дьявол носит свитер в катышках

      Вечер после первого показа «Зималетто» под руководством Андрея Палыча был пропитан запахом дорогого шампанского и оглушительным, пьянящим успехом. Но для Кати Пушкаревой этот триумф отдавал горьким привкусом масштабной фальши. В гуле восторженных комплиментов и звоне бокалов она чувствовала себя соучастницей преступления. На подиуме только что блистали безупречные наряды Милко, отшитые из старых, качественных запасов. А вот в бутики совсем скоро отправятся многотысячные партии из дешевого, сомнительного сырья от «Айти Коллекшн».       Андрей Палыч сиял улыбкой победителя, принимая поздравления, в то время как в голове его помощницы графики рентабельности уже летели в пропасть. Как только покупательницы прикоснутся к этому жесткому материалу вместо привычного шелка и тонкой шерсти, продажи рухнут. Громкий, дорогой, унизительный провал был лишь делом времени, тикающей бомбой под креслом президента. И самое страшное — Катя ничего не могла с этим сделать. Ей оставалось только молчать, сводить дебет с кредитом и ждать неминуемой катастрофы.       Она сбежала с банкета, сославшись на головную боль, которая, впрочем, была вполне реальной. Но болела не голова — болела душа. Когда родители уснули, в своей маленькой комнатке, она сбросила с себя унылый бесформенный костюм, как змея сбрасывает старую кожу. Сняла очки, заменив их на линзы, которые носила так редко, что глаза поначалу слезились. Распустила тугие косички, и волосы, непривычно свободные, волнами легли на плечи.       Она не смотрела в зеркало. Женщина, которая готовилась сбежать в этот вечер из дома, не была Катей Пушкаревой, секретарем президента «Зималетто». Это была просто… она. Невидимая, анонимная фигура в темных джинсах и черной водолазке, растворяющаяся в московских сумерках.       Ее тайным убежищем был небольшой полуподвальный клуб интеллектуальных настольных игр с неброской вывеской «Каменный сад». За соседними столами негромко переговаривались шахматисты, кто-то задумчиво передвигал фишки маджонга, но саму Катю интересовало только одно. Больше всего ей нравилось играть в «го» со случайными, незнакомыми противниками.       Здесь не было моды, не было интриг, не было «Зималетто». Была только стратегия. Чистая, холодная, как речная галька, логика. Катя села за свободный столик. Через пару минут напротив нее безмолвно опустилась крупная мужская фигура. Она не подняла глаз, лишь кивком указала на чаши с камнями, предлагая взять черные — право первого хода. Мужчина молча согласился.       Они играли. Камень за камнем, выстраивая на доске хрупкие стены и нерушимые крепости. Катя с первых же минут почувствовала в противнике пугающую, подавляющую силу. Его черные камни ложились на гобан неторопливо, но убийственно весомо — каждый ход был жестким, откровенно агрессивным и бескомпромиссным. Он не просил территории, он ее забирал с абсолютной, хищной уверенностью хозяина положения, сминающего любое сопротивление на своем пути.       Поначалу этот безжалостный напор сбил ее с толку. Катя дрогнула и на какое-то время даже растерялась, с ужасом наблюдая, как ее привычная, выверенная стратегия начинает трещать по швам под тяжестью его интеллекта. Он диктовал свои правила, буквально загоняя ее в угол.       Но паника длилась недолго. Глубоко вдохнув, она заставила себя абстрагироваться от его давящей ауры и начала адаптироваться к его стилю. Если он играл как тяжелый, несокрушимый таран, она решила стать водой. Катя перестала отвечать ударом на удар. Она начала действовать гибко, ускользая от его прямых атак в самую последнюю секунду, просачиваясь сквозь его жесткие монолитные построения. Она научилась использовать его же агрессию против него, позволяя ему проваливаться в пустоту там, где он ожидал встретить жесткий блок.       Прошел почти час. Атмосфера за их столиком сгустилась, превратившись в звенящее, почти осязаемое напряжение. На доске разворачивалась жестокая, захватывающая дух битва умов, исход которой был совершенно неясен. И, глядя на сплетение черных и белых камней, они оба отчетливо понимали одно: каждый из них наконец-то встретил равного.       В какой-то момент, после особенно хитрого Катиного хода, который спас почти окруженную группу ее белых камней, мужчина напротив впервые заговорил. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, и показался Кате смутно знакомым.       — Вы играете опасно. Почти на грани фола, — произнес он, не отрывая взгляда от доски.       — Победа не бывает безопасной, — тихо ответила Катя, ее палец завис над чашей с камнями.       Он поднял на нее глаза, и Катино сердце пропустило удар. Тонкие, породистые черты лица, резкая лепка высоких скул и пронзительный прищур серо-голубых глаз, в которых сейчас плясали отблески настольной лампы. Благородная седина чуть серебрилась в полумраке. Павел Олегович Жданов. Он. Отец ее начальника, основатель компании, человек-легенда. В коридорах «Зималетто» она видела лишь мельком его высокую, сухощавую, несгибаемую фигуру, излучающую абсолютный авторитет. Но здесь, в тени клуба, без своего безупречного строгого костюма, в простом темном кашемировом джемпере, он выглядел иначе. Старше, усталее, но оттого еще более властно — с той тихой, врожденной мужской харизмой, которую невозможно ни купить, ни сыграть. Его длинные, удивительно изящные пальцы аристократа или хирурга задумчиво поглаживали гладкий черный камень. Этот тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд изучал ее, не упуская ни малейшей детали. И он ее не узнавал. Слава богу, не узнавал.       — Верно, — усмехнулся он. — Но тот, кто рискует всем, может все и потерять. Кажется, я вас загоняю в угол. Вам некуда отступать.       В его фразе сквозил не только анализ игровой ситуации. В ней слышалось превосходство хищника, уверенного в своей победе. Что-то внутри Кати, уставшее от роли серой мышки, забитой и вечно извиняющейся, взбунтовалось. Она подняла на него взгляд, прямой и бесстрашный, и позволила себе то, чего никогда не позволяла на работе. Дерзость.       — Углы обманчивы, — ее голос прозвучал неожиданно твердо. — Иногда это не ловушка, а крепость. Просто нужно знать, как в ней обороняться. Или вы предпочитаете только нападать? Ждвнов-старший замер. Он ожидал чего угодно: молчания, смущенного кивка, но не этого спокойного, почти язвительного вызова. В глазах женщины напротив мелькнул острый, насмешливый огонек.       — Я предпочитаю побеждать, — медленно проговорил он, и теперь его слова были адресованы не фигурам на доске, а ей. — Любыми доступными методами.       — Какая предсказуемая мужская стратегия, — Катя поставила свой камень с легким щелчком, вторгаясь в его территорию. — Захватить все, что можно, не думая о последствиях. А ведь можно не захватывать, а… соблазнять. Заставить противника отдать территорию добровольно.       Его брови поползли вверх. Уголок губ дрогнул в едва заметной улыбке. Эта женщина была не просто умна, она была опасна. И это будоражило. Он не чувствовал такого азарта уже много лет.       — Соблазнение — это оружие слабых, которые не могут взять силой, — парировал он, делая ответный ход, отрезая ей путь к отступлению. — К тому же, жертва, которая сама идет в руки, слишком быстро наскучивает.       — Вы путаете покорность с расчетом, — Катя чуть склонила голову набок, и прядь волос скользнула по ее плечу. Она взяла белый камень, плавно покрутив его тонкими пальцами. — Иногда женщина позволяет вам думать, что вы ее завоевали, только для того, чтобы занять самую выгодную позицию на вашей территории. Вы упиваетесь иллюзией контроля, а в это время кольцо вокруг вас сжимается.       Павел чуть подался вперед. Дистанция между ними над деревянной доской сократилась. Запах крепкого чая смешался с тонким, едва уловимым ароматом ее парфюма — холодным и сложным.       — Вы так уверенно рассуждаете об иллюзиях и контроле, — его голос стал на полтона ниже, вибрируя скрытой угрозой и откровенным интересом. — Это блестящая теория. Или богатый практический опыт?       — Я просто умею читать доску. И людей, — парировала Катя, выдерживая его пронзительный взгляд. — Вы привыкли, что перед вами трепещут. Ваша агрессия на доске — это сила привычки, а не тонкая тактика. Вы тратите ресурсы на то, чтобы задушить меня с флангов, пока я выстраиваю влияние в самом центре.       Она с мягким, но уверенным стуком опустила белый камень на гобан. Павел опустил глаза на доску, собираясь сделать очередной разгромный ход, но его пальцы замерли над чашей. Ситуация изменилась. Этот единственный белый камень, казавшийся случайным, вдруг связал разрозненные группы ее фишек в неприступную стену. То, что он принимал за ее глухую оборону в углу, оказалось приманкой. Ловушкой, в которую он с удовольствием, ослепленный собственной атакой, шагнул сам. Он молчал несколько долгих секунд, изучая новый рисунок игры. Затем медленно, почти с восхищением, поднял на нее глаза.       — Красиво, — признал он, и в этом коротком слове не было ни капли снисхождения. Только уважение равного. — Вы отдали мне край, чтобы забрать сердцевину.       — Я же говорила. Углы обманчивы, — Катя позволила себе легкую, чуть хищную улыбку. — Истинная власть не в том, чтобы давить. А в том, чтобы заставить противника сделать тот самый ход, который нужен вам, и при этом оставить его в полной уверенности, что это была его собственная блестящая идея.       Павел откинулся на спинку стула. Офисные проблемы, глупости Андрея, бесконечные советы директоров — все это вдруг перестало существовать. Осталась только деревянная доска и женщина напротив, чей острый ум интриговал и пробуждал интерес.       — Кто вы? — тихо спросил он, отбрасывая метафоры игры.       Катя внутренне содрогнулась, но внешне осталась безупречно спокойной. Она взяла из чаши очередной камень и легко коснулась им края доски.       — Я та, кто только что лишила вас двадцати очков территории, — невозмутимо ответила она. — Ваш ход, инкогнито.       На мгновение над деревянным гобаном повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом голосов из соседнего зала. А затем Павел Жданов рассмеялся — тихо, с искренним удовольствием человека, который не привык, чтобы с ним так разговаривали, и вдруг нашел это невероятно освежающим.       — Жестоко, — признал он, изящным движением длинных пальцев выхватывая из чаши черный камень. — Но справедливо. Значит, вы предпочитаете наказывать за малейшую потерю бдительности.       Катя наблюдала за ним, и внезапно страх, сковывавший ее с той секунды, как она подняла на него глаза, начал отступать. Его заменило совершенно новое, незнакомое, опьяняющее чувство.       Он ее не знал. Великий и ужасный Павел Олегович Жданов видел перед собой не забитую дурнушку Пушкареву в нелепых очках. Он видел уверенную, умную женщину, которая только что обошла его в сложнейшей логической игре. И эта анонимность вдруг стала для Кати лучшей броней. Внутри нее проснулся странный, дерзкий азарт. Ей вдруг до одури захотелось сказать этому человеку в лицо то, на что «Екатерина Валерьевна из каморки» не решилась бы даже под дулом пистолета.       — Я предпочитаю называть это «помощью в осознании реальности», — Катя позволила себе легкую, чуть ироничную улыбку, беря белую фишку. — Мужчины с большим эго так часто увлекаются собственным величием, что перестают смотреть под ноги. Кто-то же должен показать им, что они шагают в пропасть.       Камень с легким стуком опустился на доску. Павел замер. Его пронзительные глаза сузились, изучая ее лицо. В этой женщине сочеталась пугающая проницательность и какая-то холодная, почти королевская стать.       — Вы так жестоко судите о мужчинах, — его голос стал на полтона ниже, обволакивая, как дорогой бархат. — Или о ком-то конкретном? О начальнике, который не оценил ваш блестящий ум? О партнере, который оказался слишком глуп?       Уголки Катиных губ дрогнули. «О вашем сыне, Павел Олегович, который прямо сейчас самозабвенно ведет вашу империю к краху», — весело подумала она, чувствуя, как адреналин закипает в крови.       — Скажем так, — она чуть склонила голову набок, и тонкая прядь каштановых волос скользнула по плечу. — Я каждый день наблюдаю, как люди, наделенные властью, принимают катастрофически глупые решения только потому, что не хотят слушать тех, кого считают ниже себя по статусу. Они предпочитают врезаться в стену на полной скорости, лишь бы не признать чужую правоту.       — И вы не пытаетесь их остановить? — Павел подался вперед. Дистанция между ними над столиком сократилась, и Катя снова уловила тонкий аромат сандала. В его тоне звучал неподдельный, острый интерес.       — Зачем? — она пожала плечами с невозмутимостью безжалостного стратега. — Иногда, чтобы выиграть партию, нужно просто позволить противнику совершить его самую красивую ошибку. А потом забрать все.       В глазах Жданова-старшего вспыхнуло восхищение. Он медленно провел кончиками пальцев по краю деревянной доски, словно очерчивая границу между ними.       — Знаете, — произнес он, не отрывая от нее тяжелого, магнетического взгляда, — большинство женщин в моем присутствии стараются казаться мягче, глупее или уступчивее. А вы сидите здесь и с хирургической точностью препарируете мужское самолюбие.       — Вас это задевает? — Катя бесстрашно выдержала его взгляд, чувствуя себя так, словно идет по канату без страховки. И ей это безумно нравилось.       — Меня это… интригует, — тихо ответил он. — До такой степени, что я готов отдать вам еще десять очков территории, только чтобы услышать, что вы скажете дальше. А как я кажусь вам? Тоже самовлюбленным слепцом, летящим в стену?       Катя посмотрела на него. На его породистое лицо, благородную седину, на эту уверенность хозяина жизни, впечатанную в каждое движение. Привычная Пушкарева сейчас бы провалилась сквозь землю. Но та Катя, что сидела в полумраке «Каменного сада», лишь усмехнулась.       — Вы? — она чуть склонила голову, задумчиво очерчивая пальцем гладкий край белого камня.       Ее густые ресницы на мгновение опустились, скрывая лукавый блеск глаз. А когда Катя снова посмотрела на него, вся ее былая дерзость вдруг смягчилась. Анонимность подарила ей невероятную, пьянящую свободу, и внутри, задвинутая на самые задворки души, внезапно проснулась женщина, желающая хитрить и играть.       — Вы кажетесь мне человеком, который привык, что ему всегда сдаются без боя, — она плавно подперла подбородок рукой, глядя на него чуть исподлобья, с легкой, дразнящей улыбкой. — Уступают дорогу просто по праву сильного. Но согласитесь... — ее голос стал тише, приобретая совершенно новые, игривые нотки. — Получать все слишком легко — это так скучно. Попробуйте меня удивить. Заставьте меня захотеть вам уступить. Хотя бы на этой доске.       Павел Олегович замер. Острый, пронизывающий взгляд выцветшей голубизны его глаз потемнел, мгновенно считывая эту внезапную, очаровательную перемену. Бескомпромиссный стратег только что уступил место тонкой кокетке, бросающей ему невероятно красивую наживку. И Жданов-старший, как истинный ценитель умных женщин, с удовольствием принял эти правила.       Его тонкие, аристократичные губы дрогнули в медленной, понимающей улыбке. Он чуть подался вперед, опираясь локтями о стол и неуловимо сокращая дистанцию между ними. Длинные пальцы изящным, неспешным жестом опустили черный камень прямо в центр ее территории.       — Заставить захотеть? — рокочущие нотки его баритона завибрировали в воздухе, обволакивая ее терпким ароматом сандала. В его глазах плясали откровенно дьявольские искры. — Что ж... Вызов принят, инкогнито. Но я должен вас предупредить: если я начинаю завоевание, я не останавливаюсь, пока не получу всё.       Щелчок его камня прозвучал в тишине оглушительно. Павел смотрел на нее в упор, и Катя физически ощущала, как его взгляд скользит по ее лицу, шее, руке, замершей над доской. Игра в го отошла на второй план. Теперь они играли друг с другом. С каждой секундой воздух между ними электризовался все сильнее.       Катя вдруг осознала, что ей жарко. Что его низкий голос вызывает мурашки на коже. Что мысль о том, чтобы проиграть этому мужчине, почему-то не пугает, а, наоборот, странным образом волнует.       Он тоже это чувствовал. Он видел, как едва заметно порозовели ее щеки, как чуть дрогнули ресницы. Эта анонимная незнакомка пробудила в нем нечто давно уснувшее — азарт охотника, который встретил равную себе дичь. Интеллектуальное возбуждение плавно перетекало в телесное, и отрицать это было бы глупо. Павел проиграл с минимальным отрывом, но проиграл. Поражение принял с нескрываемым удовольствием. Следующую партию начали молча.       