Чистокровный состав (почти)

Первыми, конечно, приходят Поттеры, и уже в этом есть что-то почти подозрительно цивилизованное, потому что сама мысль о том, что вечер, в котором участвуют Гарри и Джинни, начинается не с крика, не с коллективного морального вывиха и не с ощущения, что сейчас кто-то очень быстро перейдёт от дружеского тона к семейной драме, а с абсолютно нормального, почти приличного звонка в дверь, почему-то кажется Гермионе чуть ли не самым нереалистичным элементом всего происходящего. Она открывает — и, разумеется, первой на пороге оказывается Джинни, потому что Джинни вообще всегда входит в пространство так, будто не просто пришла в гости, а уже принесла с собой температуру вечера, уровень шума и моральное право на лучший комментарий в комнате, а рядом с ней стоит Гарри с двумя бутылками вина и тем особенным выражением лица, которое у него бывает, когда он вроде бы пришёл как нормальный взрослый человек на нормальную взрослую встречу, но слишком хорошо знает, к кому именно пришёл, чтобы всерьёз рассчитывать на нормальность. — Мы решили начать этот вечер достойно, — заявляет Джинни с порога, ещё до того, как переступает порог, и сразу обнимает Гермиону так, будто не виделась с ней не неделю, а как минимум после многолетней экспедиции в Антарктиду. — То есть, пока ещё есть шанс притвориться, что мы умеем вести себя как социально адаптированные люди. — Это очень смелое решение, — говорит Гермиона, уже смеясь. — Я люблю начинать с недостижимых целей. Гарри тем временем заходит внутрь, протягивает бутылки и оглядывает квартиру с тем вниманием, с каким люди обычно оценивают либо обстановку перед боем, либо чужое счастье, если оно выглядит особенно подозрительно устойчивым. — Я просто хочу сразу сказать, — произносит он, снимая пальто, — что если через сорок минут здесь начнётся драка, я официально пришёл с миром. — Поттер, — доносится из гостиной голос Драко, — драка предполагает наличие сторон. У нас сегодня просто будет вечер в небезопасной социальной среде. Гарри поднимает глаза к потолку с тем выражением, которое означает: да, конечно, кто бы вообще сомневался, что Малфой начнёт ещё до того, как я успею поставить бутылку на стол. — Смотри-ка, — говорит Джинни, уже проходя вглубь квартиры. — А он даже не подождал, пока ты окажешься в одной комнате. — Он растёт, — мрачно отвечает Гарри. — Раньше бы начал ещё на лестнице. Гермиона закрывает дверь и идёт за ними, уже заранее чувствуя, как в ней начинает расползаться то самое удовольствие от правильно начинающегося вечера — лёгкого, живого, с привычными голосами, с их ритмом, с их подколами, и, пожалуй, именно сейчас особенно ясно видно, как сильно всё изменилось за этот месяц, потому что Гарри и Джинни входят сюда не как “друзья Гермионы, которым нужно как-то ужиться с присутствием Драко Малфоя в реальности”, а как люди, которые просто идут к ним домой. К ним. Домой. И сама эта мысль до сих пор временами бьёт по внутренностям сильнее, чем ей хотелось бы признавать. Джинни останавливается в центре гостиной, медленно оглядывает всё вокруг — диван, свет, стол, бокалы, бутылки, книги, плед, эти их ужасающе убедительные следы совместной жизни — и очень выразительно поворачивает голову к Гермионе. — Нет, — говорит она. — Нет. Я отказываюсь это переживать без предварительного предупреждения. — Что именно? — спрашивает Гермиона, уже понимая, куда сейчас пойдёт разговор. — Вот это, — Джинни обводит рукой пространство так, будто обвиняет квартиру в избыточной эмоциональной организованности. — Это место выглядит как квартира людей, у которых всё слишком хорошо. — Это зависть, — замечает Драко, входя из кухни с бокалом в руке и той спокойной, чуть ленивой уверенностью, которая в последнее время стала его стандартным способом существования дома. Гарри смотрит на него. Очень внимательно. Потом на квартиру. Потом снова на него. — Да, — говорит он наконец. — Возможно. Но морально оправданная. — У морально оправданной зависти всё равно очень узнаваемое