Чистокровный состав (почти)

Утро, к счастью, приходит уже совсем другим. Не тем тяжёлым, натянутым продолжением ночи, где все просыпаются с первым движением ребёнка и внутренне готовятся снова измерять, охлаждать, считать минуты до лекарства и делать вид, что не боятся, а мягким, почти осторожным возвращением жизни в нормальный ритм, потому что температура наконец спала, дыхание у Джеймса ровное, кожа уже не горит, глаза снова ясные, и к тому моменту, когда дом окончательно просыпается, становится ясно: самое страшное осталось ночью. И именно поэтому Джеймс с самого утра уже не лежит измученным маленьким комочком на диване, а бегает по гостиной с той совершенно бесстыдной, удивительно быстрой детской способностью возвращаться к жизни, которая каждый раз выглядит как отдельное чудо, и, пожалуй, единственное, что в его поведении всё-таки осталось от ночного кризиса, — это то, что он теперь, кажется, окончательно решил: Драко Малфой принадлежит ему. Не юридически, конечно. Но эмоционально — абсолютно. Это становится ясно почти сразу, потому что Драко, который, к огромному удовольствию всех присутствующих, действительно так и заснул ночью на диване с Джеймсом на груди, а проснулся в позе человека, которого жизнь очень тихо и очень красиво переиграла, ещё даже не успевает толком сесть, как Джеймс, уже в пижаме, с немного всклокоченными волосами и лицом маленького человека, пережившего температуру и решившего после этого жить ещё ярче, забирается к нему прямо на колени и объявляет, с огромной серьёзностью: — Даго. В комнате становится тихо. Потому что, во-первых, это явно Драко. Во-вторых, это настолько смешно и мило, что Гермиона на секунду почти теряет способность к связному мышлению. А в-третьих, Джеймс произносит это так, будто никакого другого имени у него в жизни уже и не было. Джинни, стоящая у кухни с чашкой чая, прижимает ладонь ко рту. Гарри, который вообще-то только что собирался выглядеть взрослым и спокойно благодарным родителем, медленно опускается в кресло и выдыхает: — Всё. Всё, это уже не мой сын. Я его потерял. — Не драматизируй, — говорит Джинни, хотя сама выглядит так, будто сейчас расплачется от смеха и нежности одновременно. — Он просто выбрал себе фаворита после кризиса. — Он назвал Малфоя “Даго”. — Да, — говорит она. — И это, к сожалению, самое прекрасное, что я слышала за эту неделю. Гермиона поворачивается к Драко. И, разумеется, самое страшное — даже не то, что Джеймс сидит у него на коленях так, будто это вообще его законное место, а то, как сам Драко на это реагирует. Потому что он не делает из этого события. Не смеётся слишком громко. Не смущается. Не играет “о нет, ребёнок привязался”. Он просто смотрит на Джеймса так, как будто ему кто-то очень осторожно и очень точно попал прямо в грудную клетку, а потом, совершенно спокойно, серьёзно и с той мягкостью, от которой у Гермионы каждый раз что-то болезненно переворачивается внутри, говорит: — Доброе утро, Джеймс. — Даго, — уверенно повторяет Джеймс и кладёт ладонь ему на щёку, как будто подтверждает статус. — Да, — кивает Драко. — Видимо, так и есть. И вот на этом месте Джинни уже не выдерживает и всё-таки начинает смеяться, а Гермиона просто садится на край дивана, потому что стоять при таком уровне милоты без опоры на мебель уже небезопасно. Завтрак, разумеется, после этого перестаёт быть просто завтраком и превращается в абсолютно невозможное коллективное представление, в центре которого Драко Малфой, сидящий за столом с двухлетним Джеймсом Поттером у себя на коленях, кормящий его тостом маленькими кусочками так естественно, будто всю жизнь только этим и занимался, и при этом умудряющийся выглядеть одновременно уставшим после ночи на диване, очень красивым, очень спокойным и ужасающе, до унижения, домашним. — Нет, — говорит Джинни, наливая чай уже второй раз, потому что, видимо, организм требует дополнительной поддержки на фоне происходящего. — Нет. Я официально считаю, что это уже эмоциональное насилие. — Это уже давно не насилие, — мрачно отвечает Гарри, размазывая джем по тосту с видом человека, который смирился со слишком многим за одни сутки. — Это полномасштабная оккупация. — Справедливо, — говорит Гермиона. — Ты молчи, — мгновенно откликается