дьявол носит свитер в катышках

      Она добралась до дома на такси, дрожа то ли от холода, то ли от пережитого шока. В квартире Пушкаревых стояла тишина — только мерно тикали часы на кухне. Валерий Сергеевич и Елена Александровна по-прежнему спали. Катя на цыпочках, стараясь не дышать, прокралась по скрипучему паркету в свою комнату. Закрыв дверь, она сползла по ней на пол и закрыла лицо руками. Губы горели, тело ныло от сладкой усталости, а в голове билась одна мысль: это конец.       Но наступило утро, она надела свои круглые очки, вплела в волосы тугие косички, натянула бесформенный свитер и снова стала Катей Пушкаревой. Невидимкой. Правда, кабинет президента «Зималетто» этим утром меньше всего напоминал тихую гавань для невидимок.       — Это катастрофа, Андрюша. Нас просто размажут по стенам! — вице-президент Малиновский нервно мерил шагами просторный кабинет, размахивая руками. — Ткани сыплются! Линяют, садятся, ползут по швам! Мы не продадим это даже на вес!       Президент компании сидел за своим огромным стеклянным столом, вцепившись пальцами в волосы, и смотрел на распечатки продаж так, словно это был некролог его карьере.       — Если мы покажем эти цифры на совете акционеров, Воропаев устроит нам показательную казнь, — глухо произнес Жданов. — Он только этого и ждет. А Милко? Он же забьется в истерике прямо на столе со своим коронным «Я же говорил, что эти ткани годятся только на половые тряпки!».       — Саша выпьет из нас всю кровь, это факт, — мрачно кивнул Рома. — И преподнесет всё так, что твой отец…       — А что отец? — Андрей горько усмехнулся, откидываясь в кресле. — Павел Олегович даже голоса не повысит. Ты же его знаешь. Он просто посмотрит на этот минус, снимет очки, тяжело вздохнет и спокойным, добрым голосом скажет: «Андрей, ты не справился. Освободи кабинет». И будет абсолютно прав.       Жданов поднял глаза на стоявшую у двери Катю. В его взгляде читалась вселенская скорбь пополам с отчаянной надеждой.       — Катенька… Вы же гений. Вы же наша единственная спасительница. Нам нужно… как бы это сказать…       — Слегка причесать реальность! — подхватил Малиновский, нависая над столом. — На совете акционеров мы объявим, что запускаем следующую коллекцию досрочно! Перекроем убытки, никто и глазом моргнуть не успеет! Но для этого нам нужен отчет, в котором нынешняя финансовая дыра выглядит не как Марианская впадина, а как… ну, временные трудности переходного периода.       — Роман Дмитриевич, вы предлагаете мне подделать документы для совета директоров? — Катя поправила съехавшие на нос очки, стараясь, чтобы голос звучал по-пушкаревски тонко и испуганно.       — Катя, умоляю! — взмолился Андрей. — Если отец увидит реальные цифры прямо сейчас — мне конец!       «Ох, мальчики, — мысленно вздохнула Катя, глядя на двух паникующих руководителей в дорогих костюмах. — Вы такие наивные глупышки. Если бы вы только знали, кому на этом совете ДЕЙСТВИТЕЛЬНО конец».       Внутри у нее всё скручивалось в тугой узел от истерического смеха пополам с первобытным ужасом. Андрей боялся, что папа лишит его президентского кресла. А чего боялась Катя? Она представила, как спокойный, интеллигентный, добрейший Павел Олегович сидит во главе стола в зале заседаний. Внимательно слушает вопли Воропаева, успокаивает Милко. А потом берет из ее рук липовый отчет, поднимает свои глубоко посаженные глаза, долго смотрит на сутулую фигуру в бабушкином свитере и вдруг говорит: «А ну-ка, Екатерина Валерьевна. Расправьте плечи. И скажите слово "окуригари"».       «А вдруг он узнает голос? — в панике размышляла Катя, судорожно прижимая к груди папку с графиками. — Надо будет говорить басом. Или, наоборот, пищать. А вдруг у него феноменальная тактильная память? Я буду передавать ему документы, он случайно коснется моих пальцев и сложит два и два? Господи, за что мне это? Что этот спокойный и рассудительный человек сделает, если поймет, что роковая женщина, которая вчера вытирала ноги о его хваленую выдержку в клубе, а потом кричала в его машине — это моль, которая варит кофе его сыну?! Да он меня прямо там, на совете, циркулем заколет, и никакой Воропаев ему не понадобится!»       — Катюша, вы нас слышите? — Рома пощелкал пальцами у нее перед носом. — Вы побледнели! Не бойтесь, Воропаев страшный человек, но мы вас в обиду не дадим!       «Меня вчера уже не дали в обиду, Роман Дмитриевич. Так не дали, что я до сих пор сидеть ровно не могу», — истерично хихикнуло внутреннее альтер-эго Кати.       — Я… я всё сделаю, Андрей Павлович, — тихо пролепетала она, опуская глаза в пол, чтобы они не заметили в них панического блеска. — Я пересчитаю всё к завтрашнему утру. Цифры сойдутся.       — Вы наш ангел-хранитель, Катенька! — Андрей порывисто вскочил, схватил ее за руку и с чувством поцеловал тыльную сторону ладони.       Катя вздрогнула и отдернула руку так резко, словно ее ударило током. Если бы президент компании только знал, где эти руки были прошлой ночью, он бы прямо здесь упал в обморок.       — Я пойду к себе, — пробормотала она, пятясь спиной к неприметной двери. — Мне нужно… очень внимательно изучить данные.       Спрятавшись в своей тесной каморке без окон, Катя привалилась спиной к двери и съехала по ней вниз, обхватив колени руками. До совета акционеров оставалось несколько дней. Несколько дней до того, как ей придется посмотреть в глаза мужчине, перед которым она вчера так неосмотрительно, так самоубийственно и так сладко обнажила свою истинную суть.       Неделя до совета директоров превратилась для Кати в одну сплошную, изощренную пытку. С ней никогда в жизни не происходило ничего подобного. Ее организм, всю жизнь находившийся в спящем режиме отличницы-ботаника, вдруг сошел с ума. Гормоны устроили настоящий бунт. Стоило ей закрыть глаза, как тело тут же вспоминало тяжесть чужих рук, запах дорогого парфюма в салоне автомобиля и тот безжалостный, первобытный ритм. Из-за этого непрекращающегося внутреннего пожара на щеках постоянно горел румянец, а взгляд метался, как у загнанной, но очень дикой кошки.       В какой-то момент Андрей Павлович, подписывая очередные накладные, даже замер с ручкой в воздухе и внимательно посмотрел на свою помощницу:       — Катенька… вы себя хорошо чувствуете? У вас глаза блестят, как в лихорадке. Вы часом не заболели? Нам сейчас никак нельзя болеть!       — Э-это от цифр, Андрей Павлович, — пискнула Катя, зарываясь носом в бумаги. — Переутомление глазного нерва.       Но цифры были ни при чем. Чем ближе надвигался день икс, тем сильнее Катю накрывала паника. Что, если очки и брекеты — это слишком слабая маскировка для человека, который целовал пульсирующую жилку на ее шее? Что, если он помнит запах ее кожи? Или форму губ?       В день совета акционеров Катя стояла перед большим зеркалом в женском туалете «Зималетто» и в отчаянии изучала свое отражение. На заднем фоне привычно гудел улей Женсовета: Маша Тропикина красила губы, жалуясь на очередного ухажера, Амура раскладывала карты, а Шура пересказывала свежие сплетни из отдела кадров. Их голоса сливались в успокаивающий белый шум, пока Катя вела мысленный диалог с собственным паническим расстройством.       «Этого недостаточно, — с ужасом думала она, поправляя круглые очки на переносице. — Я слишком похожа на женщину. А мне нужно выглядеть как… как недоразумение природы. Может, нарисовать себе прыщи?»       Ее взгляд скользнул по оставленному Машей на раковине красному карандашу для губ. Катя всерьез потянулась к нему, чтобы поставить пару живописных воспалений на лбу и подбородке, но вовремя остановилась. Нет, прыщи могут стереться от пота. Нужно что-то более фундаментальное. Капитальное уродство.       Прическа!       