Чистокровный состав (почти)

Гермиона стоит у двери Поттеров с поднятой рукой и внезапно очень ясно понимает, что в любой другой день её бы сейчас волновало что угодно, кроме самого факта, что через несколько секунд эта дверь откроется, — например, то, что она официально пришла сюда одна, то, что у неё на пальце кольцо, о котором никто в этом доме пока не знает, кроме неё самой, Драко и её родителей, то, что сама она уже третью минуту не может решить, выглядит ли она как счастливая женщина или как счастливая женщина, которая вот-вот станет причиной очень громкой семейной катастрофы, — но проблема в том, что её действительно волнует именно дверь, потому что за этой дверью Поттеры, а Поттеры, при всём уважении, никогда не были людьми, рядом с которыми можно было просто спокойно сообщить важную новость и разойтись по домам. И, конечно, именно сегодня Драко нет рядом. Не потому что передумал. Не потому что испугался. Не потому что красиво бросил её на амбразуру гриффиндорского эмоционального правосудия. А потому что у него операция. Тяжёлая. Долгая. Изначально сложная даже на бумаге, а в реальности, как это почти всегда и бывает у него, ещё сложнее, потому что у ребёнка доброкачественная опухоль головного мозга, и доброкачественная в медицине вообще не значит “приятная”, “простая” или “ну, ничего страшного”, а значит лишь, что мир решил подарить тебе чуть менее жестокую формулировку перед тем, как заставить бороться за жизнь часами, и именно поэтому операция затянулась, уже вышла за предполагаемое время, и Гермиона, как человек, проживший рядом с хирургом достаточно, чтобы перестать романтизировать часы ожидания, прекрасно понимает: это нормально, это бывает, это не означает катастрофу, это означает только то, что кто-то внутри операционной сейчас снова делает невозможное, и этим кем-то, разумеется, является её жених. Её жених. Само слово до сих пор бьёт по внутренностям где-то между рёбрами и солнечным сплетением с такой точностью, будто каждый раз заново проверяет, готова ли она действительно признать, что это уже не красивая мысль, не безумно счастливый поворот жизни и не личная романтическая галлюцинация, а самая настоящая реальность, в которой она помолвлена с Драко Малфоем и, что ещё страшнее, счастлива так, что иногда ей самой хочется укусить воздух от избытка чувств. Но говорить об этом пока рано. И не потому что они оба страдают подростковой склонностью к тайнам, а потому что всё сложилось как-то удивительно по-взрослому и по-дурацки одновременно: родители Гермионы, разумеется, уже знают, потому что именно после Австралии скрывать такое было бы не только бессмысленно, но и как-то неэтично по отношению к людям, которые буквально благословили весь этот безумный союз; Слизеринские ребята тоже должны узнать первыми, потому что, если быть честной, без Пенси, Блейза, Тео и даже в какой-то степени Дафны эти отношения либо не случились бы вообще, либо случились бы лет через шесть, три нервных срыва и один официальный международный скандал, и именно поэтому Гермиона с Драко решили, что скажут сначала им, но, конечно же, как только двое взрослых людей пытаются что-то организовать красиво и по-человечески, жизнь вспоминает, что у неё прекрасное чувство юмора: Блейз в командировке, Тео где-то в Италии, где, судя по письмам, снова успешно разрушает чью-то психику одним своим существованием, Пенси занята так, будто управляет собственным маленьким государством, Дафна вообще временно исчезла в своей идеально собранной вселенной, и собрать их всех вместе раньше чем через три недели не выходит никак. Впрочем, даже это уже не кажется проблемой, потому что, если быть совсем честной, ни ей, ни Драко не хочется никакого пафоса. Ни торжественных объявлений. Ни восторженного ада с гостями. Ни особенно коллективного счастья. Они уже даже почти договорились, что им вообще не нужен весь этот карнавал из “надо красиво”, “надо как положено”, “надо чтобы все видели”, потому что единственное, что им по-настоящему хочется, — это просто расписаться, исчезнуть на неделю где-нибудь у воды, желательно в Бразилии, где никто не будет задавать им вопросов, лезть в душу, организовывать любовь по таймингу и требовать “посмотрите друг на друга ещё раз для фотографии”, и просто быть вдвоём, как умеют только они — с плохими шутками, с поцелуями, со спорами, с океаном, с его рукой у неё на талии и её ногами у него на коленях, и, возможно, именно поэтому мысль о том, что сейчас ей придётся стоять у двери Поттеров одной, выглядит не героизмом, а временной неприятностью. Она всё-таки стучит. И почти сразу слышит быстрые шаги, потом звук отпираемого замка, потом дверь распахивается — и, конечно, первой на пороге оказывается Джинни, потому что если в этом доме и есть человек, у которого внутренний радар на потенциально интересные события включён круглосуточно, так это она. — Гермиона! — радостно выдыхает Джинни, и уже по одной интонации становится ясно: день у неё был либо очень хороший, либо очень скучный, и теперь она рассчитывает это исправить. — Наконец-то! Заходи, заходи, ты стоишь с таким лицом, будто либо принесла новости, либо труп. — Прекрасное начало, — говорит Гермиона, проходя внутрь. — Очень поддерживающее. — Я просто сразу обозначаю спектр возможностей, — невинно отвечает Джинни, забирая у неё пальто. — Где твой чудесный, загадочный, невероятно занятый, хирургически совершенный мужчина? Вот и оно. То, что в последние недели уже успело превратиться в отдельную песню. Потому что Джинни действительно, совершенно без шуток, безумно интересуется её парнем, и, что ещё хуже, интересуется не поверхностно, не в стиле “о, как мило, у тебя кто-то есть”, а тем ужасающе внимательным, почти исследовательским образом, каким интересуются люди, которые уже заранее решили, что собираются эмоционально инвестироваться в происходящее. Гарри, кстати, тоже интересуется, но у Гарри это, как верно заметил Драко, выглядит не как любопытство, а как подготовка к стратегическому столкновению с фактом, который он пока не знает, как встроить в свою моральную картину мира. — Он на операции, — отвечает Гермиона. — У ребёнка опухоль, сложная локализация, времени заняло больше, чем рассчитывали, но он должен прийти, как только освободится. Лицо Джинни сразу меняется, становится серьёзнее, мягче. — Тогда тем более заходи. И если он после такого ещё дойдёт сюда ногами, я уже заранее готова считать его святым. — Ты бы не торопилась с выводами, — говорит Гермиона, но уже смеётся. Из гостиной появляется Гарри. С кружкой. С тем самым лицом человека, который только что услышал голос Гермионы и внутренне