Катя, играя черными, задавала тон. Она не оборонялась, а методично, шаг за шагом, выстраивала свою собственную империю на доске, вынуждая его реагировать на ее ходы. Павел играл агрессивно, по-мужски прямолинейно, пытаясь захватить как можно больше с самого начала. Катя же, как вода, обтекала его острые атаки, заполняя собой пустоты, которые он оставлял в своей яростной погоне за территорией.       Вторая партия закончилась еще быстрее. Белые камни Павла были раздроблены на несколько маленьких, беспомощных групп, окруженных неприступной черной стеной. Он откинулся на спинку стула, изучая доску с хмурым недоумением.       — Видите? — голос Кати был тихим, но в нем звучали нотки триумфа. — Я же говорила, захватывать все подряд — не лучшая стратегия.       — Я просто поддавался, — тут же парировал он. — Давал вам почувствовать вкус победы. Давайте еще раз. Теперь я буду играть в полную силу.       Катя чуть склонила голову, и легкая, едва заметная улыбка тронула ее губы.       — Я вам не верю. Но давайте.       Третья партия превратилась в нечто большее, чем просто игра. Камни стучали по дереву, но теперь это был лишь аккомпанемент к их тихому, напряженному разговору. Каждое слово было ходом, каждая пауза — обдумыванием стратегии.       Павел сделал агрессивный ход, вторгаясь в еще не устоявшуюся сферу влияния Кати.       — Вы оставляете так много пространства. Столько уязвимых точек, — проговорил он низко, его взгляд скользнул с доски на ее лицо. — Это почти приглашение.       Его потемневший взгляд медленно, почти осязаемо спустился с ее глаз ниже. Черная водолазка, плотно облегающая фигуру Кати, не оставляла открытой кожи, но высокий ворот лишь подчеркивал то, как тяжело она сглотнула и как забилась пульсирующая жилка на ее шее. Под мягкой темной тканью ее грудь начала вздыматься заметно чаще, выдавая сбившееся дыхание, и она почувствовала, как по всему телу разливается тяжелый, тягучий жар. Катя не отвела глаз. Она медленно взяла черный камень, его гладкая прохлада приятно ощущалась на кончиках пальцев. С легким щелчком она поставила его на доску, отсекая его вторжение и создавая скрытую угрозу.       — Это приглашение зайти слишком далеко. Потеряться на чужой территории, — ее голос был внешне ровным, но в нем прорезались глубокие, чувственные бархатные нотки, от которых у Павла ощутимо напряглись скулы. — Прямолинейная атака всегда предсказуема. Она волнует, но быстро утомляет. Искусство не в том, чтобы взять, а в том, чтобы противник захотел отдать сам.       Павел усмехнулся, но в глазах его уже не было веселья. Только пристальный, изучающий интерес. Он сделал еще один ход, укрепляя свои позиции.       — А если он не хочет отдавать? Если он хочет взять силой?       — Сила — иллюзия, — тихо сказала она, и ее следующий ход был похож на движение шелка. Мягкий, обволакивающий, но создающий невидимую петлю вокруг его камней. — Настоящая власть — в терпении. В умении ждать, пока оппонент, опьяненный собственной силой, совершит ошибку. Пока он так увлечется атакой, что не заметит, как оказался в ловушке. Вы ведь любите власть, господин инкогнито? — Я люблю контроль, — хрипло ответил Павел, не отрывая взгляда от того, как тяжело вздымается ее грудь под плотной черной водолазкой.       Где-то на задворках ее сознания мелькнула паническая мысль: «Что я делаю? Меня же откровенно несет». Она играла с огнем, дразня хищника, который в реальной жизни мог уничтожить ее одним щелчком пальцев. Но прямо сейчас, в полумраке этого клуба, глядя в эти жадные, пронзительные глаза, ей почему-то вдруг стало все равно. Свобода пьянила сильнее алкоголя. Господин инкогнито тем временем замер, его рука с камнем зависла над доской. — Это не одно и то же, — она чуть склонила голову набок. Темная прядь волос соскользнула по ткани на плечо, и взгляд Павла невольно, почти судорожно проследил за ее движением. — Контроль — это когда держишь все в своих руках. А власть — когда другие делают то, что ты хочешь, даже не понимая, что это была твоя воля. Когда они думают, что это их собственное желание…       Она посмотрела на него в упор, и ее взгляд был таким глубоким, что у Павла на мгновение перехватило дыхание.       — Самая сладкая часть игры это не победа. Это момент, когда ты видишь в глазах противника понимание того, что он уже проиграл, но партия еще не закончена. Эта тишина… когда он ищет выход, которого нет. Это напряжение… оно ведь почти осязаемо, правда?       Она говорила об игре в го, но ни на секунду он не обманывался. Они говорили друг о друге. О том, что происходило между ними прямо сейчас. Воздух стал горячим и вязким. Стук камней за соседними столами растворился в белом шуме. Существовали только доска между ними и ее тихий, завораживающий голос.       Павел медленно, с усилием опустил руку и поставил камень. Ход был слабым, он это знал. Его мысли путались. Ее слова, ее взгляд, легкая улыбка на губах — все это отвлекало, будоражило, лишало его привычной холодной логики. Она затягивала его в свою игру, и он, опытный хищник, впервые в жизни с наслаждением шел в расставленный для него капкан. Он посмотрел на ее руки, на тонкие пальцы, которые с такой уверенностью переставляли камни на доске. Потом на ее губы, которые произносили эти опасные, сводящие с ума слова. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, как учащается пульс, как внизу живота сворачивается тугой узел желания. Это было не просто влечение. Это был интеллектуальный голод, переросший в физический.       