Чистокровный состав (почти)

— Значит, играем, — повторяет Пенси с тем спокойствием, с каким обычно люди объявляют либо охоту, либо помолвку, либо то и другое одновременно. — Я всё ещё считаю, что где-то существует версия вечера, в которой мы просто культурно пьём и обсуждаем фонд, — говорит Гарри. — Скучная, — мгновенно отвечает Тео. — Безопасная, — уточняет Гарри. — Это ещё хуже, — говорит Джинни. Блейз тем временем уже развалился в кресле с тем видом, который у него появляется исключительно в моменты, когда он собирается ничего не делать, но при этом получить от происходящего максимальное эстетическое удовольствие. — Хорошо, — говорит он. — Давайте хотя бы договоримся об одном: никто не врёт так откровенно, чтобы стало неловко. Мы здесь всё-таки собрались не для того, чтобы позорно недооценивать чужую наблюдательность. — Говори за себя, — сухо замечает Дафна. — Лично я хочу посмотреть, как именно люди будут пытаться выжить. — Вот видишь? — с удовольствием говорит Тео. — Даже Дафна уже в игре. — Нет, — отвечает Дафна. — Я в презрении. Это просто рядом. Пенси вытягивает ноги, устраивается поудобнее и обводит всех взглядом хозяйки положения. — Прекрасно. Тогда по часовой стрелке. И, — она очень медленно улыбается, — раз уж мы уже установили историческую справедливость, начнём с вас. Её палец указывает на Гермиону и Драко. Комната почти физически оживляется. Гарри сразу откидывается назад с лицом человека, который ничего не одобряет, но всё равно будет смотреть до конца. Джинни буквально сияет. Тео вообще выглядит так, будто сейчас получит премию за вклад в культуру. — Нет, — говорит Гермиона сразу. — Да, — одновременно говорит Пенси. — Почему сразу мы? — Потому что вы должны этой игре быть благодарны, — отвечает Пенси. — Ты уже говорила это, — мрачно напоминает Драко. — И скажу ещё. Сколько потребуется. История должна помнить своих героев. — В твоём исполнении это звучит как угроза, — замечает Джинни. — Это и есть угроза. Тео восторженно хлопает в ладони. — Боже, как я скучал по людям, которые не стесняются быть собой на полную громкость. — Ты имеешь в виду “по себе”, — говорит Блейз. — И по себе тоже, — легко соглашается Тео. — Я вообще очень важная часть этой компании. — К сожалению, — тихо говорит Дафна. Пенси снова смотрит на Гермиону и Драко. — Итак. Правда или действие? Гермиона поворачивается к Драко. Он — к ней. В этом молчаливом обмене взглядами слишком много всего: раздражение, обречённость, попытка быстро оценить степень угрозы, очень слабая надежда на чудо и абсолютно чёткое понимание, что чудо сегодня не записано в программу вечера. — Если мы скажем “правда”, — шепчет она, — они будут счастливы. — Если скажем “действие”, — так же тихо отвечает он, — Тео вообще не уснёт от восторга. — Мы всё слышим, — ласково говорит Джинни. — И уже счастливы, — добавляет Пенси. Драко медленно переводит на неё взгляд. — Я хочу зафиксировать, что ты сейчас сияешь как человек, которому наконец официально разрешили быть опасным. — Спасибо, — отвечает Пенси. — Это лучший комплимент вечера. — Это не был комплимент. — Но ты вложился. Гермиона вздыхает. — Ладно. Правда. Комната почти синхронно подаётся вперёд. Гарри мгновенно говорит: — Нет, это ошибка. — Поздно, — выдыхает Джинни, уже практически падая от счастья. — Уже поздно, они выбрали правду. — Я хочу просто уточнить, — говорит Драко с ледяным спокойствием. — У нас здесь вообще есть хоть какая-то этика? — Нет, — говорит Тео. — Нет, — говорит Пенси. — И, честно говоря, это и делает вечер пригодным к употреблению, — добавляет Блейз. Пенси кладёт ногу на ногу. — Хорошо. Тогда вопрос простой. Гермиона уже знает, что это ложь. — Кто первым понял, — говорит Пенси, — что всё, вы пропали? — О, — выдыхает Джинни. — Нет, — одновременно стонут Гермиона и Драко. — Очень хороший вопрос, — говорит Тео с видом человека, который вообще-то и сам бы его задал, но рад, что рядом есть профессионал. — Я хочу выйти из игры по состоянию моральной защиты, — говорит Гермиона. — Запрещено, — мягко отвечает Пенси. — Итак? Они с Драко снова