уже собрался на дружеский разговор, но ещё не понимает, что реальность сейчас собирается его переехать очень красиво и очень целенаправленно. — Гермиона, — говорит он с искренней радостью, — наконец-то. Я уже начал думать, что ты избегаешь нас в пользу этой своей таинственной личной жизни. — Твоё любимое занятие — драматизировать, — отзывается она. — Моё любимое занятие — замечать, что ты живёшь со змеями, общаешься со змеями, работаешь, как одержимая, и при этом умудрилась каким-то образом найти среди всего этого замечательного серпентария ещё и прекрасного парня. Я имею право на вопросы. Гермиона медленно ставит сумку на пол. Джинни уже улыбается. Потому что, разумеется, это именно та реплика, которой был нужен всего один правильный толчок. — Гарри, — очень спокойно говорит Гермиона, — если бы ты сейчас знал, насколько опасно близко ты подошёл к истине, я бы, возможно, уже предложила тебе сесть. — Что? — не понимает он. — Нет, подожди, — мгновенно оживляется Джинни. — Подожди-подожди-подожди. Это что сейчас было? Это был тон женщины, которая либо собирается признаться в преступлении, либо наконец-то решила перестать мучить меня загадками. — Я никогда тебя не мучила загадками. — Гермиона, — говорит Джинни, — ты последние недели говоришь о своём парне с выражением лица человека, который одновременно влюблён, счастлив и очень тщательно что-то скрывает. Это уже не личная жизнь. Это триллер. — Спасибо, — сухо говорит Гермиона. — Я и так пришла одна. — Кстати, да, — подхватывает Гарри, удобно устраиваясь в кресле с этим своим ничего-не-подозревающим видом, от которого ей уже хочется то ли обнять его, то ли заранее попросить прощения. — Где он? Что у тебя вообще за человек такой? Джинни уже почти влюблена в него на основании того, что он хирург, занят, умён и почему-то существует при том, что ты всё это время жила в одном кампусе с Малфоем и его маленьким элитным змеиным клубом. Джинни фыркает. — Во-первых, я не влюблена, я заинтересована. Во-вторых, да, меня всё ещё поражает, что ты, находясь в непосредственной близости к Малфою, Нотту и всей этой дорого одетой угрозе общественному спокойствию, умудрилась найти себе кого-то, кто звучит как нормальный замечательный человек. — Я тоже считаю, что это почти чудо, — кивает Гарри. — Иронично, — тихо говорит Гермиона. — Нет, правда, — продолжает Джинни, уже устроившись напротив и подаваясь вперёд с тем азартом, который всегда означал: сейчас она будет разбирать событие до костей. — Ты говоришь “он хирург”, “он восхитительный”, “он очень занят”, “он безумно внимательный”, “он умный”, “он мне помогает”, “он в деле с фондом”, и у меня уже сложился какой-то невероятный, почти мифологический образ мужчины, который, видимо, существует в природе только в заповедниках. Гермиона прикусывает губу. Потому что смех подступает уже физически. Потому что Драко опаздывает. Потому что он вот-вот, вероятно, войдёт в этот дом после тяжелейшей операции, уставший, красивый, смертельно серьёзный, и попадёт ровно в середину этого коллективного гриффиндорского кошмара. — Я бы не называл его мифологическим, — осторожно говорит Гарри. — Возможно, просто очень редкий случай удачного отбора. — Или, — мечтательно говорит Джинни, — он просто рос не в Британии. — Это особенно смешно, — бормочет Гермиона. — Что? — тут же вскидывается Гарри. — Ничего. — Нет, — говорит Джинни, — это было “ничего” с интонацией “если я скажу правду, у кого-то остановится сердце”. — У меня не остановится, — уверенно заявляет Гарри. И именно в этот момент раздаётся звонок в дверь. Один короткий, очень вежливый звонок. И тишина в комнате становится почти священной. Потому что Гермиона сразу понимает: это он. Джинни тоже понимает, что это, вероятно, не доставка еды и не соседка с пирогом, а что-то гораздо интереснее. Гарри, ничего не понимая, но уже внутренне мобилизуясь, ставит кружку на стол с тем видом, будто готов сейчас встретить либо прекрасного хирурга, либо исторический поворот. — Я открою, — говорит он. Гермиона успевает только вдохнуть. Дальше всё происходит слишком красиво, чтобы быть честным по отношению к её нервной системе. Гарри идёт к двери. Открывает. И на пороге стоит Драко Малфой. После операции. Уставший. Чуть бледнее обычного. Собранный до невозможности. В тёмном пальто, с лёгкой усталостью в плечах и тем самым выражением лица, которое бывает у него только после тяжёлых дней — не холодным, не высокомерным, а очень тихим, очень сдержанным, почти до боли настоящим. Он ещё не успевает ничего сказать. Гарри ещё не успевает моргнуть. Джинни уже встаёт в гостиной. Гермиона сидит, закрыв глаза буквально на полсекунды, потому что вот оно. Вот сейчас. Вот та секунда, ради которой, кажется, сам Бог драматургии жил последние месяцы. — Привет, — говорит Драко очень спокойно. — Надеюсь, я не слишком поздно. Гарри смотрит на него так, будто мир только что очень медленно взял его за плечи и с силой развернул лицом к какой-то новой, особенно циничной версии реальности. Один удар сердца. Второй. Третий. Потом он очень медленно поворачивает голову в сторону гостиной, где сидит Гермиона с лицом человека, который уже не может ничего отрицать даже из чистого уважения к масштабу происходящего. Джинни делает вдох. Очень глубокий. И говорит шёпотом, в котором восторг уже победил все остальные человеческие реакции: — Нет. Потом ещё тише. — Нет, нет, нет. Потом уже почти счастливо, совершенно не заботясь о чужом душевном равновесии: — О БОЖЕ. Гарри всё ещё стоит у двери. Всё ещё держит её открытой. Всё ещё выглядит так, будто внутри него очень старая часть школьной биографии только что столкнулась лбом с новой взрослой реальностью и пока не понимает, кто из них должен уступить дорогу. — Малфой? — говорит он наконец. — Поттер, — вежливо отвечает Драко. И вот тут Гермиона, наблюдая эту абсолютно невозможную сцену, понимает, что, возможно, впервые в жизни действительно готова валяться на полу от смеха, если это сейчас всё-таки случится. Потому что Джинни уже смотрит на неё с таким лицом, будто только что лично нашла клад. Гарри всё ещё не вышел из внутреннего шока. А Драко, разумеется, даже после операции, даже после многочасового напряжения, даже в эпицентре чужой катастрофы умудряется выглядеть как человек, который в любой ситуации знает, где у него плечи, голос и достоинство. И именно это, конечно, добивает всех окончательно. Гарри всё ещё стоит у двери так, будто, если не двигаться слишком резко, реальность, возможно, сама поймёт, что переборщила, извинится и откатится на несколько секунд назад, в ту милую, безопасную точку, где у Гермионы просто был “замечательный парень-хирург”, а не Драко Малфой в идеально сидящем пальто, который после тяжелейшей операции стоит на пороге его дома с выражением лица человека, уже давно внутренне готового к катастрофе, но всё равно рассчитывающего пережить её красиво. Джинни, напротив, оказывается первым по-настоящему живым существом в комнате, потому что восторг в ней побеждает не просто шок, а вообще все остальные доступные человеку когнитивные процессы, и она делает два быстрых шага вперёд, потом ещё один, потом резко поворачивается к Гермионе, потом обратно к Драко, потом снова к Гермионе, и это выглядит так, будто в её голове одновременно вспыхнули, столкнулись и начали праздновать победу примерно сорок разных выводов. — Нет, — говорит она снова, но теперь уже громче, с этим почти преступным удовольствием женщины, которой только что подарили лучший сюжет сезона. — Нет, подожди. Подожди. Ты хочешь сказать, что весь этот месяц, пока я с уважением, с интересом, с глубоким человеческим теплом спрашивала тебя о твоём восхитительном хирурге, ты молчала и ни разу, ни одного раза не посчитала нужным уточнить, что речь вообще-то идёт о Драко Малфое? — Я собиралась, — говорит Гермиона, уже совершенно бесполезно пытаясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства. — Когда? — спрашивает Джинни. — После вашей серебряной свадьбы? Гарри наконец закрывает дверь, но делает это с тем лицом, с каким, вероятно, магглы закрывают ящик с чем-то нестабильным, очень дорогим и потенциально взрывоопасным. — Подожди, — говорит он, поднимая руку не то в сторону Драко, не то в сторону самой идеи происходящего. — Нет. Нет, мне нужно… мне нужно хотя бы пять секунд. — Я дам тебе три, — говорит Джинни. — Потом начну радоваться вслух. — Ты уже начала, — замечает Гермиона. — И ещё даже не разогналась, — честно отвечает она. Драко тем временем, к чести своей, не пытается спастись ни сарказмом, ни аристократической бледностью, ни красивым уходом в вежливую вертикаль, а просто смотрит на Гермиону с очень короткой, почти уставшей, но такой знакомой ей усмешкой, в которой читается слишком многое: “я же говорил, что это будет культурное событие”, “я только что закончил операцию, а теперь почему-то стою внутри гриффиндорского эмоционального бедствия”, и “если ты сейчас начнёшь смеяться, я, возможно, всё-таки переживу это хуже”. Гермиона, разумеется, уже на грани. Потому что видеть Гарри Поттера, который в буквальном смысле пытается одновременно обработать Малфоя, хирургию, фонд, Гермиону и тот факт, что всё это время его внутренний мир тайно обманывали с очень прямым лицом, — это уже само по себе не ужин, а награда за хорошее поведение в прошлой жизни. — Прошу, — говорит она с тем достоинством, которое в такой ситуации вообще-то можно считать отдельной магической способностью. — Давайте хотя бы посадим человека. Он только что закончил операцию. И вот это, как ни странно, срабатывает на всех сразу. Гарри, которому его собственная гриффиндорская совесть моментально бьёт по затылку, резко выпрямляется. — Да. Да, конечно. Прости. Извини. То есть… проходи. Заходи. Садись. Не умирай в прихожей. Это было бы слишком сложно эмоционально. — Спасибо, Поттер, — очень спокойно говорит Драко. — Я ценю уровень поддержки. — Не начинай, — автоматически отвечает Гарри. — О, нет, — с восторгом вмешивается Джинни. — Наоборот. Пусть начинает. Я хочу услышать абсолютно всё. Они переходят в столовую почти как группа людей, которым всем очень хочется одновременно сесть, посмотреть друг на друга и начать разбирать происходящее как приличные взрослые люди, но при этом никто не в состоянии даже притвориться приличным взрослым человеком до конца. Джинни уже успела накрыть стол, на кухне пахнет чем-то тёплым, мясным, домашним, очень британским по духу, несмотря на то, что происходящее вокруг уже давно перестало быть хоть сколько-нибудь британски сдержанным, и атмосфера за столом получается одновременно уютной и совершенно нестабильной, потому что в центре неё теперь сидит Драко Малфой, а Джинни буквально светится изнутри, как человек, которому вселенная наконец дала всё. — Нет, — говорит она, едва они успевают сесть. — Я всё ещё не готова это отпустить. Я хочу официальное объяснение. Я хочу хронологию. Я хочу мотив. Я хочу признание в обмане. Гарри, ты вообще понимаешь, что нас месяцами методично водили за нос? — Я, — говорит Гарри, наливая всем воду с лицом человека, который решил пока держаться за сервировку как за последнюю форму цивилизации, — пытаюсь начать с самого базового. Например, с того, как Гермиона вообще смогла жить с этой информацией и не рассказывать нам. Или с того, почему Малфой сидит у меня за столом так, будто это не самый странный ужин в моей жизни. — Потому что в его жизни уже был Тео Нотт, — сухо отвечает Гермиона. — После этого Поттеры — это просто этап социализации. Джинни сгибается пополам от хохота ещё до того, как успевает взять вилку. Драко опускает взгляд в тарелку на секунду дольше, чем нужно, и Гермиона сразу понимает, что это его версия смеха при людях. Гарри моргает. Потом медленно переводит взгляд на него. — Хорошо, — говорит он. — Ладно. Давай я пока просто задам самый прямой вопрос. Как это вообще произошло? И вот здесь Гермиона, конечно, понимает, что спасения нет. Потому что это тот самый вопрос, на который невозможно ответить быстро и прилично, особенно если половина процесса включала в себя контракт, взаимное эмоциональное членовредительство, очень умных слизеринцев, одну крайне активную Пенси, озеро, танцы, ревность и драматургию, за которую нормальные люди, вероятно, подали бы в суд. — Это долгая история, — говорит она осторожно. — У нас есть еда, вечер и моральная устойчивость, — тут же парирует Джинни. — Не у всех, конечно, — она бросает взгляд на Гарри, — но в целом да. — Спасибо, дорогая, — мрачно говорит он. — Всегда рада. Драко, к её огромному внутреннему удовольствию, оказывается совершенно не намерен отсиживаться молча, и, возможно, в этом как раз и есть одна из причин, почему всё происходящее так прекрасно: он, вопреки ожиданиям Гарри, не ведёт себя как человек, пришедший отстаивать границы из принципа, и, вопреки ожиданиям Джинни, не превращается в театрального монстра, а просто сидит за столом, усталый, голодный, безупречно собранный и с той редкой, очень тихой уверенностью, которая бывает у него только тогда, когда он уже точно знает, кто он рядом с ней. — Справедливости ради, — говорит он, разрезая еду с абсолютно спокойным лицом, — первоначально никто из нас не планировал приходить к этому… в такой форме. — Малфой, — говорит Гарри, — даже не