Мои послушные детки

      — Кхм-кхм, — откашлялся Германия, стоя посреди стерильно чистой кухни во главе небольшого прямоугольного стола, такого же белого, как и вся остальная мебель. Людвиг пробежался глазами по листку с заготовленной речью, лежащему на раскрытой кожаной папке, и постучал толкушкой для пюре по столу, за неимением специального судейского молоточка. Впрочем, для хоть какого-нибудь сходства с судейской фигурой Германии нацепили на макушку старый выцветший парик, завалявшийся в кладовке ещё века с XIX, а на плечи накинули чёрное покрывало, заботливо пожертвованное Берлином ради правосудия. — Судебное заседание по делу №1 объявляется открытым. Подлежит рассмотрению уголовное дело по обвинению Гилберта Гундахара Байльшмидта, являющегося представителем Калининградской области, по статье… По какому законодательству мы его судим? По российскому или немецкому? — риторически поинтересовался Людвиг, вглядываясь в текст.       — Да здравствует советский суд! — возопил вышеназванный ответчик. — Самый гуманный суд в мире! — Гилберт восседал на почётном месте обвиняемого, как водится, за решёткой. Впрочем, решётка была только шашлычная и по размерам совершенно не подходила обвиняемому, поэтому было решено ограничиться наручниками, выуженными из своих закромов Нижней Саксонией. И совершенно ничего страшного, что на них был розовый мех. Сама же Нижняя Саксония, больше известная как Одри в узких семейных кругах, сидела на подоконнике для свидетелей вместе с очередным братом и болтала ногами. Золотистые косы и чёлка, выбившаяся из-под разноцветной косынки, болтались в такт ногам. Слегка позвякивали многочисленные побрякушки на розовом поясе широких джинс. И весьма притягательно колыхалась пышная грудь, затянутая в пёстрый топик. Сидевший рядом в качестве потерпевшего Берлин старался не коситься лишний раз в сторону и не краснеть больше обычного при виде Одри.       — Суд проходит, — тем временем продолжал Германия, — под председательством судьи Людвига Фридриха Байльшмидта. Сторону обвинения представляет федеральная земля Тюрингия, он же Раймонд Один Байльшмидт, – сидящий между Берлином и Германией молодой человек в абсолютно чёрных очках с каменным выражением лица кивнул, отчего небольшая “пальмочка” на макушке, собранная из светлых волос, легонько качнулась. – В качестве потерпевшего в деле выступает вольный город Берлин, он же Бернхард Вальдемар Байльшмидт, – Пруссия выразительно фыркнул, на что Берлин грозно зыркнул на дядюшку такими же красными глазами. Впрочем, красными они были только из-за цветных линз, которые Берлин менял почти каждый день. И это было, пожалуй, единственным, что он вообще менял в своей внешности: крашенные в чёрный, когда-то светлые волосы где-то с девяностых оставались подстриженными под модную тогда эмо-причёску. С тех же пор из гардероба столицы не уходила чёрная футболка с розовыми надписями и блестящими черепами. Стоит ли говорить, на сколько лет там задержались чёрные застиранные штаны и стоптанные берцы?       – Потерпевший хренов, – тихонько пробормотал себе под нос Гилберт, смеривая щупленькую и низенькую столицу взглядом. Берлин сощурил в ответ подведённые чёрным глаза и сморщил проколотый справа мышиный носик.       – Тишина! – призвал к порядку толкушкой Германия. Стоять в своей хламиде ему было откровенно жарко в погожий майский день, но чего не сделаешь, раз собственные дети попросили. – Подсудимый в зал суда доставлен. Его защищает адвокат федеральная земля Саксония, она же Марта Этельфрида Байльшмидт.       — Также известная как Станислава Кузнецова, — поправила его сидящая напротив Тюрингии девушка с аккуратным каре. Она приосанилась и положила руку с ухоженными ноготками на толстую папку. Тяга ко всему славянскому в своё время поразила добрую половину ГДР, так что некоторые её представители, как та же Саксония или не присутствующий в зале суда Бранденбург имели как немецкое имя, так и русское.       – Просьба свидетелям покинуть зал судебного заседания и дожидаться вызова в коридоре, – прогудел Германия, сдерживаясь, чтобы не начать обмахиваться папкой и закатывать глаза.       – Ой, а можно мы тут посидим? – всполошилась Нижняя Саксония на подоконнике, отчего спящий на её плече очередной светловолосый брат слегка всхрапнул и закутался больше в свой белый кардиган. Тёплая погода ему абсолютно не мешала. – Я всё равно ничего не пойму, а Саксония-Анхальт опять дрыхнет.       – Сестрица, слушайся судью, – шикнула на неё Саксония, и Одри, легко подхватив долговязого брата, так и не вышедшего из весенней спячки, спрыгнула с подоконника и скрылась за дверью в гостиную.       Германия подумал, что хотел бы оказаться на её месте. А лучше на месте Саксонии-Анхальт. Но вместо этого продолжил:       – Подсудимый, встаньте, пожалуйста.       – Мне и здесь хорошо, – закатил глаза Пруссия, пытаясь скрестить руки на груди, но розовые наручники явно воспротивились этому жесту.       – Встать, я сказал! – гаркнул Германия и стукнул толкушкой по столу для убедительности.       – И незачем так орать. Я и в первый раз прекрасно слышал… – буркнул Пруссия, нехотя поднимаясь к вящей радости Берлина. Щуплой столице явно доставляло удовольствие смотреть на мучения дядюшки.       – Вы имеете право знать, в чем вы обвиняетесь; возражать против обвинения; давать показания по предъявленному вам обвинению либо отказаться от дачи показаний в отношении себя и своих родственников, круг которых определен законом. При согласии дать показания вам разъясняется, что ваши показания могут быть использованы в качестве доказательств по уголовному делу. Вам понятны ваши права? – скороговоркой проорал Германия, буравя взглядом старшего брата. Технически, взгляд этот должен был означать мольбу о понимании, но получился, как всегда, приказ.       – Слышь, шкет, ты мне ещё права мои указывать будешь?! – вскинул брови Гилберт, медленно охреневая от возмущения. – Притащили меня в этот цирк, то сядь, то встань, то херню эту надень, – Пруссия выразительно потряс наручниками.       – Я тебе сейчас этой толкушкой в лоб запульну, – просто пообещал Германия, вертя в руках инструмент правосудия. – Медленно повторяй за мной: «Да, Ваша честь».       – Да иди в жопу! – Гилберт показал средний палец и уселся обратно на стул.       – Подсудимый, встаньте, пожалуйста, – устало попросил Германия, и – о, чудо! – какая-то неведомая сила братской солидарности заставила Пруссию с громким вздохом подняться. – Представьтесь суду.       – Ты чо, не знаешь меня? – вытаращился на брата Гил.       – Фамилия, имя, год рождения, семейное положение, адрес, место работы и должность! – отчеканил Германия.       – Может, тебе ключи ещё дать от квартиры, где деньги лежат? – прищурился Пруссия и тут же получил пинок под столом от маленькой берлинской ножки. – Зараза крашеная! Адвокат!!!       Саксония уставилась на Берлин льдисто-голубыми глазами и выразительно провела пальцем по шее.       – Чёрт с ним… – Германия пробежался глазами по бумаге. – Подсудимый, ознакомлены ли вы с материалами уголовного дела?       – Нет, нихера я не ознакомлен! – зарычал Пруссия. – Я же говорю, притащили средь бела дня, в позор заковали, обвинения предъявляют!       – Короче, слушанье по делу объявляется открытым, – Германия стукнул толкушкой по столу. Участники судебного процесса уселись, а за дверью зашумело радио. – Слово предоставляется государственному обвинителю федеральной земле Тюрингии.       – Э-кхем, – по-стариковски откашлялся Тюрингия, не поменявшись в лице и смотря на свои бумаги сквозь чёрные очки. – Итак, суть дела. Вчера утром, ровно в 6 часов до полудня, потерпевший обнаружил пропажу чёрного лака для ногтей фирмы LCN. Нахождение искомого предмета на прикроватной тумбочке было отмечено в последний раз вчера ночью, в 21:55, свидетельницей федеральной землёй Нижней Саксонией. После ухода свидетельницы в 22:00 минут потерпевший отправился спать. По словам потерпевшего, утром его разбудил громкий хлопок двери и окна, которое открывал подсудимый затем, что настало время проветривания.       — Конечно, в такой духоте спать… — проворчал Пруссия, и тут получил предупредительный зырк от судьи.       — По показаниям потерпевшего и исходя из долевого распределения дома… — занудно продолжал Тюрингия, как вдруг Германия резко выхватил листок из его рук.       — Долевого распределения дома?! Не помню, чтобы я выделял долю Берлину, — светлые брови тут же сошлись на переносице, пока Людвиг пробегался глазами по выписке из кадастровой.       — А мне автоматически по закону полагается, — хмыкнул Берлин, разглядывая собственные до сих пор не накрашенные ногти. — Я же у тебя как ребёнок в паспорт вписан. Вот, пользуюсь привилегиями.       — На кой мы тебя так записали вообще… — выгнул бровь Германия, судорожно пытаясь припомнить, в каком угаре он мог бы отдать паспорт с таким запросом.       — А чтобы к нам на таможне вопросов не было, когда мы границу с Россией пересекали, — сощурился вдруг Пруссия.       — А к нам должны были быть вопросы? — искренне изумился Германия, взирая на брата, как на умалишённого. — Бернхард выглядит как очень не выспавшийся…       — Потрёпанный жизнью ребёнок, который едет в чужую страну в обществе двух чужих дядек, а цель посещения “Туризм”, да, так нас и пропустили, — фыркнул Берлин, закатывая подведённые глаза.       — Мы ведь могли бы выписать официальную бумагу! И даже получить командировочные! — возмутился Германия.       — Мы работали под прикрытием. Разведка, — пояснил Берлин, в своё время съевший собаку на шпионских вылазках.       — Какая к лешему разведка?! — Германия чувствовал, что даже старенький парик начинает медленно багроветь от ярости.       — Ваша честь, успокойтесь, у нас всего лишь вторжение в частную собственность, а с вашими долевыми перипетиями потом как-нибудь справитесь, — напомнил Тюрингия, расстёгивая на одну пуговицу ворот кислотно-розовой рубашки. На кухне становилось всё жарче.       — Какая в задницу частная собственность? Кто сказал, что эти метры именно его? — холодно напомнила Саксония, в свою очередь открыв папку и пролистывая документы. — Сегодня эти документы его, завтра — вот те. И что же, каждый раз судиться будем?       — Я всегда с удовольствием приму участие в современных традициях проведения досуга, — покряхтел Тюрингия, по праву считавшийся самым старым в немецкой семье. По возрасту с ним мог бы посоперничать разве что Бавария. — Итак, продолжаем развлекуху.       — Это важно! — зашипел на него Берлин, морща густо намазанное светлым тональником личико.       — Конечно-конечно, продолжаем сверхважную развлекуху, — тут же поправился Тюрингия. Как одному из старейших членов семейства, ему было в новинку всё современное, хотя по большей части он старался относиться к этому философски. — Исходя из натянутых отношений истца и ответчика, что могут легко доказать свидетели и в принципе все здесь присутствующие, нетрудно предположить, что подозрение в покушении на частную собственность… — Тюрингия на всякий случай выудил копию маленького чека из KaDeWe. Саксония лишь сощурилась: этот чек в качестве доказательства частной собственности, она изучила заранее под микроскопом и даже исследовала на предмет подозрительных биохимических соединений, отчего оригинальный экземпляр скоропостижно скончался. — Что подозрение в покушении на частную собственность падёт именно на ответчика. Кроме того, вышеупомянутые свидетели могут подтвердить, что ближе к рассветному часу, около 05:30 утра, ответчик зачем-то поднимался на второй этаж и что-то очень долго там делал. Свидетельствовать может федеральная земля Саксония-Анхальт, который был в это время в гостях у истца и страдал от бессонницы.       — Да курить я пошёл на балкон, едрид твою Мадрид! — выругался Гилберт и чуть было не полез за пачкой в карман, но вовремя вспомнил, что во благе покурить ему не дадут наручники. — А потом у этого окно открывать!       — Тебе террасы не хватает? Неубедительно! — хмыкнул Берлин.       — Да нахрена мне твой лак сдался, я что, баба ногти красить, как некоторые?! — фыркнул Пруссия, смеривая Бернхарда нечитаемым взглядом. Надо сказать, что кошка между ними пробежала не так давно, всего лет сорок тому назад, когда Берлин решил после Второй мировой начать отращивать волосы и в целом бренчать на какой-то там гитаре. И если гитару и рок-музыку Гилберт потом оценил, то всё меняющийся вид племянника приводил его в немалое удивление и по сей день. Ну не мог старый солдат, воспитанный войной и дисциплиной, воспитывавший собственную столицу точно так же, понять, как так можно — захотеть выглядеть, как баба. Пёс с ними с патлами, но макияж — это уже было слишком для железного прусского сердца.       — Конечно, нужен, — Берлин вдруг наклонился над столом и вперился взглядом в Пруссию, расплываясь в плотоядной ухмылке. — Я всё знаю.       — Прям всё? — с нескрываемым сомнением оглядел его Гилберт. Похоже, угроза от тщедушной столицы ни капельки на него не подействовала.       — Да! Всё! И про твои похождения, и про бары эти сомнительные, и про клубы, а туда дресс-код нужен и боевой раскрас! — вдруг победно усмехнулся Берлин.       — Не понял, — напрягся Гил.       — Не понял, — напрягся Людвиг.              — Адвока-а-ат, — елейно протянул Бернхард, и Тюрингия тут же выложил распечатанные на листах А4 фотографии, где крупным планом и в цвете был запечатлён Гилберт в скрюченной танцем позе и в таком наряде, который и обнародовать-то стыдно.       — Мы ж с тобой оба там были, шкет! — возмутился Гилберт и ткнул пальцем в щуплую фигурку столицы, замершую на снимке где-то в районе барной стойки.       — Вот именно! Вот он — мотив! На лицо, товарищ судья! — хлопнул по столу ладошкой Бернхард. — Это же грабёж средь бела дня!       — Возражаю, Ваша честь! — громко сказала Саксония, доставая медицинские справки и какие-то выписки. — По всем показаниям, ответчик был отравлен, что привело его в состояние аффекта. Кроме того, данный случай единичный, что тем более не доказывает мотив и, как следствие, вину моего подзащитного!       Германия глубоко вздохнул и принялся обмахиваться папкой.       — На кой вы вообще туда попёрлись оба?       — Я его пришёл забирать, а он мне дал какую-то жижу, в общем, шёл — упал — очнулся дома, а этот невменяемый ржёт стоит, — гаркнул Гилберт, испепеляя столицу взглядом.       — Конечно, столько воспоминаний теперь, — хохотнул Берлин.       — Так! — Германия бахнул по столу толкушкой. — Есть ли вопросы сторон к подсудимому? Берлин, ты не сторона, захлопни варежку. Значит, нет вопросов. Подсудимый, встаньте пожалуйста.       — Опять? — закатил глаза Пруссия, но послушно встал.       — Признаёте ли вы свою вину?       — Иди ты в задницу.       — Ваша честь.       — Иди ты в задницу, Ваша честь.              — Присаживайтесь, — смирился со своей участью Германия. — Суд переходит к допросу потерпевшей стороны.       — Нихрена себе, второй час этих остолопов слушаем, а мне слово сказать дадут? — возмутился Гилберт, за что получил толкушкой по лбу.       — Предупреждаю вас об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний, — хмыкнул Германия, которому явно стало полегче от вида шишки на братовом лбу.       — Ваша честь, я подозреваю и второй мотив у подсудимого! — решил зайти с козырей поднявшийся Берлин. Не то, чтобы он стал от этого выше. — Как вы все уже в курсе, наши отношения с подсудимым натянутые. И вчера, как только от меня ушла гостья, я получил угрозы от подсудимого за то, что… — Берлин выудил из кармана штанов старый блокнотик. — Кхм, цитирую “баба с бабой грешно, ты как мужик должен выглядеть, ты ещё юбку надень, совсем мозги отшибло, через строй бы тебя провести”. В общем, обстановка не располагала к общению, и ровно в 22:00 я отправился спать. Однако почти на рассвете я был разбужен громкими звуками в моей комнате. Кто-то ворвался в моё законное личное пространство и начал устанавливать свои порядки! И это был он! — Бернхард невежливо ткнул пальцем в Пруссию. — Ещё и Саксонию-Анхальт вытолкал взашей, а он был спящ и немощен!       — Ваша честь, протестую! — вновь подала голос Саксония. — В документах на долевое владение доподлинно не указаны конкретные метры, выделенные Бернхарду. Прошу считать претензию на вторжение в личное пространство безосновательное.       — Претензия удовлетворена, — пробурчал Германия, сделавший себе в уме напоминание когда-нибудь исправить вопрос с долями в доме. Когда-нибудь.       — Пф, в любом случае, незаконно тревожить сон мирных граждан!       — Мирных?! Да ты мне чуть руку не откусил, во! — Пруссия, насколько позволяли наручники, вывернул руку так, чтобы на предплечье были видны красные полукруглые следы мышиных берлинских зубок.       — Меня спровоцировали, — заявил Берлин.       — Так! — бахнул толкушкой по столу Людвиг. — Потерпевший! Скажите, это все, что Вам известно по делу?       Бернхард кивнул.       — Будут ли вопросы сторон к потерпевшему? — слегка обречённо задал вопрос Германия, но, на его счастье, вопросов ни у кого не возникло. — Суд переходит к допросу подсудимого. Подсудимый, встаньте.       — Неужели… — пробормотал Гил и поднялся.       — Я уведомляю вас, что вы в праве отказаться от дачи показаний. Будете давать показания?       — Конечно, буду, после того, что тут шкет этот наговорил! Короче, нахер мне его прибамбасы не сдались, так и запишите! Не крал, не краду и красть не буду, мне чужого не надо! — заорал Пруссия.       — А бабу у Людвига всё пытаешься увести, — хитро сощурился Берлин.       — Молчать! — рявкнули оба брата. — Подсудимый, продолжайте, — буркнул Германия, поправляя слегка съехавший парик.       — Короче, вот! А окна я в своём доме имею право открывать когда и где хочу! И идите вы все в жопы! — Пруссия красноречиво показал два средних пальца — пожалуй, это единственное, что беспрепятственно позволяли ему наручники, и уселся на место.       — Суд переходит к допросу свидеть… — начал было Германия, как вдруг дверь в кухню приоткрылась, и в проёме показалась курносая мордашка Нижней Саксонии.       — Ребят, а вы не это ищете? — с искренним любопытством спросила она, являя на белый свет небольшой чёрный флакончик.       Народ немного побезмолвствовал, но Берлин очнулся первым.       — Да! Это же моё! Я опознаю пропажу! — столица резво ринулся к Одри и благоговейно принял лак из её рук. — Откуда он у тебя?       — Мы пока там сидели, изжарились слегка, — виновато начала Одри, — Начали искать вентилятор, Ульрих стал снимать кардиган, а из него вот эта штучка выпала.       — Так это он его взял? — выгнул бровь Пруссия.       — Анха-а-альт!!! — заорал Берлин. В кухню лениво протиснулся долговязый светловолосый парень, до этого сладко спавший на плече Нижней Саксонии.       — Ну, видать, я. Только я не специально. Меня ж Гил когда выпинывал, я обо что-то споткнулся и за что-то схватился, мог и взять случайно, он ж маленький, — развёл руками Ульрих.       — Ага, я же говорил, это всё он виноват! Со своими солдафонскими замашками! — тут же взвился Берлин, тыча пальцем в Пруссию.       — Нихера подобного! — взревел Гил. — Я полностью оправдан и непричастен к краже!       — Зато ко всему остальному причастен! — шипел Бернхард.       — Тишина!!! — Германия забарабанил толкушкой по столу. — Всё! Хватит. 15 суток домашнего ареста за ненадлежащее домашнее поведение. Обоим! — Германия снял парик и принялся обмахивать им вспотевшее лицо. - Хотя нет… 15 суток исправительных работ. А то дома вы друг друга поубиваете… Приговор вынесен и обжалованию не подлежит! — повысил голос Людвиг, видя готовящихся спорить родственников, и стукнул толкушкой по столу. — Судебное заседание окончено!