Павел откинулся на спинку стула, прерывая зрительный контакт, пытаясь вернуть себе хоть толику контроля. Он сделал глубокий вдох, но воздух был пропитан ее едва уловимым парфюмом. Бесполезно. Он снова посмотрел ей в глаза. Вся его ирония, весь его напускной цинизм испарились. Осталась только первобытная, неприкрытая реакция мужчины на женщину. Его голос, когда он заговорил, стал ниже, глуше, в нем прорезался рык.       — Эта игра… То, что вы делаете сейчас словами… — он сделал паузу, облизнув пересохшие губы. — У этого есть вполне определенный физический эффект. — Он наклонился вперед, через стол, и в его взгляде больше не было ни капли игры, только обнаженная, концентрированная правда. — Я возбужден.       Фраза прозвучала оглушительно в их маленьком мире за игровым столом. Внутри девушки словно бросили раскаленную искру прямо в сухой порох. Тело отозвалось мгновенно и безжалостно: внизу живота вспыхнул тяжелый, тягучий жар, сладким, пульсирующим трепетом разливаясь по бедрам и скручивая внутренности. Она так давно, наверное, даже никогда - не чувствовала ничего подобного: этого дикого, первобытного отклика каждой клеточки на чужую, подавляющую энергию.             Но внешне ни один мускул не дрогнул на ее лице. Маска осталась безупречной. Катя не отвела взгляда, не вздрогнула и не смутилась, сохраняя абсолютную, почти нечеловеческую невозмутимость. Она лишь медленно опустила руку в деревянную чашу, на мгновение крепко сжав гладкий, прохладный черный камень, чтобы унять предательскую дрожь в кончиках пальцев.       — Опять вы со своей прямолинейностью, — с легким укором проговорила она. Она сделала свой ход — точный, выверенный, ставящий его в крайне невыгодное положение. — Надо говорить об этом более завуалированно.       Она подняла на него взгляд, и в нем плясали насмешливые искорки.       — Надо намекать. Дразнить. Искушать. Заставлять противника додумывать самому, терять концентрацию, совершать ошибки… Кстати, — она легким жестом указала на доску. — Я, кажется, снова победила.       Павел посмотрел на гобан, потом снова на нее. На его лице отразилась целая гамма чувств: досада от проигрыша, удивление и откровенное, уже нескрываемое восхищение. Он рассмеялся — тихо, хрипло.       — Дьяволица. Хорошо. Давайте последний раз. Идет? — Он придвинулся чуть ближе, его голос стал почти шепотом. — Но с одним условием. Вы… научите меня своей тактике. Катя кивнула.       Они начали четвертую партию. Теперь Катя комментировала каждый свой ход и каждый его ответ.       — Не бросайтесь на крупную территорию сразу, это слишком очевидно, — говорила она, ставя камень в неприметном, на первый взгляд, месте. — Оцените обстановку, найдите слабую точку, едва заметную брешь в обороне… и надавите на нее. Мягко. Почти незаметно. Пусть он думает, что сам отдает вам этот кусочек, что это неважно.       Павел следовал ее советам. Его игра стала тоньше, хитрее. Он больше не рвался напролом, а выжидал, изучал, действовал исподволь. В какой-то момент он совершил блестящий, многоходовый маневр, разом съев десяток ее камней.       — Отлично, — искренне похвалила Катя, чувствуя, как внутри разгорается настоящий азарт.       Она сделала ответный ход и, не отрывая взгляда от его рук, медленно произнесла:       — А когда противник получает преимущество, можно применить и другие способы… чтобы отвлечь его от размышлений.       Павел с интересом склонил голову, его глаза не отрывались от ее лица. Он сделал свой ход, уверенно поставив камень на доску.       — И какие же это способы? — его голос прозвучал низко, почти интимно, словно он приглашал ее поделиться самым сокровенным секретом. — Просветите меня. Как именно вы предлагаете отвлекать противника, когда он начинает побеждать?       Над столом Катя сохраняла маску невозмутимости. Ее взгляд был спокоен, губы тронуты легкой, загадочной полуулыбкой. Но то, что творилось у нее внутри, напоминало свободное падение без парашюта. У нее откровенно, безвозвратно снесло крышу. От адреналина, от его давящей энергетики, от пьянящей власти, которую она вдруг ощутила. «Господи, что я делаю? Это же Жданов!» — билась где-то на подкорке паническая мысль, но тело уже жило своей жизнью, подчиняясь совершенно иным инстинктам. Она сама была в шоке от того, на что сейчас отважилась, но остановиться уже не могла. Под столом разворачивалась совсем другая партия. Медленно, почти незаметно, она пошевелила ногой. Край джинсов чуть задрался, когда она абсолютно беззвучно сбросила изящную туфельку. Она сделала свой ответный ход, поставив белый камень в, казалось бы, нелогичное место. И в то же самое мгновение, под покровом темного дерева, ее ступня нашла его ногу. Легкое, почти невесомое касание тонкого капронового носочка к грубой шерсти его брюк на лодыжке. А затем ее стопа начала медленное, гипнотизирующее восхождение вверх, вдоль его голени, колена…       Павел замер. Его рука, тянувшаяся к чаше с камнями, остановилась на полпути. Он почувствовал это прикосновение каждой клеткой своего тела.       — Даже не знаю… — тихо проговорила Катя, глядя ему прямо в глаза. Ее взгляд был чистым и невинным, что делало происходящее под столом еще более непристойным. — Наверное, это зависит от противника. И от того, насколько далеко вы готовы зайти, чтобы победить.       