лицо, Поттер. — А у тебя, Малфой, лицо человека, который сказал это и внутренне чувствует себя совершенно правым. — Потому что я и есть совершенно прав. — Невыносимо, — сообщает Гарри. — И ты всё равно пришёл. — Потому что у меня хорошие манеры. — Потому что у тебя любопытная жена, — поправляет Джинни. — И это тоже, — вздыхает он. Гермиона уже почти не вмешивается, потому что вот именно в таких обменах — коротких, точных, чуть ядовитых, но уже без той старой жёсткости, которая когда-то делала любое слово между ними опасным — и виднее всего, как сильно всё сдвинулось. И, конечно, хуже всего то, что Драко и Гарри уже даже не делают вид, будто им безразлично само существование друг друга. Они всё ещё никогда в жизни не назвали бы это тёплыми словами, оба под Авадой не признались бы в том, что этот месяц совместной работы над фондом и портключами сделал из них нечто безумно близкое к человеческому уважению, но со стороны всё равно видно. Слишком видно. — Я, — говорит Джинни, принимая у Гермионы бокал, — просто хочу один раз услышать это вслух: вы двое больше не выглядите как люди, которые при первой возможности попытаются друг друга утопить. Пауза. Гарри и Драко одновременно смотрят на неё. — Не преувеличивай, — говорят они в один голос. Тишина держится секунды две. Гермиона медленно переводит взгляд с одного на другого. Потом начинает смеяться первой. Джинни сгибается пополам сразу следом. А Гарри, поняв, что произошло, закрывает лицо рукой с тем абсолютно беспомощным выражением, которое бывает у человека, случайно только что выдавшего о себе слишком многое. Драко, к чести своей, хотя бы сохраняет лицо. Почти. То есть ровно до той секунды, пока Джинни, всё ещё смеясь, не выдыхает: — Нет. Нет, подождите. Подождите. Я хочу это повторить. Вы сейчас оба, не сговариваясь, одинаково отреагировали на обвинение в том, что перестали хотеть убить друг друга, и, если это не дружба, то я не знаю, что тогда вообще считается дружбой у мужчин. — Это не дружба, — тут же говорит Гарри. — Разумеется, нет, — очень спокойно добавляет Драко. — О боже, — говорит Гермиона, — вы даже отрицаете это одинаково. — Мы ничего не отрицаем, — отвечает Гарри. — Мы просто не позволяем тебе делать неправильные выводы. — Поттер, — сухо произносит Драко, — если она уже начала делать выводы, поздно обсуждать методы. — Вы оба ужасны, — счастливо сообщает Джинни. — Это даже лучше, чем я ожидала. Гарри забирает у неё бокал, делает глоток вина с тем достоинством человека, который решил пережить вечер, не признавая лишнего, и оглядывает стол. — Где еда? — спрашивает он. — На кухне, — отвечает Гермиона. — Хорошо. Я просто хочу успеть насытиться до того, как сюда войдёт Нотт и превратит пространство в нечто, требующее отдельного международного регулирования. И, как назло, именно в этот момент в дверь звонят снова. Не звонят даже. Трезвонят. Сначала один раз — коротко, нагло, с тем уровнем уверенности, который уже сам по себе говорит “это не гость, это пришествие”. Потом второй. Потом третий, длинный, вызывающий, театральный, как будто человек снаружи не просит открыть, а официально уведомляет квартиру, что её покой закончился. Гермиона закрывает глаза на секунду. — Тео, — говорит она. — Нотт, — одновременно произносит Драко, уже с тем лицом человека, чьи санитарные меры против стихийного бедствия, похоже, не сработали. Гарри делает глоток вина. — Я даже не видел его, а уже устал. — Это нормальная физиологическая реакция, — замечает Джинни. Гермиона открывает дверь. И, конечно, никто не входит. Они вваливаются. Первым — Тео, как и положено человеку, который вообще физически не способен появиться в пространстве тихо, если есть хотя бы минимальный шанс оформить своё существование как событие. На нём пальто, шарф, выражение эмоционально пострадавшего аристократа и три бутылки огневиски в руках с тем достоинством, с каким, вероятно, люди раньше носили священные реликвии. За ним Пенси — безупречная, прекрасная, холодная ровно настолько, чтобы