смотрят друг на друга. И вот здесь всё становится ещё хуже, потому что каждый из них слишком хорошо знает: если соврать, это сразу увидят. Если отшутиться, стая сожрёт. Если ответить честно — эта комната никогда не даст им забыть. — Я не знаю точную секунду, — говорит Гермиона осторожно. — О, нет, — немедленно вмешивается Тео. — Нет. Не начинай с “я не знаю”. Это трусость в академической форме. — Тео, — очень ласково говорит Джинни, — дай людям унизиться красиво. Гермиона делает вдох. — Ладно, — говорит она. — Я поняла, что всё очень плохо, когда заметила, что в любой комнате сначала ищу его. Тишина. Очень короткая. А потом Джинни просто сгибается пополам. — Нет. Нет, не надо. Это слишком хорошо. — Это отвратительно, — говорит Пенси с таким видом, будто именно на это и рассчитывала. — Это диагностически чисто, — замечает Блейз. — Это ужасно, — бормочет Гарри. — Почему я вообще здесь? — Потому что тебе тоже нравится, — мгновенно отвечает Джинни. Пенси поднимает ладонь. — Отлично. Малфой. Драко сидит неподвижно. Слишком неподвижно. С тем лицом, которое у него всегда появляется, когда он внутренне уже совершил несколько убийств, но пока выбирает цивилизованный путь. — Я отказываюсь участвовать в этом линчевании. — Поздно, — говорит Тео. — Мы уже чувствуем запах признания. — Ты омерзителен. — Но наблюдателен. Драко выдыхает очень медленно. Потом говорит, глядя не на Пенси, а на Гермиону: — Когда понял, что после каждого тяжёлого дня думаю не о тишине, а о том, как бы быстрее вернуться туда, где она. Тишина в комнате становится уже просто неприличной. Джинни хватает Гарри за руку так резко, будто без физической опоры рухнет на пол. Тео выглядит как человек, который одновременно достиг духовного пика и умер. Блейз закрывает глаза. Дафна очень коротко, почти незаметно улыбается. Пенси прижимает ладонь к сердцу. — Боже, — говорит она. — Я ненавижу вас за то, что это так красиво. — А я, — говорит Гарри, — хочу зафиксировать, что это невыносимо. Но, к сожалению, впечатляюще. — Видите? — торжествует Тео. — Видите? Я же говорил. Эта игра нужна обществу. — Пока обществу нужна только выпивка, — замечает Блейз. — И ещё кислород после такого количества ванили, — говорит Джинни. Гермиона уже совершенно не знает, куда деть лицо, и от этого становится ещё смешнее, потому что Драко, конечно, выглядит всё ещё собраннее неё, но она слишком хорошо знает этот его чуть слишком спокойный взгляд, чтобы не понимать: ему сейчас тоже хотелось бы телепортироваться в соседнюю страну. Пенси, разумеется, на этом не останавливается. — Прекрасно. Раз вы выжили, идём дальше. Поттеры. — Нет, — говорит Гарри. — Да, — говорит Джинни. — Джинни! — Что? Я вообще-то пришла сюда жить. — Ты пришла сюда как моя жена. — И как женщина, заслуживающая хорошего вечера. Тео очень серьёзно кивает. — Я полностью на стороне миссис Поттер. — Конечно, ты на стороне того, где интереснее, — мрачно говорит Гарри. — Это называется инстинкт самосохранения, — отвечает Тео. Пенси смотрит на Гарри с тем хищным удовольствием, которое обычно предвещает либо скандал, либо шедевр. — Правда или действие? Гарри смотрит на Джинни. Джинни смотрит на Гарри. И в их взгляде уже столько супружеского переговорного ужаса, что Гермиона снова начинает смеяться. — Правда, — говорит Гарри быстро. — Правда. Сто процентов правда. Я вообще не понимаю людей, которые выбирают действие. — Слабый мужчина, — шепчет Тео. — Живой мужчина, — отрезает Гарри. Пенси склоняет голову. — Хорошо. Тогда скажи нам, Поттер… в какой именно момент ты понял, что не можешь больше делать вид, будто Малфой тебя бесит больше, чем впечатляет? Комната взрывается. Гарри смотрит на Пенси так, будто она сейчас лично разрушила остатки его достоинства маленькой изящной вилкой. Драко медленно поворачивает к ней голову. — Я хочу отметить, что это очень плохой вопрос. — Это идеальный вопрос, — шепчет Джинни, уже почти плача от смеха. — Нет, — говорит Гарри. — Нет. Это провокация. — Конечно, — кивает Пенси. — Но ты же выбрал правду. — Я сейчас ненавижу себя. — Наконец-то хоть что-то