знаю, что меня сейчас больше пугает. Слова “первоначально” или “в такой форме”. — Тебе стоит начать бояться середины истории, — замечает Гермиона. — Нет, — тут же говорит Джинни. — Я, наоборот, начинаю уже восхищаться тем, что вы оба вообще выжили. — Мы тоже, — сухо отвечает Гермиона. — Подожди, — Джинни резко вскидывает голову. — То есть это правда было так плохо? — Временами, — спокойно говорит Драко. — Да. — Временами? — повторяет Гарри. — Временами? — Поттер, — говорит он с тончайшей, почти невидимой сухостью, — при всём уважении, ты видел меня в школе. Ты действительно думаешь, что романтическое развитие событий со мной могло быть линейным? Это попадает точно. Даже Гарри, который явно пришёл на этот ужин с намерением сохранять хотя бы базовую моральную высоту, на секунду сдаётся и почти смеётся. — Нет, — признаёт он. — К сожалению, нет. — Спасибо, — кивает Драко. — Мне нравится реализм. Но, конечно, чем дольше идёт ужин, тем хуже становится, потому что Джинни очень быстро выходит из стадии шока и входит в свою естественную форму — форму женщины, которая уже мысленно интегрировала Драко Малфоя в эмоциональную карту происходящего и теперь собирается наслаждаться каждой секундой этого процесса. — Я просто хочу уточнить, — говорит она через какое-то время, подпирая подбородок рукой и глядя на Гермиону с почти оскорблённым восхищением. — Всё это время, пока я говорила “твой парень звучит как чудо”, “твой парень звучит как взрослый мужчина”, “твой парень звучит как человек, способный на заботу, интеллект и профессиональную состоятельность”, ты спокойно сидела и знала, что речь идёт о Малфое? — Да, — честно отвечает Гермиона. — Это одно из самых качественных предательств в моей жизни. — Я хотела сказать. — Когда? — восклицает Джинни. — После того, как я лично подключилась к вашему будущему фонду и начала эмоционально инвестировать в этого мистического хирурга? Пауза. И здесь, конечно, наступает прекрасный момент, когда Гарри вспоминает про фонд. Потому что до сих пор в его голове, видимо, существовали две параллельные линии: первая — Гермиона и её прекрасный загадочный молодой человек, вторая — Гермиона и её идея фонда, к которой Джинни уже успела воспылать почти профессиональной страстью. И только сейчас эти линии, бедные, сталкиваются. Он медленно поворачивается к Драко. Потом к Гермионе. Потом снова к Драко. — Подожди, — говорит он. — Нет. Стоп. Фонд… фонд — это тоже вы? — Пока скорее идея, — поправляет Гермиона. — И Поттер, — добавляет Драко очень спокойно, — ты, судя по всему, уже почти в деле. Гарри откидывается на спинку стула с тем выражением лица, которое бывает у людей, внезапно обнаруживших, что они вступили в исторический союз, не дочитав мелкий шрифт. — Это просто безупречно, — шепчет Джинни. — Нет, вы понимаете? Он уже почти помогает Малфою и даже не успел как следует пострадать морально. — Я всё ещё здесь, — замечает Гарри. — И именно это делает ситуацию такой вкусной, — говорит она. — Ты страшный человек. — Но очень эффективный, — вставляет Гермиона, и Джинни тут же поднимает бокал в знак уважения. А дальше становится только лучше, потому что, когда речь заходит о фонде, Драко неожиданно перестаёт быть просто “Драко Малфоем за столом у Поттеров”, а становится собой — хирургом, человеком, который действительно горит тем, что делает, и эта перемена в нём так заметна, что даже Гарри, при всём своём героическом внутреннем сопротивлении, начинает слушать иначе. Он задаёт вопросы сначала настороженно, потом более конкретно, потом включается уже всерьёз, потому что идея слишком точная, слишком нужная и слишком живая, чтобы отмахнуться от неё только потому, что она пришла вместе с фамилией Малфой. И именно Джинни, конечно, оказывается первой, кто озвучивает очевидное. — Это всё, конечно, прекрасно, — говорит она, переводя взгляд с Гермионы на Драко и обратно, — но мне нужно отдельно зафиксировать одно обстоятельство: то, что вы двое не сказали нам про себя, уже преступно смешно, а то, что мы при этом ещё и успели вписаться в ваш совместный проект, делает всё происходящее почти шедевром. — Я бы хотел официально заявить, — говорит Гарри, — что меня не устраивает только одно: степень вашего удовольствия от моего шока. — О, — отвечает Драко с редкой, очень тихой теплотой, — поверь, Поттер. Это ещё не максимум. Гермиона почти давится смехом, потому что знает этот тон слишком хорошо. Знает этот взгляд. Знает это спокойствие, под которым уже давно живёт его неприличное удовольствие от всей этой эстетики момента. И, пожалуй, именно поэтому остаток ужина превращается не в допрос, не в суд и не в вынужденную дипломатическую трапезу, а в то редкое, почти невозможное состояние, когда всем действительно смешно, интересно и по-хорошему тепло. Гарри то и дело смотрит на них с выражением человека, который уже смирился, но пока не решил, хочет ли он за это счастливо убить Гермиону или просто навсегда сделать эту историю её официальным наказанием. Джинни откровенно сияет, уже обожая всю ситуацию целиком и явно мысленно планируя, как потом будет рассказывать себе же в старости, что однажды её лучшая подруга скрывала от неё роман с Драко Малфоем, пока она сама с восхищением обсуждала, какой у той прекрасный парень. А Драко, к страшному удовольствию Гермионы, чувствует себя в этом хаосе всё увереннее, всё спокойнее, всё естественнее, и именно это, конечно, окончательно добивает её, потому что видеть его здесь — у Поттеров, за ужином, после операции, после всей этой безумной интриги, в середине смеха, фонда, дружеского шока и всё равно абсолютно своим рядом с ней — это уже не просто счастье. Это какая-то очень личная форма победы над жизнью. Ужин к этому моменту уже окончательно перестаёт быть просто ужином и превращается в один из тех вечеров, после которых у людей либо начинает меняться представление о мире, либо как минимум появляется новая любимая история для семейных пересказов, потому что Гарри, при всём своём героическом внутреннем сопротивлении, уже перестал смотреть на Драко так, будто тот сидит за столом исключительно как изощрённая галлюцинация, Джинни вообще откровенно наслаждается каждой секундой происходящего, как человек, которому жизнь наконец-то перестала экономить на сюжете, Гермиона уже почти не знает, смеяться ей или просто закрывать лицо руками и ждать, пока вечер закончится сам собой, а Драко, как назло, чувствует себя всё увереннее, всё спокойнее, всё естественнее, и именно это, конечно, делает всё особенно невыносимым, потому что Малфой, который не разваливается под взглядами Поттеров, а наоборот, сидит у них за столом, говорит