это выглядело дорогим, и уже по одному лицу видно: она соскучилась, она готова блистать и в глубине души считает, что этот вечер вообще-то должен был быть назван в её честь. Следом Блейз, с пакетом, в котором явно что-то дорогое, вредное и алкогольное, и с тем своим ленивым лицом человека, который выше всего происходящего, но почему-то лично приехал именно сюда и явно не собирается уходить первым. И последней входит Дафна — как всегда идеально собранная, идеально сухая и с тем выражением, которое означало: да, она тоже скучала, но вы этого от неё вслух не услышите, даже если вокруг случится коллективный эмоциональный обморок. — Нет, — заявляет Тео ещё с порога, даже не успев снять пальто. — Нет. Никто не двигается. Мне нужно сначала это пережить целиком. Мне нужно на вас посмотреть. На вас обоих. Потому что я уже чувствую, что если сейчас увижу слишком много семейного счастья за один раз, мне понадобится огневиски прямо в артерию. — Нотт, — сухо говорит Драко, — ты вошёл в квартиру так, будто тебя только что вернули из долгой ссылки за чрезмерную драматизацию. — Это и была ссылка, — отвечает Тео, широко распахивая руки, — я два месяца не видел эту страшную, великолепную, невыносимо счастливую пару лично. Я страдал. Мы все страдали. — Нет, — говорит Блейз, проходя мимо него. — Ты страдал громче остальных. Это не одно и то же. Пенси уже добирается до Гермионы и обнимает её так крепко, будто либо правда безумно соскучилась, либо хочет прощупать, насколько хорошо та вообще пережила эти два месяца без её надзора. Потом отстраняется. Оглядывает её с головы до ног. И выносит вердикт: — Да. Всё ещё счастлива. Всё ещё подозрительно хороша собой. Всё ещё раздражаешь. — Спасибо, — говорит Гермиона, уже смеясь. — Не благодари. Я сегодня великодушна. Потом Пенси переводит взгляд на Драко, медленно, с выражением реставратора, который проверяет, не испортили ли шедевр в неподходящих условиях. — А ты, — говорит она, — к сожалению, тоже выглядишь слишком довольным жизнью. Это уже почти неприлично. — Ты говоришь так, будто это должно меня смутить, — отвечает он. — Нет, я говорю так, будто хочу, чтобы ты хотя бы символически пострадал за доставленную нам всем ваниль. И вот тут Тео, который уже успел снять пальто, поставить огневиски на ближайшую поверхность и обнять Гарри с тем видом, будто делает ему личное одолжение, резко разворачивается ко всей комнате и заявляет: — Кстати, я хочу сразу официально это зафиксировать. Поттеры, не стройте из себя людей со стороны. Вы тоже теперь в этой ванили по колено. Мы приехали сюда подготовленные, а вы уже живёте внутри этого сиропа. Джинни тут же сгибается от смеха. Гарри делает очень усталое лицо. — Во-первых, не преувеличивай. — Поттер, — говорит Тео с болезненной прямотой, — не изображай стойкого мракоборца. Ты уже эмоционально вовлечён. — Это называется человечность. — Это называется “я смирился с тем, что Малфой теперь в моей расширенной картине мира”. — Тео, — сухо говорит Джинни, — ты говоришь так, будто мы все жертвы романтического заговора. — А разве нет? — Тео обводит рукой Гермиону и Драко так, будто предъявляет суду главные улики. — Посмотрите на них. Это же преступно. Они даже молчат как пара. — Раньше, — мрачно вставляет Блейз, — они молчали как люди, которые вот-вот кого-нибудь убьют. — А теперь, — подхватывает Пенси, — как люди, которые вот-вот начнут кормить друг друга виноградом под пледом. — Я сейчас уйду, — говорит Драко. — Нет, — отвечает Дафна. — Не уйдёшь. Ты должен нести ответственность за то, во что превратилось твоё лицо рядом с ней. Гермиона уже почти задыхается от смеха, потому что да, конечно, именно в этом и был весь кошмар встречи после двух месяцев: они соскучились, все это видят, все это будут озвучивать, и ни у кого в этой комнате нет ни стыда, ни чувства меры. Блейз тем временем подходит ближе, оглядывает квартиру, потом Гермиону, потом Драко и очень трагически говорит: — Я просто хочу сообщить, что всё стало ещё хуже. — Что