стабильное, — замечает Блейз. Гарри делает большой глоток. Потом ещё один. — Хорошо, — говорит он, убирая бокал. — Когда он перестал вести себя как Малфой из моих травматичных воспоминаний и начал вести себя как… полезный, умный, невыносимый, но, к сожалению, действительно надёжный человек. — О, — говорит Джинни. — Нет, — тут же отзывается Тео. — Нет. Слишком честно. Я не был готов. — Я тоже, — признаёт Пенси. Драко смотрит на Гарри. Секунду. Другую. А потом очень спокойно говорит: — Поттер, я хочу, чтобы ты знал: это худшее признание, которое мне когда-либо делали. — Поверь, — отвечает Гарри, — мне тоже отвратительно. Джинни уже просто смеётся в плечо Гермионе. — Я обожаю мужчин, — говорит она. — Они могут годами воевать, потом спасти друг другу фонд, ребёнка, нервную систему, а потом всё равно говорить об этом так, будто случайно вместе пережили грибок в ванной. — Это у них язык чувств, — говорит Дафна. — Это у них травма, — поправляет Блейз. — Это у них дружба, — сладко говорит Тео. — Заткнись, — одновременно говорят Гарри и Драко. Пауза. Потом вся комната снова складывается от смеха. — Всё, — выдыхает Пенси. — Всё. Я хочу играть в это до утра. — Ты хочешь играть в это до чьего-нибудь нервного срыва, — замечает Гермиона. — Конечно. Но культурно. Пенси берёт бутылку, снова наполняет бокалы и оглядывает компанию с почти материнской гордостью за степень их коллективной деградации. — Ну что, — говорит она. — Кто следующий хочет публично пострадать? И именно в этот момент всем становится окончательно ясно: вечер только начался. Вечер к этому моменту уже окончательно перестаёт быть просто удачным и переходит в ту редкую, почти драгоценную стадию, когда всем одновременно слишком хорошо, слишком смешно и слишком интересно друг с другом, чтобы кто-то вообще пытался спасать остатки достоинства, потому что огневиски уже достаточно разогрел кровь, правда или действие уже успели доказать, что жалость сегодня в программе не заявлена, а компания собралась именно та, которая умеет делать человеческое счастье почти невыносимым в своей громкости, точности и беспощадной наблюдательности. Пенси сияет так, будто лично изобрела не только игру, но и саму идею коллективного морального раздевания в приличном обществе. Тео сидит уже не просто с удовольствием, а с тем самым священным восторгом, который у него бывает, когда жизнь наконец перестаёт быть унылой и начинает вести себя как надо. Блейз страдает эстетически, но, к несчастью для собственного образа, тоже слишком явно наслаждается. Дафна делает вид, что она здесь исключительно как разум и суд, но глаза у неё уже давно выдают довольство. Джинни почти сияет. Гарри пьёт с тем выражением лица, которое бывает у человека, уже смирившегося с тем, что вечер будет опасен, но, возможно, исторически важен. И именно в этом прекрасном состоянии, когда смех ещё не стих после очередного признания, когда все уже слишком разогреты, чтобы отступать, а круг медленно, неумолимо и с каким-то особенно плотоядным удовольствием снова доходит до Гермионы, Пенси очень медленно поворачивает к ней голову. — Ну что, — говорит она почти ласково, а от этой ласковости всегда надо бежать, — снова ты. Гермиона поднимает бокал. — Мне уже не нравится, как это прозвучало. — Это потому, — замечает Блейз, — что у тебя пока ещё остались причины для страха. — А у меня их, по-твоему, раньше не было? — Раньше это был характер, — спокойно отвечает он. — Теперь это обстоятельства. Тео мгновенно вскидывается. — О, мне уже нравится тон. Нет, подождите. Подождите. Я чувствую запах сюжета. — Ты чувствуешь запах огневиски, — говорит Дафна. — И сюжета, — упрямо отвечает Тео. — Я многослойный. Пенси не отрывает взгляда от Гермионы. — Правда или действие? Гермиона смотрит на неё с той усталой, обречённой ясностью, с какой смотрят на палача, с которым уже давно знакомы лично. — Правда, — говорит она. Пенси смотрит на Гермиону так, будто только что лично учуяла в воздухе сюжет, кровь и моральное превосходство одновременно. — Хорошо, — говорит она, уже почти мурлыча от