о фонде, шутит, ест и выглядит так, будто всегда знал, как именно нужно вести себя в этом доме, — это уже и без того почти преступно хороший материал для чужого эмоционального срыва. И именно в тот момент, когда Джинни с тем выражением лица, которое у неё бывает только перед особенно блестящим комментарием, уже открывает рот, чтобы, видимо, снова сказать что-то о масштабах личного предательства, из глубины дома раздаётся крик. Не просто звук. Не просто “ребёнок проснулся”. А тот самый резкий, надломленный, болезненный плач, от которого у матери мгновенно меняется лицо, потому что тело уже знает раньше головы: это не каприз. Это плохо. Джинни встаёт так резко, что стул почти скрипит назад. — Джеймс, — говорит она, и в её голосе уже нет ни смеха, ни восторга, ни прежней лёгкости. Гарри тоже вскакивает. Гермиона едва успевает увидеть, как они оба почти бегут в сторону детской, как Джинни уже на ходу бросает: — Он весь день был тёплый, но я думала, просто устал, а если сейчас опять… И исчезает в коридоре. Тишина за столом длится секунды три. Потом из комнаты слышится ещё один плач — слабее, прерывистее, и Гермиона уже чувствует, как внутри у неё всё сжимается, потому что каким бы взрослым, счастливым и прекрасным ни был этот вечер, детский больной плач мгновенно расставляет всё по местам. Гарри что-то говорит оттуда, неразборчиво. Потом голос Джинни, уже напряжённый: — Тридцать девять. Гарри, у него тридцать девять. Гермиона поднимается почти автоматически. И Драко — тоже. Только в отличие от всех остальных он встаёт не резко. Не панически. А тем самым собранным, почти пугающе спокойным движением, которое у него бывает только в одном случае: когда в комнате есть кто-то, кому сейчас плохо, и он уже вошёл в режим хирурга, врача, человека, который сначала делает, а потом чувствует. Он не бежит первым. Не врывается. И именно это уже говорит о нём почти всё, потому что в нём нет ни капли стремления показать себя героем, нет никакого мужского “я сейчас всех спасу”, только очень точное понимание: это их ребёнок, их дом, их страх, и заходить в это нужно не как в сцену, а как в помощь. Гермиона идёт за ним и уже в дверях детской видит картину, от которой у неё внутри всё мгновенно сжимается: Джеймс весь красный, мокрый от жара, плачет, цепляется за Джинни, Джинни сама уже на грани между материнской собранностью и тем состоянием, когда тебя начинает топить страх, Гарри мечется с градусником, одеялом и абсолютно героическим выражением лица человека, который готов сейчас сражаться хоть с драконом, хоть с Тем-Кого-Нельзя-Называть, но совершенно не знает, как именно бороться с температурой тридцать девять у двухлетнего ребёнка. — Он был тёплый, но не так, — быстро говорит Джинни, даже не оборачиваясь. — Он уснул, потом закричал, его трясёт, он горячий, я не понимаю, это зубы, вирус, что вообще… И именно тогда Джеймс замечает в дверях Драко. Точнее, не замечает даже, а просто сквозь плач, жар и страх фокусируется на новом, спокойном взрослом лице, которое не суетится, не дёргается, не тревожит пространство ещё сильнее, и в комнате на секунду возникает очень странная пауза. Драко подходит ближе медленно. Опускается на корточки. Не тянет руки сразу. Не говорит слишком много. Просто смотрит на малыша с той самой удивительной мягкостью, которая у него появляется только рядом с детьми, и Гермиона, даже зная это, всё равно каждый раз переживает почти физический удар от того, насколько в нём в такие моменты исчезает всё лишнее — нет ни Малфоя, ни характера, ни сарказма, ни отточенной социальной брони, остаётся только человек, который умеет быть рядом с ребёнком так, как будто именно для этого и был создан. — Привет, — говорит он Джеймсу тихо-тихо, будто это не экстренная ситуация, а просто трудный момент, который они сейчас проживут вместе. — Ты как, герой? И ребёнок, к абсолютному шоку Гарри, Джинни и, если честно, половины мироздания, вдруг тянется именно к нему. Не истерически. Не в панике. А тем самым отчаянным, доверчивым движением больного малыша, который почему-то почувствовал в комнате самое спокойное место. Джинни моргает. Очень быстро. Потом ещё раз. — Он… — начинает она. — Можно? — спрашивает Драко мягко. Она кивает сразу. Конечно кивает. И он берёт Джеймса на руки так естественно, так уверенно и так бережно, будто делал это всю жизнь, а не вошёл в комнату ребёнка Поттеров примерно две минуты назад. Джеймс, горячий, всхлипывающий, мокрый от слёз, сначала ещё дрожит, цепляется за его рубашку маленькими пальцами, а потом, к полному неверию присутствующих, начинает плакать уже тише. Драко одной рукой держит его, другой осторожно касается лба, потом шеи, потом, очень аккуратно, запястья. — Давайте без паники, — говорит он спокойно, и вот именно это “без паники”, сказанное тем голосом, которым он, видимо, умеет разговаривать с детьми, болью и чужим страхом одновременно, действует и на взрослых тоже. — Тридцать девять — плохо, но не катастрофа. Он в сознании, реагирует, дышит ровно. Нужен жаропонижающий, прохладная вода, без лишних слоёв, и давайте его не кутать, пожалуйста, сейчас не время делать из него маленькую печку. Гарри мгновенно хватается за первое конкретное действие, как утопающий за доску. — Жаропонижающее есть, — говорит он. — Джин? — Да, в ванной, в шкафчике. — И воду, — добавляет Драко, уже слегка покачивая Джеймса на руках так, как будто знает именно тот ритм, который сейчас нужен. — Не холодную. Просто комнатную. И полотенце. Гермиона, которая всё это время стоит чуть сбоку и чувствует, как у неё самой уже горят глаза от того, насколько это всё невозможно и трогательно одновременно, уходит за водой почти автоматически, потому что Драко уже взял на себя главное — не лечение даже, а пространство. Он каким-то немыслимым образом заполнил собой всю комнату так, что страх не исчез, но перестал быть хаосом. Когда она возвращается, Джеймс уже лежит у него на плече, всхлипывает реже, а Драко тихо что-то ему говорит. Не сюжетно важное. Не великое. Какую-то очень простую, почти смешную ерунду. Про то, что быть больным вообще-то неприлично утомительно. Про то, что температура — глупая вещь. Про то, что они сейчас “победят это безобразие”. И Джеймс слушает. Всем своим маленьким, несчастным, горячим телом слушает. Джинни уже смотрит на это с тем выражением лица, в котором материнская тревога начинает смешиваться с чистым потрясением. — Я не понимаю, — шепчет она Гермионе. — Почему он с ним такой спокойный ? Гермиона, не отрывая взгляда от Драко, отвечает так же тихо: — Потому что дети ему всегда верят раньше взрослых. Гарри возвращается с лекарством, Драко