именно? — спрашивает Гермиона. — Всё, — отвечает он. — Квартира выглядит как место, где живут два очень красивых, очень счастливых человека с доступом к хорошему алкоголю, фонду и стабильной интимной жизни. Это отвратительно. — Стабильная интимная жизнь — это предположение, — замечает Гермиона. — Грейнджер, — говорит Пенси, — даже не унижай нас этим лицемерием. Мы сюда пришли не вчера. — Я пришёл не для того, чтобы это слышать, — очень честно говорит Гарри. — Нет, — отвечает Тео. — Ты пришёл именно для этого. Просто пока не принял. И вот тут, конечно, начинается настоящий обмен, потому что за два месяца все успели соскучиться не просто по людям, а именно по этой конкретной, очень их форме существования — когда любовь, язвительность, дружба, алкоголь и взаимное уничтожение тонкими формулировками живут в одном пространстве и никому не мешают. Пенси наконец берёт бокал, делает глоток и говорит с абсолютным достоинством: — Я, кстати, хочу заранее напомнить, что внесла в эту пару вклад больше пятидесяти процентов. — О, Господи, — выдыхает Гарри. — Нет, — тут же подхватывает Тео. — Я бы даже сказал, шестьдесят. — Спасибо, — кивает Пенси. — Я ценю объективность. — Вы оба больные, — замечает Драко. — А ты неблагодарный, — мгновенно отвечает Пенси. — Если бы не я, ты бы до сих пор сидел в своей драматической скорлупе, смотрел на Гермиону с лицом человека, которому срочно нужен либо поцелуй, либо терапия, и называл это “контролем ситуации”. — Не забывай, — вставляет Тео, — что я тоже вносил вклад. Очень интеллектуальный. Очень тонкий. Очень системный. — Ты вносил хаос, — говорит Дафна. — Хаос — это тоже инструмент. — В твоих руках — особенно уголовный, — замечает Блейз. — Я хочу, — говорит Джинни, уже вытирая слёзы от смеха, — чтобы кто-нибудь прямо сейчас составил официальный процентный разбор: сколько в этих отношениях от Гермионы, сколько от Малфоя и сколько от Пенси как внешней силы давления. — Если честно, — говорит Гарри, — меня пугает, что я уже готов поверить в её пятьдесят процентов. — Спасибо, Поттер, — говорит Пенси, поднимая бокал. — Я всегда знала, что под всей этой героической нелепостью в тебе живёт разум. — Он сказал это в состоянии шока, — сухо замечает Драко. — Нет, — отвечает Пенси. — Он сказал это в состоянии истины. Гермиона, уже окончательно потеряв остатки приличного лица, смотрит на всех сразу и вдруг понимает, что именно этого ей и не хватало все эти два месяца — не просто компании, не просто общения, не просто “своих”, а вот этого ощущения, когда рядом одновременно стоят люди, которые знают тебя в слишком разных версиях, но всё равно любят целиком. И хуже всего, конечно, то, что все они сейчас стоят, смеются, колются, трогают её, трогают его, заполняют квартиру, тянут алкоголь, спорят, и всё это так живо, так громко, так бесстыдно счастливо, что она уже почти заранее любит этот вечер. — Так, — объявляет Тео, наконец поднимая одну из бутылок огневиски над головой, как человек, который собирается либо произнести тост, либо захватить власть. — Я принёс взрослые решения. — Нотт, — говорит Блейз, — ты принёс то, что всегда приносишь в любой дом: шум, виски и риск. — Именно поэтому меня везде ждут. — Нет, — отвечает Дафна. — Именно поэтому тебя везде опасаются. — Это тоже форма любви, — говорит Тео. И на этом месте все уже смеются так, что говорить становится почти невозможно. И, конечно, именно в тот момент, когда всем наконец выдали бокалы, когда Пенси уже устроилась в кресле так, будто это её личный салон, Тео сел туда, куда Драко просил вселенную его не сажать, Блейз с видом эстетически измученного человека наливал огневиски, а Гарри уже смотрел на весь этот сбор так, будто где-то в глубине души понимал: это закончится плохо, — в комнате наступает та самая опасная, почти праздничная пауза, в которой всегда рождаются самые худшие идеи. И, разумеется, первой её чувствует Пенси. Не потому что она любит хаос. Хотя любит. А потому что она безошибочно распознаёт момент, когда вечер уже достаточно