Джинни. — Ты вообще привела в мой дом Драко Малфоя, а теперь он сидит здесь, лечит моего ребёнка, обсуждает фонд, ночует на моём диване, а мой собственный сын называет его “Даго” и не желает существовать отдельно. Ты думаешь, я не чувствую себя преданной сразу на нескольких уровнях? — Я начинаю подозревать, — говорит Драко, подвигая Джеймсу кружку с водой ближе, — что в этой семье все очень любят преувеличивать. — Малфой, — отвечает Гарри, — ты провёл ночь у меня дома, спас моего ребёнка, а теперь сидишь на моей кухне, кормишь его завтраком и говоришь мне, что мы преувеличиваем. Уважай хотя бы драматургическую структуру. — Я её уважаю, — сухо отвечает Драко. — Просто считаю, что вы ею злоупотребляете. — Это говорит человек, который сегодня спит сидя, потому что ребёнок не захотел его отпускать, — замечает Гермиона. Он переводит на неё взгляд. Очень спокойно. — Я отлично выспался. Тишина за столом держится секунды две. Потом Джинни складывается пополам от хохота прямо на стуле. Гарри закрывает лицо рукой. Гермиона уже вообще не пытается держаться. Даже Джеймс, ничего не понимая, начинает смеяться просто потому, что смеются все. — Да, — выдыхает Гарри сквозь смех. — Конечно. Ты просто выглядишь как человек, который провёл ночь на диване в обнимку с температурящим двухлеткой и теперь вот-вот начнёт видеть ангелов. — Поттер, — говорит Драко с достоинством человека, пережившего гораздо худшие вещи, чем чужое веселье за столом, — у меня была очень комфортная поза. — Малфой, — вмешивается Джинни, вытирая слёзы от смеха, — твоя “очень комфортная поза” заключалась в том, что ты сидел, не двигаясь, четыре часа, потому что мой сын решил, что ты теперь его. — И, — добавляет Гермиона, — у тебя до сих пор складка от подушки на лице. Драко моргает. Медленно. Смотрит на неё. — Это клевета. — Нет, — говорит Джинни. — Это визуально подтверждённый факт. И хуже всего для него, конечно, то, что Джеймс в этот момент очень серьёзно гладит его по щеке и снова говорит: — Даго. После этого сопротивляться уже невозможно даже чисто философски. Они уже почти заканчивают завтрак, уже собираются, уже обсуждают, как именно им лучше уходить, чтобы не нарушить детскую привязанность до состояния новой семейной трагедии, когда в прихожей раздаётся звук открывающейся двери. Никто не ждёт никого. Джинни первая поднимает голову. Гарри хмурится. И через секунду в кухне появляется Рон. С большой сумкой, в куртке, явно вошедший без церемоний, потому что это всё-таки дом его сестры и лучшего друга, и первые доли секунды он ещё не понимает, во что именно зашёл, а потом видит кухню, стол, Гермиону, Драко, Джеймса у Драко на руках — и всё лицо у него меняется так быстро, что можно было бы даже восхититься, если бы ситуация не была настолько неловкой. Тишина наступает почти мгновенно. Очень плохая. Та самая тишина, в которой все присутствующие начинают внутренне молиться своим версиям высших сил, чтобы человек у двери не сказал сейчас ничего особенно идиотского. Рон, конечно, говорит. — Это шутка, да? Гермиона медленно ставит чашку на стол. Гарри закрывает глаза. Джинни смотрит на брата так, будто морально уже снимает с него шкуру. А Драко, разумеется, не двигается вообще. Ни на миллиметр. Как будто в этом доме, на этой кухне, с этим ребёнком у себя на руках он уже настолько на своём месте, что даже Рон Уизли не заслуживает резких движений. — Нет, — говорит Гермиона. — Это не шутка. Рон смотрит на неё. Потом на Драко. Потом опять на неё. И вот это выражение лица, смесь неверия, оскорблённого самолюбия и очень старой, очень некрасивой мужской уязвлённости, Гермиона узнаёт мгновенно. — Малфой? — спрашивает он так, будто само имя уже должно было всё объяснить. — Уизли, — очень спокойно отвечает Драко. И именно эта спокойная, почти вежливая точность вдруг делает всё ещё хуже. — Ты серьёзно? — говорит Рон уже Гермионе. — После всего… после всего ты с ним? Гермиона чувствует, как внутри у неё мгновенно поднимается старое, очень знакомое раздражение, но не успевает ответить, потому что Драко, человек с выдающимся чувством времени и ещё более выдающимся чувством не оставлять чужую глупость без присмотра, произносит раньше неё: — Формулировка “после всего” в твоём исполнении