помогает всё сделать быстро, чётко, без лишних движений, объясняет, сколько ждать, на что смотреть, что нормально, а что нет, просит снять с Джеймса ещё один слой одежды, велит не пугаться, если жар будет спадать не мгновенно, и всё это делает не сухо и не холодно, а удивительно мягко, будто говорит одновременно и с ребёнком, и с перепуганными родителями, и именно поэтому через какое-то время в комнате действительно становится легче дышать. Джеймс уже не плачет. Просто лежит у него на руках, всё ещё горячий, всё ещё измученный, но уже не в панике. И когда Джинни осторожно протягивает к нему руки, явно собираясь забрать сына обратно, Джеймс делает то, чего не ожидает никто. Он цепляется за Драко ещё сильнее. И тихо, но совершенно однозначно говорит своё маленькое, упрямое: — Неть. В комнате повисает тишина. Гарри смотрит на сына. Потом на Драко. Потом снова на сына. Джинни медленно закрывает рот, который, очевидно, собиралась открыть для каких-то материнских слов. Гермиона прижимает ладонь к губам, потому что если не сделать этого, она сейчас то ли расплачется, то ли начнёт смеяться прямо в лицо реальности. А Драко… Драко, который, кажется, вообще-то тоже не ожидал, что двухлетний Джеймс Поттер примет судьбоносное решение немедленно стать его личным человеком, просто смотрит на малыша так, как будто ему в грудную клетку сейчас очень аккуратно, но очень сильно вставили что-то живое. — Ну всё, — тихо говорит Джинни, и голос у неё уже предательски дрожит не от страха, а совсем от другого. — Всё. Я официально закончилась. — Это временно, — бормочет Гарри. — Это жар. Это просто жар. — Конечно, — сухо отвечает Гермиона. — И именно поэтому он сейчас устроился у Малфоя так, будто нашёл смысл жизни. — Не называй его так, — автоматически говорит Гарри. — Почему? — совершенно искренне спрашивает Джинни. — По-моему, Малфой сейчас великолепен. И вот здесь, именно здесь, окончательно рушится всё, что ещё оставалось от старой школьной логики, потому что Джеймс, уже заметно уставший, уже тише дышащий, лежит у Драко на руках, маленькими ладонями вцепившись в его рубашку, Драко сидит с ним на диване в гостиной — потому что именно туда все постепенно переместились, когда стало ясно, что кризис миновал и нужно просто переждать, пока лекарство сработает до конца, — и этот вид настолько неправильно прекрасен, настолько безумно мил и невозможен, что даже Гарри, кажется, уже не знает, в каком именно месте ему продолжать внутренне сопротивляться. Потому что сопротивляться, когда Драко Малфой в его доме сидит у него на диване с его сыном на руках и совершенно естественно, спокойно, почти сонно гладит того по спине, пока ребёнок всё очевиднее приходит в себя, — это уже не вопрос принципов. Это вопрос упрямства как жанра. — Я просто хочу уточнить, — говорит Джинни, сидя на полу рядом и глядя на происходящее с лицом человека, которому жизнь сегодня решила вручить вообще всё, — он теперь и с детьми так? Гермиона, не отрывая взгляда от Драко, улыбается. Очень тихо. Очень обречённо. — Да. — И ты всё это время молчала? — Джинни. — Нет, я серьёзно. Ты месяцами скрывала от меня не только роман с Малфоем, но ещё и то, что Малфой, оказывается, умеет быть… вот таким? — Каким? — спрашивает Гарри, потому что сам, видимо, пока не готов формулировать. Джинни поворачивается к нему очень медленно. — Опасно подходящим для семейной жизни, — говорит она. — Вот каким. Гарри молчит. Смотрит на сына. На Драко. На Гермиону. Потом тяжело выдыхает и садится в кресло так, будто только что окончательно потерял право отрицать реальность. — Ладно, — говорит он. — Хорошо. Я сдаюсь. Это уже даже не смешно. Это просто… чертовски убедительно. И вот тут Драко, который всё это время почти не участвовал в чужом эмоциональном хаосе, потому что был целиком занят Джеймсом, поднимает на него взгляд. Очень спокойно. Очень ровно. И говорит: — Поттер, если тебе станет легче, ты можешь считать, что я здесь исключительно ради проекта. Джинни начинает хохотать так резко, что почти валится на бок. Гермиона закрывает лицо руками. Даже Гарри сдаётся окончательно и смеётся. — Малфой, — говорит он, — если ты сейчас ещё и будешь скромничать у меня в гостиной, я, возможно, действительно помогу тебе с этими портключами. Пауза. Очень короткая. Потому что это уже не шутка. Драко чуть склоняет голову. — В смысле? Гарри кивает в сторону Джеймса, потом на него, потом на Гермиону, потом куда-то в пространство, как человек, который только что очень быстро перестроил внутреннюю карту мира и теперь вынужден говорить вещи, которые ещё вчера сам бы счёл абсурдными. — В прямом, — говорит он. — Если у тебя есть рабочая концепция по этим специальным портключам для быстрой эвакуации раненых детей, я могу помочь. И не только как человек, у которого внезапно исчезло право вести себя узко мыслящим идиотом, — тут Джинни кивает с таким видом, будто именно этого от него и ждала, — а ещё и потому, что у меня есть доступ к людям, которые знают, как такие вещи правильно провести, зарегистрировать и не дать бюрократии убить их ещё на стадии идеи. В Отделе мракоборцев хватает ограничений, но и возможностей там, к счастью, тоже хватает. Драко смотрит на него так внимательно, что Гермиона сразу понимает: вот сейчас, прямо в эту секунду, для него происходит не просто забавный эмоциональный обмен у Поттеров. Вот сейчас мир ещё раз разворачивается. — Ты серьёзно? — спрашивает он. — К сожалению для моей биографии, да, — отвечает Гарри. — И, пожалуйста, не смотри на меня так, будто мы только что заключили исторический союз добра со злом. Я и так не успеваю перерабатывать этот вечер. — Поздно, — сладко говорит Джинни. — Уже успели. Гермиона смотрит на всё это — на Джеймса, который почти уснул у Драко на руках и явно не собирается в ближайшее время менять место дислокации, на Гарри, который только что предложил реальную помощь проекту Малфоя, на Джинни, которая уже любит всё происходящее так сильно, будто лично написала этот сценарий для собственной радости, — и у неё внутри остаётся только одно чувство: полное, невозможное, почти глупое счастье. Потому что да. Именно так это и должно было случиться. Через смех. Через шок. Через ребёнка с температурой. Через Драко Малфоя, который в итоге сидит в гостиной Поттеров с их сыном на руках так, будто вообще-то всегда здесь был чем-то хорошим. И, пожалуй, именно в этот момент даже сам дом окончательно перестаёт считать его чужим. Но, конечно, на одном чуде вечер не заканчивается, потому что жизнь вообще редко останавливается на одной красивой сцене, если уже решила как следует потрясти всем