разогрет, люди уже достаточно соскучились, алкоголь уже достаточно близко, а достоинство — наоборот, недостаточно. Она медленно поднимает взгляд от бокала. Оглядывает комнату. Очень спокойно. Слишком спокойно. И Гермиона сразу понимает: всё. Сейчас что-то будет. — Нет, — говорит она ещё до того, как Пенси успевает открыть рот. Пенси даже не моргает. — Прости? — Нет, — повторяет Гермиона. — Я просто заранее. — Ты даже не знаешь, что я собиралась сказать. — Я знаю тебя. — И всё же, — сладко отвечает Пенси, делая маленький глоток, — не порть искусство предсказанием. Тео уже разворачивается к ней всем телом с тем выражением, которое появляется у него исключительно в моменты, когда он чувствует приближение коллективного морального падения. — О, нет, — говорит он почти с восхищением. — Неужели… — Да, — отвечает Пенси. Блейз ставит бутылку на стол с таким видом, будто лично видел, как цивилизации рушились и с меньшего. — Пенси, — говорит он устало, — тебе не кажется, что мы уже взрослые люди? Она переводит на него взгляд. — Блейз, — отвечает она с неподдельным удивлением, — и сколько времени ты собирался скрывать от нас эту нелепую теорию? Дафна делает глоток. — Я хочу сразу зафиксировать, что я против. — Ложь, — тут же говорит Тео. — Ты не против. Ты просто хочешь, чтобы тебя уговаривали из эстетических соображений. — Я против, — повторяет Дафна. — Это не несогласие, — сухо замечает Драко. — Это её форма предварительного удовольствия. Дафна поворачивает к нему голову. — Ты сегодня слишком наблюдателен. — У меня не было выбора. Вы все пришли. Пенси тем временем отставляет бокал и с торжественностью, достойной объявления войны, произносит: — Правда или действие. Тишина в комнате возникает мгновенно. Очень красноречивая. Очень взрослая. Очень обречённая. Потом все одновременно, разными интонациями, но с одним и тем же смыслом, говорят: — О нет. — Нет. — Боже, нет. — Ни в коем случае. — Пенси… — Пожалуйста, нет. И хуже всего, конечно, то, что сама эта волна коллективного ужаса только делает Пенси ещё счастливее. — Да, — говорит она с видимым удовольствием. — Именно это я и хотела услышать. Значит, идея хорошая. — Нет, — говорит Гарри, — это значит, что у всех здесь ещё остались остатки инстинкта самосохранения. — Поттер, — мягко отвечает Тео, — сегодня он нам не пригодится. — Мне пригодится. Я женат. — Это не спасло тебя от них, — замечает Джинни. — Это вообще меня мало от чего спасло, — честно отвечает он. Гермиона уже смеётся, но при этом всё равно качает головой. — Нет. Нет, даже не начинайте. Мы не подростки на вечеринке в башне. Мы взрослые люди. У нас фонд. У нас репутация. У нас… — У вас, — перебивает Пенси, поднимая палец, — между прочим, есть мы. А вы, парочка, должны этой игре вообще быть благодарны. Гермиона замирает. — Что? Тео немедленно подхватывает с тем самым видом человека, который почуял любимую тему и теперь не слезет с неё даже под угрозой смерти. — Нет, подожди, это прекрасная мысль. Нет, она права. Вы двое буквально обязаны целовать этой игре руки. — Тео, — говорит Драко, — я уже чувствую, что ненавижу траекторию твоей мысли. — Малфой, — Тео драматически указывает на него бокалом, — не смей. Не смей сейчас делать вид, что мы тут не коллективное родильное отделение ваших отношений. — Я не хочу это слышать, — мгновенно говорит Гарри. — Я хочу, — говорит Джинни. — Продолжай. Пенси величественно расправляет плечи. — Если бы не наше системное, многомесячное, почти научное вмешательство в вашу эмоциональную тупость, вы бы до сих пор смотрели друг на друга через столы, стены, сарказм и нервные срывы. — Это неправда, — говорит Гермиона, уже почти задыхаясь от смеха. — Это абсолютно правда, — одновременно говорят Пенси и Тео. — Нет, — вступает Блейз, и тон у него такой серьёзный, будто он сейчас защищает диссертацию, — давайте всё-таки будем точными. Без Пенси вы бы, возможно, просто шли к этому дольше. Без Тео вы бы, возможно, шли к этому в тишине. Но без меня вы бы шли к этому без