Ее стопа достигла цели. Она мягко, но настойчиво коснулась его паха, и через тонкий копрон и плотный слой его брюк Катя отчетливо ощутила, как его тело мгновенно отреагировало. Он был тверд. Напряжен до предела. От осознания того, до чего она довела этого железного человека, низ ее собственного живота скрутило горячей, сладкой судорогой.       Из груди Павла вырвался хриплый, сдавленный вздох. Он резко отдернул руку от доски, сжав ее в кулак на колене, пытаясь вернуть себе хотя бы толику самообладания. Люди за соседними столиками не должны ничего заметить. Он, Павел Жданов, человек, который держал в руках целую империю, терял контроль из-за прикосновения женской ступни. Это было унизительно и сводило с ума одновременно.       Он заставил себя усмехнуться, хотя получилось это натянуто, почти болезненно.       — Знаете… если я попробую так отвлечь своего приятеля, с которым мы иногда здесь играем, боюсь, он оценит это несколько иначе.       Катя тихо хихикнула. Этот смех, тихий и мелодичный, пробрал его до костей. Она восприняла его слова не как предостережение, а как вызов.       Она не убрала ногу. Наоборот.       Медленно, с дразнящей, мучительной неторопливостью, она надавила чуть сильнее. Изящный изгиб ее стопы идеально лег на твердость его плоти. Павел вцепился пальцами в край стула, костяшки побелели. Все звуки в клубе — далекий смех, стук камней — растворились в густом, оглушающем шуме крови в его ушах.       А потом она с нажимом повела стопой вдоль. Вверх и вниз. Намеренно, провокационно, изучая его реакцию, наслаждаясь властью, которую давало ей это тайное, запретное прикосновение. Павел не выдержал. Он резко прикрыл глаза, откинув голову назад, словно пытался глотнуть воздуха в тонущем корабле. Его лицо превратилось в маску с трудом сдерживаемого страдания и наслаждения. Каждое ее движение отзывалось разрядом тока по всему телу, лишая воли, сжигая дотла его хваленую выдержку. Он был полностью в ее власти, и самое унизительное — она это знала.       — Ваш ход, незнакомец, — ее голос прозвучал над столом так же спокойно и ровно, будто ничего не происходило. — Или вы обдумываете, как избежать поражения?       Он с усилием открыл глаза. В их глубине плескался огонь. Он смотрел на нее, на эту дьяволицу с невинным лицом, и понимал, что проиграл. Проиграл не партию в го — он проиграл ей, здесь и сейчас. Его голос был едва слышным, сорванным хрипом.       — Я сейчас капитулирую, — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в самом громком крике. — Прямо здесь. И унесу вас из этого зала к себе в машину. Мне плевать, кто и что подумает.       Она наблюдала за бурей в его глазах с легкой, почти снисходительной улыбкой. Она довела его до предела. Победила. Легким, почти невесомым движением она убрала ногу, оставив его наедине с разбушевавшимся желанием и фантомным ощущением ее прикосновения. Пустота, которую она оставила, была почти так же мучительна.       — Сначала доиграйте партию, - тихо, но непреклонно произнесла Катя, не сводя с него взгляда.       Павел тяжело сглотнул, стиснув зубы так, что на скулах заиграли острые желваки. Не отрывая от нее горящего взгляда, он вслепую зацепил из деревянной чаши черный камень и почти бросил его на доску. Это был катастрофически слабый, бессмысленный ход. Откровенная подставка. Катя чуть изогнула бровь и с тихим щелчком поставила свою белую фишку, безжалостно отрезая его группе пути к отступлению. Жданов ответил мгновенно — еще один пустой, новичковый ход. Великий стратег, способный просчитывать конкурентов на годы вперед, намеренно и торопливо разрушал собственную империю на гобане, лишь бы эта пытка быстрее закончилась. Ему было плевать на очки территории, он давно думал о другом. Катя ответила еще одним жестким блоком, и Павел тут же, не задумываясь, отдал ей еще кусок доски.       Наконец, Катя мягко улыбнулась и поставила свой последний, победный камень.       — Шах и мат. То есть, окуригари. Вы проиграли.       Павел смотрел не на доску. Он смотрел на нее. В его взгляде больше не было игры или азарта. Только чистое, животное, всепоглощающее желание. Он резко встал, отчего стул за ним с грохотом отодвинулся. Бросил на стол несколько крупных купюр, которые рассыпались веером рядом с гобаном.       Катя даже не успела осознать, что происходит. Она ожидала, что он протянет ей руку, что они молча выйдут, но Павел Жданов не был человеком полумер. В следующее мгновение он шагнул к ней, подхватил ее одним мощным, отточенным движением и взвалил себе на плечо, как самый ценный и долгожданный трофей.       Мир для Кати перевернулся. Буквально. Она охнула, инстинктивно вцепившись пальцами в ткань его кашемирового джемпера. Перед глазами мелькнули перевернутые столики, доски для го, и ошарашенные лица редких посетителей вверх ногами. Ей следовало бы закричать, возмутиться, вырваться, но она не могла. Мозг, затуманенный адреналином и собственными дерзкими провокациями, отказывался работать. Она была в шоке — и от него, и от самой себя. От того, что часть ее, темная и постыдная, ликовала от этого первобытного, властного жеста.       Павел не обращал ни на кого внимания. Он широкими, уверенными шагами нес ее через полутемный зал, вверх по лестнице, и толкнул дверь на улицу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, на секунду приведя Катю в чувство, но было поздно. Он уже нес ее к припаркованному у тротуара черному блестящему «Лексусу».       