внутренности, и примерно через час, когда Джеймс уже кажется почти спокойным, уже не плачет, уже дышит ровнее, уже сонно держится за рубашку Драко так, будто окончательно определился с главным взрослым этого вечера, Гарри позволяет себе впервые по-настоящему выдохнуть, Джинни — впервые за весь вечер сесть нормально, не на край дивана, а глубже, а Гермиона — впервые с тех пор, как в доме раздался первый крик, почувствовать, что мышцы у неё вообще-то существуют отдельно от тревоги. И вот ровно в этот момент Джинни, как мать, конечно, снова проверяет Джеймса лбом, рукой, потом градусником — уже скорее по привычке, по обязательному внутреннему ритуалу, которым женщины с детьми, кажется, спасают мир ежедневно, — и сначала у неё просто меняется лицо. Совсем чуть-чуть. Настолько, что это, возможно, никто бы и не заметил, если бы в комнате не сидели люди, у которых за последние часы нервы и без того натянуты до прозрачности. Потом она смотрит на градусник ещё раз. Потом ещё. И в её голосе, когда она наконец говорит, уже нет той облегчённой мягкости, которая появилась чуть раньше. — Нет, — говорит она тихо. — Нет, подожди. Гарри поднимает голову мгновенно. — Что? Она переводит на него взгляд. — Сорок. В комнате снова становится тихо. Не той уютной, каминной тишиной, которая была до этого, а резкой, пустой, почти звенящей, в которой все мысли сначала разбегаются, а потом очень быстро начинают сталкиваться. — Как сорок? — говорит Гарри, уже вставая. — У него же… — Я знаю, что было, — обрывает Джинни, и вот теперь в ней уже снова та самая материнская собранность, которая страшнее любой паники именно потому, что держится на последних ресурсах. — Гарри, я вижу цифры. У него сорок. Гермиона чувствует, как у неё внутри всё опять холодеет, и именно в эту секунду особенно ясно видит две вещи одновременно: Джеймса, маленького, горячего, сонного, у Драко на руках, и самого Драко — который не дёргается, не суетится, не делает ни одного лишнего движения, а просто становится ещё собраннее. Тихо. Почти страшно. Он снова касается лба ребёнка, потом шеи, потом, очень осторожно, чуть отодвигает его, чтобы посмотреть на лицо, и говорит тем самым ровным голосом, который уже один раз сегодня спас эту комнату от хаоса: — Хорошо. Значит, идём дальше по шагам. Паниковать пока не надо. — Пока? — почти с отчаянием спрашивает Гарри. — Поттер, — отвечает Драко спокойно, не поднимая на него глаз, — если я скажу “надо”, я использую именно это слово. Пока — не надо. И, как ни странно, этого хватает, чтобы все снова не рассыпались. Дальше всё опять собирается вокруг него почти без усилия, как будто он сам является тем центром тяжести, к которому всё в таких ситуациях просто стягивается. Он просит снова воду. Просит убрать ещё один слой одежды. Говорит, что сейчас важнее не цифра сама по себе, а динамика, реакция, дыхание, сознание, кожа, взгляд. И при этом продолжает держать Джеймса так спокойно, так ровно покачивая, так естественно прижимая к себе, будто это вообще не экстренная ситуация, а просто долгая, тяжёлая ночь, которую они обязаны пройти вместе. — Он весь горит, — выдыхает Джинни, и в её голосе уже слышится тот предел, после которого мать начинает не просто тревожиться, а внутренне разваливаться на страх и необходимость всё равно быть взрослой. — Да, — мягко отвечает Драко. — Но он с нами. Он реагирует. Он дышит. Он не уходит. Смотри не на цифру, а на ребёнка. И Гермиона замечает, как Джинни буквально цепляется за эти слова, не потому что они волшебные, а потому что они точные, а точность в ужасе всегда действует лучше утешения. Гарри тем временем выглядит так, будто сейчас готов либо немедленно аппарировать всех в больницу, либо сломать градусник как источник зла. — Может, в Мунго? — спрашивает он резко. — Сейчас. Немедленно. Драко поднимает на него взгляд. Очень спокойно. — Если будет нужно — да. Но пока нет признаков, что мы теряем время. Сначала даём сработать тому, что уже дали, продолжаем охлаждать, следим за реакцией и не принимаем решение на адреналине только потому, что страшно. Страшно — это нормально. Бесполезная паника — нет. Пауза. Очень короткая. Потом Гарри кивает. Почти резко. И садится обратно, будто только сейчас разрешил себе снова дышать. Ещё минут двадцать проходят как одна длинная, странно тихая, тяжёлая волна. Камин трещит всё так же. За окнами давно ночь. Вино на столе уже никто не замечает. Дом снова живёт только вокруг одного маленького горячего тела, и именно в эти минуты Драко становится для Джеймса не просто “человеком, которого он почему-то выбрал”, а чем-то ещё глубже. Потому что ребёнок, которому плохо, у которого жар, ломота, страх, полусон, обычно ищет самую надёжную точку в мире — и сейчас этой точкой для него почему-то оказывается именно он. Когда Джинни снова осторожно пробует забрать сына, Джеймс опять хмурится сквозь сон и цепляется за Драко крепче. — Нет, — говорит Джинни уже почти с нервным смешком. — Нет, я, конечно, мать, но, видимо, сегодня у нас здесь какая-то очень альтернативная система привязанности. — Его можно понять, — сухо замечает Гермиона, хотя у самой в горле уже опять слишком много тепла для нормального человеческого состояния. Гарри смотрит на это всё с тем выражением лица, которое невозможно подделать: смесь родительской благодарности, полного шока и очень вынужденного пересмотра старых представлений о мире. — Ладно, — говорит он наконец. — Хорошо. Малфой. — Мм? — Я собираюсь сейчас сказать нечто ужасное, и мне нужно, чтобы вы все уважали мою внутреннюю жертву. Джинни даже не моргает. — О, я уже в восторге. Гарри выдыхает. — Может… ты останешься? Тишина в комнате становится почти комичной. Потому что даже сам Гарри, кажется, до конца не верит в собственные слова. Драко поднимает на него взгляд медленно. — Остаться? — На ночь, — уточняет Джинни раньше, чем Гарри успевает начать страдать от сказанного. — Если тебе это вообще… если ты можешь. Потому что он, похоже, уже принял решение, которое нас никто не спрашивал. — Да, — глухо говорит Гарри. — И я не хочу сейчас отрывать его от тебя, если честно. Гермиона почти смеётся от того, насколько абсурдно и одновременно правильно звучит это “отрывать его от тебя”, как будто речь идёт не о Драко Малфое, а о какой-то особенно надёжной магической системе стабилизации. Драко, впрочем, не улыбается. Он только переводит взгляд на Джеймса, потом обратно на Поттеров, и Гермиона слишком хорошо знает это выражение лица: он уже решил, просто проверяет, насколько честно ему нужно сейчас обозначить очевидное. — Я останусь, — говорит он спокойно. — Драко, — тихо говорит Гермиона, и в