стиля. Дафна моргает. Потом медленно говорит: — Блейз, это был самый блэйзовский вклад, который я слышала в жизни. — Спасибо. — Это не был комплимент. — Но прозвучало уважительно, — невозмутимо отвечает он. Джинни уже буквально валится на Гарри, потому что смеяться сидя прямо становится почти невозможно. — Нет, — говорит она, — я не могу. Я не могу. “Коллективное родильное отделение их отношений” — это худшее и лучшее, что я слышала за месяц. — Спасибо, — с достоинством говорит Тео. — Я вообще-то очень тонко работаю с образами. — Ты работаешь как социальная авария, — говорит Драко. — И всё же результат перед тобой, — замечает Пенси и с явным удовольствием обводит рукой его и Гермиону, как произведение искусства, к которому приложила не просто руку, а целую идеологию. Гермиона закрывает лицо ладонью. — Я не верю, что это происходит. — А я верю, — говорит Джинни. — Более того, я считаю, что вы должны играть первыми чисто из уважения к историческому контексту. — О, боже, — выдыхает Гарри. — Нет, — говорит Драко. — Нет. Даже не надейтесь. Пенси смотрит на него с почти оскорблённым величием. — Малфой, ты сейчас серьёзно собираешься лишить нас того, ради чего мы, возможно, вообще пережили ваши отношения? — Я пережил ваши отношения, — мрачно говорит Гарри, — и ничего не требую взамен. — Потому что у тебя низкие стандарты к удовольствию, — отвечает Тео. — Потому что я нормальный. — Ты женат на Джинни, — сухо говорит Блейз. — Не злоупотребляй словом “нормальный”. Джинни поднимает бокал. — Я хочу тост за то, что меня уже официально используют как аргумент в спорах. — Позже, — говорит Пенси, не отрывая взгляда от Гермионы и Драко. — Сначала игра. Дафна, всё ещё с видом человека, который вообще не желает в этом участвовать, вдруг очень тихо говорит: — Я хочу просто увидеть, как они отказываются. Это уже будет весело. — Нет, — тут же оживляется Тео. — Они не откажутся. Потому что если они откажутся, я начну публично перечислять все моменты, в которых каждый из них вёл себя как романтический идиот. Гермиона медленно убирает ладони от лица. — Тео, ты сам романтический идиот. — Но хорошо оснащённый памятью, — отвечает он. Драко смотрит на него долго. Очень долго. Потом очень спокойно говорит: — Я хочу, чтобы в протокол вечера вошло, что именно в такие моменты я особенно сильно жалею, что не умею стирать людям отдельные фрагменты личности. — А я, — говорит Джинни, — хочу в протокол вечера, что это лучшая идея Пенси со времён её существования. Пенси кивает, принимая заслуженное. — Я знаю. Гарри переводит взгляд с одного на другого. Потом на Гермиону. Потом обратно на всю комнату. И с той обречённостью, которая бывает только у человека, оказавшегося среди очень красивых и очень безнадёжно несерьёзных людей, говорит: — Ладно. Я хочу просто понять границы. Мы сейчас играем по правилам “весело и унизительно” или по правилам “вечер закончится уголовным делом”? — Зависит от выбора правды и действия, — почти ласково отвечает Пенси. — Мне уже страшно. — Отлично, — говорит Тео. — Значит, вечер идёт по плану. Гермиона поворачивается к Драко. Он — к ней. И в этом взгляде между ними мгновенно происходит всё: взаимное осознание, что их сейчас действительно загонят в эту игру; лёгкая паника; очень сильное желание сбежать; и, что хуже всего, понимание, что сбежать уже поздно, потому что все вокруг слишком счастливы, слишком пьяны и слишком соскучились, чтобы отпустить такую возможность. — Ты понимаешь, — шепчет она, почти не двигая губами, — что это конец. — Нет, — так же тихо отвечает он. — Конец был, когда мы позвали их всех в один дом добровольно. — Я тебя ненавижу. — И всё равно сидишь рядом. — Это слабость. — Это подтверждённый диагноз. — Мы всё слышим, — радостно говорит Джинни. — К сожалению, — добавляет Блейз, — вы вообще теперь всё делаете как пара. Даже паникуете синхронно. — Мерзость, — заключает Пенси с видимым удовольствием. — Значит, играем. И вот на этом месте всем уже окончательно ясно: да. Отсюда назад пути нет.