Одним нажатием кнопки на брелоке он разблокировал двери. Осторожно, почти бережно, он опустил ее с плеча, не давая ногам коснуться земли, и усадил на мягкую кожу просторного заднего сиденья. Она ничего не соображала, лишь смотрела широко раскрытыми глазами, как он захлопнул за ней дверь. Секунду спустя соседняя дверь открылась, и он залез следом, погружая салон в тяжелую, наэлектризованную тишину. Машинально щелкнул центральный замок, отрезая их от всего остального мира.       Теперь они были одни. В тесном, пахнущем дорогой кожей и его парфюмом пространстве. В ту же секунду терпение Павла лопнуло. Весь накопленный за вечер азарт, все с трудом сдерживаемое желание, вся ярость от проигранной интеллектуальной дуэли — все это обрушилось на нее разом. Он не сказал ни слова. Слова были лишними, они остались там, за игровым столом. Здесь, в полумраке дорогой машины, правил инстинкт. Он подался к ней, одним движением преодолевая разделявшее их пространство. Его рука легла на ее затылок, пальцы властно сжали волосы у корней, не давая ни единого шанса отстраниться или уклониться. В следующее мгновение его губы обрушились на ее — требовательные, глубокие, почти яростные. Это был не поцелуй-знакомство, не нежное касание. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-завоевание, продолжение их партии всеми доступными средствами. Он целовал ее так, словно хотел выпить из нее всю дерзость, всю ту дьявольскую уверенность, которая сводила его с ума весь вечер.       На секунду Катя застыла, оглушенная этим напором. А потом ее тело, опережая растерянный разум, ответило. Она ответила на поцелуй с той же отчаянной смелостью, с какой двигала камни по доске, с какой дразнила его под столом. Ее руки сами собой взлетели вверх, цепляясь за его плечи, а затем и за волосы, притягивая его еще ближе.       Вторая рука Павла легла ей на талию, рывком притягивая вплотную, вдавливая в прохладную кожу сиденья. Теперь между ними не было ни сантиметра воздуха. Она ощутила всем телом его твердость, его жар, его сбитое, тяжелое дыхание. Легкая щетина царапала ее нежную кожу, и это ощущение было до боли реальным, выдергивающим ее из шока и погружающим в самый эпицентр бури.       Этот поцелуй стал прямым продолжением их партии — только теперь пленных не брали. Голодный, откровенно бесстыдный, на грани укуса. Он целовал её глубоко и властно, сминая губы и забирая себе каждый её вдох, а она отвечала ему с такой же отчаянной, жадной агрессией, разделяя этот вкус власти на двоих. В тесном салоне стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь сдавленными вздохами и шорохом ткани. Он оторвался от ее губ лишь на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и тут же впился поцелуем в нежную кожу за ухом, заставляя незнакомку выгнуться и запрокинуть голову.       Наконец он замер, тяжело дыша и упираясь лбом в ее лоб. Его глаза были почти черными от желания. Он смотрел на ее распухшие от поцелуев губы, на лихорадочный румянец на щеках, на беспорядок в волосах, который сам же и сотворил.       — Ты… ведьма, — выдохнул он хрипло, и в этом слове было все: восхищение, досада и безоговорочная капитуляция.       Он не дал ей времени ответить. Слово «ведьма» ещё дрожало в воздухе, когда Павел снова захватил её губы — жадно, глубоко, почти яростно. Поцелуй был требовательным: он пил её дыхание, прикусывал нижнюю губу, заставляя тело Кати отвечать ему с той же отчаянной страстью. Его язык скользнул внутрь, сплетаясь с её, и она почувствовала, как внутри всё плавится от этой грубой, мужской силы.       Его пальцы уверенно скользнули под край её водолазки, медленно, но неотвратимо поднимая ткань вверх. Горячая ладонь легла на обнажённую кожу живота, и Катя выгнулась навстречу этому прикосновению, словно её тело само знало, чего хочет. Павел стянул ее водолазку через голову и отбросил в сторону. Его зрачки расширились до предела, когда он увидел её — раскрасневшуюся, с тяжело вздымающейся грудью, соски уже напряжённо торчали, требуя внимания.       Он наклонился и коснулся губами её шеи, затем ниже — к ключицам, к нежной коже груди. Когда его горячий рот накрыл чувствительный сосок, Катя не смогла сдержать тихий, дрожащий стон. Язык Павла кружил, дразнил, слегка покусывал, посылая острые вспышки удовольствия прямо в низ живота. Он втянул его глубже, посасывая так, что у неё перехватило дыхание, а вторая грудь осталась в его ладони — пальцы мяли, щипали, катали твёрдый бугорок между ними.       Его вторая рука тем временем спустилась ниже. Расстегнула её джинсы и медленно, но настойчиво стянула их вместе с бельём вниз по бёдрам, оголяя её полностью. Катя осталась обнажённой на прохладной коже сиденья. Павел отстранился на мгновение, пожирая её взглядом: её влажные от его поцелуев губы, приоткрытый рот, блестящие глаза и то, как она инстинктивно раздвинула ноги, приглашая его. Тесное пространство заднего сиденья представительского авто казалось катастрофически маленьким для развернувшейся в нем бури. Высокий рост и широкие плечи Павла оставляли минимум пространства для маневра: ему пришлось ссутулиться под низкой крышей салона, упираясь одним коленом в мягкую кожу сиденья, а спиной — в спинку переднего кресла. Но эта вынужденная теснота лишь накаляла наэлектризованный воздух до предела.       Он расстегнул свои брюки одной рукой, и Катя почувствовала, как её сердце забилось ещё быстрее при виде его возбуждения — тяжёлого, пульсирующего, уже влажного на кончике в тусклом свете светящих за тонированными окнами фонарей. Павел обхватил её бёдра сильными руками, резко раздвинул их шире, закидывая ее стройные ноги себе на предплечья. Из-за нехватки места он оказался прижат к ней почти вплотную, грудь к груди. Глядя ей прямо в глаза, он медленно, но неотвратимо уверенно вошёл в неё одним глубоким, мощным движением.       