одном только её тоне уже слышно всё — и беспокойство за него, и любовь, и то, как сильно она знает цену его усталости. Он поворачивается к ней. И голос у него сразу становится мягче. — Я знаю. — Ты почти не спал. — Тоже знаю. — У тебя сегодня была операция длиной в вечность. — Гермиона. Он произносит это так спокойно и так по-настоящему нежно, что она замолкает раньше, чем успевает продолжить. — Я знаю, — повторяет он. — Но я всё равно останусь. И на этом спор заканчивается не потому, что она согласна, а потому что в нём уже есть та точка внутренней решимости, после которой спорить — значит спорить не с его упрямством, а с самой его сутью. И потому ночь перестраивается заново. Джинни приносит плед. Гарри — воду, ещё одно полотенце, подушки, всё, что может понадобиться, потому что, когда мужчина не может помочь основным, он начинает помогать всем материальным сразу и в гигантских объёмах. Гермиона остаётся рядом, пока температура медленно, мучительно медленно начинает сползать вниз, и только после этого, когда часы уже перевалили куда-то очень далеко за полночь, становится ясно: кризис отступает. Не ушёл до конца. Но отступил. Джеймс уже не пылает так безумно. Просто устал, обмяк, дышит ровнее и окончательно уснул у Драко на груди, маленькой ладонью по-прежнему вцепившись в его рубашку, как будто даже во сне не собирается рисковать своим новым, найденным способом быть в безопасности. И именно в этот момент в комнате уже никто не предлагает “ну давайте всё-таки переложим его”. Потому что поздно. Потому что оба, и ребёнок и Драко, уже решили вопрос без всех них. Он так и остаётся на диване в гостиной, полусидя, с опорой на подушки, плед лежал в ногах, чтобы лишний раз не укрывать Джеймса лишней одеждой, с этим маленьким горячим телом у себя на руках, и в какой-то момент Гермиона, стоящая чуть в стороне, видит то, от чего у неё внутри опять всё болезненно переворачивается: Драко, измотанный, после операции, после бесконечного дня, после чужого ребёнка с сорокоградусной температурой, всё-таки начинает засыпать. Не сразу. Медленно. Лоб чуть склоняется к макушке Джеймса. Пальцы всё ещё лежат у него на спине, даже во сне продолжая этот ритм — не отпускать, держать, быть рядом. И Джеймс, разумеется, спит только так. Только на нём. Неотделимо. Как будто уже давно всё решил. — Всё, — шепчет Джинни, стоя рядом с Гермионой и глядя на диван с лицом человека, окончательно поверженного реальностью. — Всё. Я больше не могу это пережить как нормальный взрослый человек. — Я думаю, — шепчет в ответ Гарри, и в голосе у него уже нет ни тени старого сопротивления, только очень тихое, очень человеческое уважение, — что сопротивление в целом уже потеряло смысл. Они втроём отходят чуть дальше, в сторону кухни, оставляя свет приглушённым, голоса тихими, саму гостиную почти неприкосновенной, как священное пространство очень хрупкой ночи, где два упрямых человека — один совсем маленький, другой слишком взрослый — наконец-то доверили друг другу сон. И именно там, в кухне, с чайником, с усталостью, с этой уже осевшей после страха дрожью, Гермиона наконец даёт себе выдохнуть по-настоящему. Джинни сразу видит это. Конечно видит. Потому что женщина, которая сама уже почти пять лет живёт в любви с человеком, который регулярно уходит туда, откуда его невозможно проводить взглядом до конца, слишком хорошо узнаёт это выражение лица. — Ты боишься за него, — говорит она тихо. Это не вопрос. И от этого Гермиона вдруг, впервые за весь вечер, чувствует, как у неё начинает подниматься к горлу что-то слишком горячее, слишком сдавленное, потому что да, боится. Каждый раз. Всегда. И, кажется, до конца так и не научится делать это аккуратно. Она опускает взгляд в кружку с чаем, потом снова поднимает и кивает. — Когда он уезжает в горячую точку, — говорит она тихо, — я вообще перестаю понимать, что со мной. Это не только страх. И не только злость. И не только ожидание. Там всё сразу. Я злюсь, что он едет. Я горжусь, что он едет. Я понимаю, почему он едет. Я ненавижу, что понимаю. Я сижу, думаю о том, что где-то там дети, которые без него, возможно, вообще не дождутся помощи, и из-за этого мне стыдно хотеть, чтобы он просто остался дома. А потом я всё равно хочу именно этого. И у меня от этого ощущение, будто я одновременно и люблю его правильно, и совершенно не умею любить правильно вообще. Последние слова уже почти ломаются, и Джинни, не говоря ни слова, просто подходит ближе и обнимает её сразу, крепко, по-настоящему, не красиво и не деликатно, а так, как обнимают женщины друг друга, когда не нужно ничего объяснять. — Я так живу почти пять лет, — говорит она тихо ей в волосы. — Я тебя прекрасно понимаю. Гермиона закрывает глаза. Потому что, пожалуй, именно это ей сейчас и нужно было услышать — не “не бойся”, не “всё будет хорошо”, а “я знаю”. — Приходи к нам, — продолжает Джинни. — Когда он уезжает, просто приходи. В любой момент. Не сиди одна и не жди в тишине, как будто это делает тебя сильнее. Не делает. Это просто делает тебя одной. Гермиона смеётся сквозь слёзы. Тихо. Беспомощно. — Это ужасно мило. — Это не мило, — вмешивается Гарри, стоящий напротив с кружкой в руках и тем очень спокойным, очень взрослым выражением лица, которое у него бывает только в редкие правильные секунды. — Это инструкция по выживанию. Мы в этом, к сожалению, уже опытные. Она поднимает на него взгляд. А он пожимает плечом почти неловко. — Серьёзно, Гермиона. Приходи. Будешь сидеть здесь, ругаться, пить чай, злиться, сходить с ума, что угодно. Но не одна. И вот тут она всё-таки начинает плакать по-настоящему. Не громко. Не тяжело. А этим очень тихим, почти стыдливым образом, когда накопившийся страх наконец находит не выход, а место, где его можно сложить. Джинни держит её крепче. Гарри протягивает салфетки с тем потрясающим мужским достоинством, с которым люди делают вид, что не замечают слёз, пока на самом деле замечают всё. — Спасибо, — говорит Гермиона. — Не за что, — отвечает Джинни. — Мы, кажется, теперь окончательно в одной секте. — В какой ещё секте? — спрашивает Гарри. — В очень неудачной, — говорит Джинни. — В секте людей, которые любят героических идиотов. Гермиона смеётся сквозь слёзы снова. — Это ужасное название. — Но точное, — говорит Гарри. И где-то там, в полутёмной гостиной, за стеной тёплого света и ночной тишины, Драко и Джеймс всё ещё спят на одном диване, как будто это самая естественная картина в мире. И, наверное, именно в этот момент Гермиона понимает: любовь — это не когда тебе не страшно. Любовь — это когда у твоего страха наконец появляются люди, с которыми его можно делить.