потому что вдруг, слушая его, она с очень ясной и очень неприятной внезапностью понимает, что есть одна дверь, в которую они почему-то до сих пор не заходили. Будущее. Не их чувство. Не их настоящее. А именно будущее. Куда он пойдёт. Где он будет. Что он собирается строить дальше. И — есть ли в этой картине она. Не как сегодняшняя данность. Не как женщина, которую он любит сейчас. А как часть его реальной, взрослой, следующей жизни. И, возможно, именно поэтому следующий вопрос вырывается у неё быстрее, чем она успевает его обдумать до конца. — А что ты хочешь делать потом? Он поворачивает к ней голову. Вопрос, казалось бы, простой. Нормальный. Логичный. Но внутри неё уже всё почему-то натягивается. — Потом? — переспрашивает он. — После программы. После всего этого. Через год. Через два. Дальше. Пауза. Совсем короткая. Но ей почему-то хватает её, чтобы напрячься. Драко отводит взгляд, не потому что уходит от ответа, а потому что действительно думает. — Я не знаю, — говорит он наконец. — Пока не знаю. Мне сначала нужно понять, где вообще есть смысл всё это строить. Здесь, в Америке, это место само по себе уже исключение, редкая точка, а не система. Англия как система по-прежнему слишком косная, слишком медленная, слишком завязанная на людях, которые боятся любого движения. Возможно, не Англия. Возможно, вообще не одна страна. Возможно, придётся жить между мирами, между системами, между попытками совместить то, что пока никто не хочет совмещать. Он чуть пожимает плечом. — Я просто не в том положении, чтобы сейчас строить дальние планы. Сначала нужно понять, где я вообще смогу быть тем, кем хочу быть, и не развалится ли всё это ещё до начала. Фраза звучит спокойно. Разумно. Даже честно. И именно поэтому ранит сильнее. Потому что в ней нет её. Вообще. Ни одним словом. Ни намёком. И Гермиона вдруг почти с ужасом чувствует, как вся только что пережитая теплота этой комнаты, этой общей близости, этого вечера, этого их «мы» трескается где-то глубоко внутри, потому что для неё их будущее уже давно было не вопросом, не гипотетической возможностью, а чем-то почти естественным, подразумеваемым, общим, а он сейчас говорит о нём так, будто стоит в своей жизни один. Как будто она — не часть этой картины, а прекрасное настоящее, которое просто не обсуждается внутри завтрашнего. Он, кажется, не замечает этого сразу. И остальные, к счастью, тоже. Но Гермиона уже чувствует, как внутри неё поднимается то самое старое, опасное, слишком быстрое: значит, ты опять временная, значит, ты снова есть только “сейчас”, значит, дальше у него — его путь, его страны, его решения, его проекты, а ты в лучшем случае что-то слишком близкое, слишком важное, но не встроенное. Она опускает взгляд, ставит кружку на стол осторожнее, чем нужно. Слишком осторожно. И это замечает только Пенси. Конечно, Пенси. — Гермиона? — спрашивает она, и в этом вопросе уже есть настороженность. Но Гермиона уже встаёт. Слишком быстро для человека, который просто устал. — Я, кажется, пойду наверх, — говорит она, и собственный голос кажется ей чужим, слишком ровным, слишком собранным, а значит, уже плохим. — Что-то устала. Драко смотрит на неё сразу. Не понимает ещё. Именно это больнее всего. — Всё нормально? И вот здесь она улыбается. Коротко. Слишком красиво. Слишком неправильно. — Да. Конечно. Но в этой “конечно” уже нет ни их близости, ни тепла, ни общей кухни, ни ночных разговоров, ни утренних улыбок — только та самая резкая собранность, которую она всегда вытаскивает, когда ранена сильнее, чем хочет показать. Она поворачивается и уходит раньше, чем он успевает что-то ещё сказать, и тишина, которая остаётся после неё в комнате, уже совсем другая. Не уютная. Не общая. Не вечерняя. А очень тонкая, очень тревожная тишина людей, которые только что были свидетелями момента, в котором никто ничего прямо не сказал, но всё почему-то резко пошло не туда. Тео первым переводит взгляд с лестницы на Драко. Потом на остальных. Потом опять на Драко. — Ну, — говорит он наконец очень тихо, — я не эксперт, но, кажется, ты сейчас где-то мощно облажался. И только в этот момент Драко по-настоящему поднимает голову. Как будто впервые понимает, что именно произошло. И лицо у него становится таким, что всем в комнате сразу ясно: да. Именно так.