звучит особенно занятно. Гарри шепчет: — Нет, только не это. Джинни шепчет ещё тише: — Нет, именно это. Рон вскидывает голову. — Что ты хочешь этим сказать? Драко чуть склоняет голову, и в лице у него нет ярости, нет даже особенного удовольствия, только та самая идеально натянутая вежливость, которая всегда опаснее всего. — Только то, — говорит он, — что, если уж мы внезапно решили измерять чужие жизненные выборы через “после всего”, тебе, возможно, стоило бы быть аккуратнее с этой риторикой. Особенно в доме собственной сестры. И особенно в присутствии Гермионы. Тишина натягивается ещё сильнее. Потому что все понимают: речь сейчас вовсе не о школе. Не о прошлом. И даже не о Малфое. Речь о том, о чём вообще-то приличные люди предпочли бы молчать за семейным завтраком. Рон это тоже понимает. Лицо у него мгновенно каменеет. — Не лезь туда, куда тебя не касается. — Меня как раз касается всё, что касалось Гермионы достаточно, чтобы причинить ей боль, — отвечает Драко всё тем же тоном, от которого хочется либо немедленно прекратить спор, либо начать войну. — И, к несчастью для тебя, измены обычно относятся именно к этой категории. — Драко, — предупреждающе говорит Гермиона. Но уже поздно. Не потому что он её не услышал. А потому что Рон тоже уже влез слишком глубоко, чтобы красиво выбраться. — О, конечно, — бросает он. — Малфой теперь у нас, значит, большой защитник. Очень трогательно. А ты, видимо, уже окончательно решил, что можешь строить из себя нормального человека. И вот это — ошибка. Не потому что Драко сейчас взорвётся. А потому что он как раз не взрывается. Он просто смотрит на него очень спокойно. Очень ровно. С ребёнком на руках. И от этого контраст между ними становится таким унизительно очевидным, что даже Рон, возможно, почувствовал бы это, если бы не был слишком занят собственной обидой. — Удивительно, — говорит Драко. — Ты входишь в комнату, видишь женщину, которую когда-то потерял из-за собственной глупости, видишь мужчину, который любит её достаточно, чтобы не делать из неё поле для самоутверждения, и всё, что приходит тебе в голову, — это попытаться оскорбить обоих. Признаю, стабильность — тоже талант. — Малфой… — Нет, правда, Уизли, — продолжает он всё так же тихо, и именно поэтому в комнате уже невозможно дышать свободно, — из нас двоих ты, пожалуй, последний человек, которому сейчас стоит выбирать высокомерный тон. Рон делает шаг вперёд. И в этот же момент Джинни встаёт. Не резко. Но так, что становится ясно сразу: вот теперь всё. Хватит. — Так, — говорит она очень спокойно. — Всё. Вон. Рон поворачивается к ней. — Джинни… — Нет, — отрезает она. — Даже не начинай. Ты вваливаешься в мой дом, после ночи, в которую мой ребёнок горел сорокоградусной температурой, видишь человека, который сидел с ним до утра, видишь, что Джеймс буквально не хочет слезать с него, и умудряешься устроить здесь свой личный цирк униженного мужского самолюбия? Вон. Прямо сейчас. Гарри, который до этого ещё пытался не превращаться в театр военных действий, кивает. Очень коротко. Очень ясно. — Джин права. Рон смотрит на них обоих так, будто мир окончательно отказался вращаться по его внутреннему сценарию. Потом переводит взгляд на Гермиону. Но она уже даже не злится. Просто смотрит на него с той усталой ясностью, которая страшнее любых криков. — Уходи, Рон, — говорит она тихо. И именно это, похоже, добивает его сильнее всего. Он стоит ещё секунду. Потом разворачивается. Берёт сумку. И уходит, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. В кухне наступает тишина. Очень долгая. Очень странная. Потом Джеймс, который всё это время сидел, прижавшись к Драко, смотрит в сторону двери, потом на него и очень серьёзно спрашивает: — Даго? И это ломает всех окончательно. Гарри садится обратно и закрывает лицо ладонями. Джинни начинает смеяться первой. Гермиона почти сгибается пополам от нервного облегчения и абсурдности всего происходящего. А Драко, который, кажется, за последние сутки успел пережить операцию, температуру сорок, новую систему родительской привязанности и Рона Уизли, просто гладит Джеймса по спине и очень спокойно отвечает: — Да. Я всё ещё здесь. И, пожалуй, именно это — самое точное, что вообще можно было сказать после всего.