предвкушения. — Тогда скажи нам, что ты до сих пор не сказала Драко. И вот здесь воздух в комнате меняется. Не резко. Не театрально. Просто как-то очень заметно, очень тихо, очень по-настоящему. Потому что Гермиона сначала даже не отвечает. Только держит бокал в пальцах чуть крепче, потом медленно опускает взгляд, потом снова поднимает его — и смотрит не на Пенси, не на Джинни, не на всю эту прекрасную стаю любопытных, а только на Драко. И он сразу это чувствует. Конечно чувствует. У него даже лицо меняется — не сильно, но Гермиона слишком хорошо знает все его микродвижения, чтобы не увидеть: внимание, собранность, тишина. Та самая тишина, которая в нём появляется только тогда, когда речь идёт о чём-то по-настоящему их. — Я хотела сказать это не так, — произносит она наконец. Тео уже открывает рот, видимо, чтобы вставить что-нибудь про драматургию момента, но Джинни, даже не глядя, тычет его локтем так метко, что он только издаёт очень оскорблённый звук и замолкает. Гермиона продолжает, всё ещё глядя только на Драко: — Я вообще думала, что скажу это тебе нормально. Без Пенси. Без Нотта. Без того, чтобы вся наша коллективная психика сидела полукругом и дышала мне в лицо. — Это очень неблагодарная формулировка, — шепчет Пенси. — Молчи, — шипит Джинни, не отрывая глаз от Гермионы. Гермиона делает вдох. Короткий. Собирающий. И говорит: — Я беременна. Тишина в комнате падает мгновенно. Не красивая. Не киношная. А та, от которой у всех просто на секунду выключается внутренняя речь. Пенси замирает с бокалом у губ. Блейз медленно моргает. Дафна чуть выпрямляется. Гарри резко поднимает голову. Джинни прижимает ладонь к груди. А Драко просто смотрит на неё. И вот это, наверное, оказывается для Гермионы самой страшной секундой во всём вечере, потому что он не говорит ничего — ни сразу, ни в первую секунду, ни во вторую, и она уже успевает подумать всё самое глупое и тревожное, что вообще можно успеть подумать за один короткий миг. А потом он встаёт. Подходит к ней. И без единой попытки быть сдержанным просто подхватывает её на руки так резко, так счастливо и так по-настоящему, что она вскрикивает, смеясь сквозь слёзы, а он кружит её посреди комнаты, как будто счастья в нём стало физически больше, чем можно удержать неподвижно. — Я безумно тебя люблю, — говорит он ей прямо в лицо, и голос у него уже вообще не малфоевский, не собранный, не защищённый, а живой, тёплый, почти мальчишески ошеломлённый собственным счастьем. — Боже, Гермиона Малфой, я безумно тебя люблю. И вот тут комната наконец взрывается. — ЧТОООООООО?! — первой орёт Джинни. — Малфой?! — почти одновременно с ней выдаёт Гарри, но уже вообще о другом. — Стоп! — Тео вскидывает руку. — Стоп, стоп, стоп. У нас сейчас две катастрофически прекрасные новости или мне уже пора лечь? Пенси резко поворачивает голову к Гермионе. — Малфой? Блейз очень медленно ставит бокал на стол. — Я хочу просто уточнить, — говорит он с тем священным ужасом, который бывает у человека, слишком любящего красивую драматургию. — Она сейчас сказала “беременна”, а он сказал “Гермиона Малфой” не в метафорическом смысле? Дафна смотрит на них обоих секунду дольше обычного. — Вы женаты, — говорит она. Не спрашивает. Констатирует. Гермиона, всё ещё у него на руках, всё ещё не до конца пришедшая в себя от того, как он её держит, как на неё смотрит и как вообще не скрывает счастья, почти смеётся сквозь слёзы. — Да. На этом месте Джинни издаёт такой звук, который уже не помещается ни в одну нормальную человеческую категорию. — Нет! Нет, подождите! Вы что, что?! Когда?! Как?! Вы просто… просто взяли и поженились?! — Да, — честно говорит Гермиона. — И позвали нас сегодня праздновать фонд так, будто это единственная новость вечера?! — Джинни уже задыхается от восторга. — Я всегда знала, что в вас обоих есть преступный потенциал, — выдыхает Пенси почти с гордостью. — Но это… это уже стиль. Драко наконец осторожно ставит Гермиону на пол, но руки с её талии не убирает. Вообще. Как будто уже физически не собирается отпускать. Потом смотрит на неё — только на неё — и очень тихо спрашивает: — Почему ты мне не сказала? И в этом вопросе нет ни упрёка, ни боли, ни растерянной обиды — только искреннее, почти детское удивление человека, которому мир только что выдал слишком большое счастье сразу. Гермиона улыбается ему совсем мягко. — Я не успела. Я узнала буквально до начала нашей вечеринки. Короткая пауза. И тут взгляды в комнате как по команде опускаются на её бокал. На яблочный сок. Пенси медленно закрывает глаза. Дафна чуть склоняет голову. Блейз выдыхает с тихим уважением: — Вот, значит, почему ты весь вечер пьёшь яблочный сок так, будто это не унижение, а часть большой стратегии. — Грейнджер, — говорит Джинни, — я клянусь, если бы ты сидела с этим соком ещё хоть полчаса, я бы решила, что ты либо святая, либо что-то скрываешь. — Оказалось, — сухо замечает Гарри, — второе. — И очень качественно, — добавляет Пенси. Тео уже ходит по комнате, потому что стоять на месте с таким количеством информации его нервная система просто не может. — Нет, подождите. Нет. Я сейчас хочу восстановить последовательность трагедии. Вы тайно поженились. Позвали праздновать фонд. Объявили, что ждёте ребёнка. И всё это — без меня в официальной роли? — Тео, — очень устало говорит Гермиона, вытирая глаза, — какая ещё официальная роль? Он резко разворачивается к ней с тем видом, будто она только что лично оскорбила его вклад в мировую историю. — Главного свидетеля, разумеется. — С чего это? — спрашивает Гарри. Тео прикладывает руку к груди. С достоинством. С трагедией. С непрошеным, но ярким самоуважением. — Потому что, Поттер, если бы не я, эти двое до сих пор ходили бы кругами, язвили, страдали и называли бы это “сложной эмоциональной динамикой”. Я вообще-то один из ключевых катализаторов их романтического коллапса. — Коллапса? — переспрашивает Джинни уже сквозь смех. — Абсолютно. Я, между прочим, рисковал собой. Своими губами. Своим лицом. Своей безопасностью. Я должен был быть свидетелем. Исторически. И вот тут Гермиона уже просто закрывает лицо ладонью, потому что, к сожалению, он в своей безумной логике даже не совсем неправ. Пенси вскидывает палец. — Нет, секунду. Я требую, чтобы в официальных документах было указано: я внесла в эту пару вклад больше пятидесяти процентов, а Нотт — физический. — Спасибо, — говорит Тео с достоинством. — Наконец-то меня оценили. — Вы оба больные, — мрачно замечает Драко. — А ты счастливый, — тут же отвечает Пенси. — И это сейчас, честно говоря, выглядит хуже. Тео же, не чувствуя ни малейшего стыда, продолжает: — В таком случае, если вы уже украли у меня законную роль свидетеля, я требую хотя бы компенсацию. Драко смотрит на него с тем спокойствием, которое всегда означает: сейчас будет очень сухо и очень больно. — Какую именно? Тео выпрямляется ещё больше. — Вы называете своего первенца в честь меня. Тишина. И сразу после неё — взрыв. Джинни начинает смеяться первой. Потом Гермиона. Потом Пенси буквально сгибается пополам. Блейз отворачивается в бокал, потому что смеяться в лицо Тео, видимо, кажется ему слишком прямолинейным удовольствием. Даже Дафна не выдерживает и отводит глаза, потому что у неё уже явно дрожат губы. А Драко, всё ещё держа Гермиону одной рукой, отвечает совершенно ровно: — Нотт, если ты сейчас же не замолчишь, мы назовём в твою честь только какую-нибудь особенно затяжную форму головной боли. Тео кладёт ладонь на сердце. — Это всё равно форма бессмертия. — Боже, — выдыхает Блейз. — Я скучал по вам всем, но именно в такие моменты особенно остро. И вот здесь Гермиона, всё ещё стоящая рядом с Драко, всё ещё под его рукой, всё ещё с этим соком в бокале, который теперь выглядит уже не странностью, а уликой, вдруг с почти болезненной ясностью понимает, насколько она счастлива именно в этом хаосе. Не в идеальной картинке. Не в красивом одиночестве двоих. А вот так — среди криков, смеха, друзей, огневиски, ужасных шуток, чужого счастья за них, своей новой фамилии, своего будущего ребёнка и мужчины, который только что кружил её на руках посреди комнаты, будто сам не мог вместить, как сильно любит её.