Пушкарева выгнулась дугой, вжимаясь лопатками в кожаную обивку, и громко вскрикнула от острого, обжигающего ощущения наполненности. Он был большой, толстый, заполнил её до абсолютного предела, растянул так сладко и плотно, что граница между болью и ослепительным наслаждением мгновенно исчезла. Павел замер на секунду, тяжело, со свистом выдыхая сквозь стиснутые зубы и давая ей привыкнуть к своим размерам. А затем начал двигаться.       Он не мог выпрямиться или взять широкий размах в салоне машины, а потому движения его были концентрированными. Он двигался глубоко, ритмично, с едва сдерживаемой звериной силой, работая исключительно бедрами. Ограниченная амплитуда не позволяла ему выходить до конца, заставляя постоянно оставаться внутри нее, безжалостно и сладко перетирая чувствительные стенки. Каждый короткий, но сокрушительный толчок был точным и мощным, входил до самого основания, каждый раз с садистской меткостью ударяя в самую чувствительную точку внутри, а Катя могла лишь судорожно цепляться пальцами за его широкие плечи, растворяясь в этом животном, тесном, первобытном ритме.       Его рука скользнула между их влажными от жара телами. Его большой палец безошибочно нашел пульсирующий эпицентр, где наслаждение сплеталось в тугой, саднящий узел. Он принялся ласкать её прямо в такт своим тяжелым, скользящим толчкам — умело, настойчиво, не давая ни секунды передышки и сводя её с ума этой двойной, невыносимой стимуляцией.       Девушка окончательно потеряла связь с реальностью. От той холодной, расчетливой женщины, которая час назад диктовала правила за гобаном, не осталось и следа. Она стонала, уже не пытаясь сдерживаться, отчаянно цеплялась за его широкие плечи, до побеления пальцев сминая ткань его джемпера. Каждое его движение она встречала всем телом, жадно подаваясь бедрами навстречу, словно пытаясь впитать в себя еще больше этой сокрушительной силы.       — Ты мучила меня весь вечер… — с хриплым, вибрирующим рычанием выдохнул он прямо ей в приоткрытые губы. Замкнутое пространство машины делало его голос пугающе интимным.       Павел не сбавлял темпа. Напротив, его ритм становился всё жестче, каждый раз забирая её всё глубже и полностью подчиняя себе.       — Теперь чувствуешь, каково это… когда тебя намеренно доводят до края? — он прикусил её нижнюю губу, заставляя выгнуться еще сильнее. — Когда ты вся дрожишь и просишь ещё?       Пушкарева уже не могла отвечать словами. Рассудок окончательно отключился, уступив место глухим, первобытным инстинктам. Её тело, натянутое как струна, судорожно и жадно сжималось, обхватывая его с такой ошеломляющей, тесной сладостью, что Павел потерял остатки своего хваленого контроля, сорвавшись на глубокий, гортанный стон. Воздух в салоне автомобиля потяжелел, почти обжигая легкие. Дорогая звукоизоляция представительского авто наглухо отсекала их от всего остального мира, превращая тесное пространство заднего сиденья в их личный, раскаленный эпицентр бури. В этом полумраке больше не существовало никаких игр и стратегий — только скрип кожи под её лопатками, сумасшедший, сбившийся ритм, её отчаянные, прерывистые стоны и его тяжелое, рваное дыхание, бьющее ей прямо в ключицы.       Напряжение нарастало стремительно. Катя чувствовала, как внутри всё сжимается тугой пружиной, готовая вот-вот сорваться. Павел это тоже почувствовал — её стенки начали сокращаться вокруг него всё сильнее, обхватывая его жарко и влажно. Его движения стали почти отчаянными, он вонзался в неё так глубоко, что машина слегка раскачивалась. И она сорвалась. Волна удовольствия накрыла её с головой — яркая, ослепляющая, заставившая тело содрогнуться в сильных, сладких судорогах. Она выкрикнула что-то нечленораздельное, впиваясь ногтями в его плечи, сжимаясь вокруг него так сильно, что он едва мог двигаться.       Павел последовал за ней спустя несколько мощных, глубоких толчков — вошёл до самого конца и излился внутри неё с низким, протяжным стоном, прижимая её к себе так сильно, словно боялся, что она исчезнет. Горячие, мощные струи заполнили её, и это ощущение продлило её оргазм ещё немного. Несколько долгих мгновений они оставались неподвижны, тяжело дыша, прижатые друг к другу в тесном салоне. Потные, дрожащие, всё ещё соединённые.       Павел первым поднял голову. Его взгляд был сытым, удовлетворённым и одновременно хищным. Большим пальцем он провёл по её распухшей нижней губе. Воздух в салоне был раскаленным и пах сексом. Тяжело дыша, Жданов-старший потянулся к телефону, брошенному на переднее сиденье.       — Твой номер, — его голос еще звучал хрипло, властно. — Или хотя бы имя. Я не отпущу тебя просто так.       Но пока он возился с блокировкой экрана, туман в голове девушки начал рассеиваться. Адреналин отступил, оставив после себя ледяной ужас. Что она наделала? Это же Павел Жданов. Отец Андрея Палыча. Основатель «Зималетто». Если он узнает... Если кто-нибудь узнает... Паника придала ей сил. С немыслимой скоростью она натянула белье, впрыгнула в джинсы и, схватив водолазку, натянула ее прямо через голову, путаясь в рукавах.       — Эй, ты куда? — Павел обернулся, нахмурившись, его рука метнулась к ней, но Катя уже рванула ручку двери.       — Мне пора! — пискнула она, вываливаясь из автомобиля на прохладную московскую улицу.       — Стой! — крикнул он ей вслед, но Катя уже бежала прочь, сливаясь с темнотой переулков.