Ее обычные тугие косички оставляли открытой шею — ту самую шею. Распустить волосы тоже нельзя. Значит, нужно сделать на голове что-то настолько дебильное, чтобы при одном взгляде на нее у любого нормального мужчины начинал дергаться глаз. Выпросив у Светы Локтевой щипцы для завивки, Катя методично, прядь за прядью, прошлась по волосам насадкой «гофре». Получившийся мелкий, пушистый мех она безжалостно зачесала наверх и стянула на макушке тугой, нелепой резинкой с пластмассовой ромашкой. Эффект превзошел все ожидания: волосы стояли торчком, как у испуганного пуделя, а из-за того, что она слишком туго затянула хвост, ее уши теперь оттопыривались в стороны, как два локатора. Она еще раз посмотрела в зеркало. Из стекла на нее пялилось нечто среднее между одуванчиком-переростком и городской сумасшедшей.       — Матерь божья, Пушкарева, тебя током ударило? — ахнула Маша, выронив помаду. — Это… новый имидж, — промямлила Катя, чувствуя, как от сердца немного отлегло.       «Идеально, — подумала она. — Теперь Жданов-старший скорее поверит в инопланетян, чем в то, что я — это та женщина из клуба».       Но к полудню, когда к главному входу подъехал черный представительский автомобиль, даже спасительные локаторы-уши перестали помогать. Сердце Кати билось прямо в горле, мешая дышать. Ладони вспотели так, что папка с фальшивым, мастерски «причесанным» финансовым отчетом скользила в руках. Атмосфера на этаже мгновенно стала разряженной, как перед грозой. Прижимая папку к бесформенному свитеру, Пушкарева бочком проскользнула следом за Андреем и Малиновским в зал заседаний. Она забилась в самый дальний угол, сливаясь с деревянными панелями.       Двери распахнулись. В зал неспешно вошли акционеры. Маргарита Рудольфовна, как всегда безупречно элегантная. Язвительный Воропаев, уже предвкушающий кровь. И он. Павел Олегович Жданов. Спокойный. Интеллигентный. С добродушной полуулыбкой и тяжелым, проницательным взглядом. Он неторопливо прошел во главу стола, снял пиджак — и Катя перестала дышать, узнав эти широкие плечи под тканью белоснежной рубашки.       — Ну что ж, господа, — произнес Павел Олегович своим ровным, бархатным голосом, от которого у Кати мгновенно, рефлекторно свело низ живота. — Давайте посмотрим, чего достигла компания за первую неделю после выхода коллекции. Андрей, мы вас внимательно слушаем.       Совет прошел на удивление гладко. «Причесанные» цифры сработали безотказно, превратив зияющую финансовую дыру в легкую, вполне допустимую погрешность переходного периода. Александр, пришедший на заседание с явным намерением напиться крови Жданова-младшего, сидел с кислым лицом, лишенный повода для скандала. Маргарита Рудольфовна удовлетворенно кивала.       А Павел Олегович просто слушал. Спокойно, внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы своим глубоким, ровным голосом. Катя сидела в самом дальнем углу за приставным столиком, вжав голову в плечи, и механически вела протокол. Она почти расслабилась, когда вдруг почувствовала на себе его взгляд. Тяжелый. Изучающий. Павел Олегович смотрел прямо на нее.       Под свитером Катю прошиб холодный пот. Пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. «Узнал, — в панике подумала она. — Точно узнал. Сейчас он встанет, укажет на меня пальцем и скажет…»       Но Жданов-старший ничего не сказал. Он чуть заметно моргнул, словно отгоняя наваждение, и перевел взгляд обратно на графики. Катя шумно выдохнула. Ну конечно. Как он мог ее узнать? Просто этот элегантный, обладающий безупречным вкусом мужчина физически не мог оторвать глаз от того эстетического преступления, которое она соорудила у себя на голове. Вероятно, он размышлял, не стоит ли выписать сыну премию за то, что тот взял на работу инопланетянку с локаторами вместо ушей, руководствуясь исключительно жалостью.       Когда совет закончился и Андрей с Романом, сияя как начищенные пятаки, умчались праздновать спасение своих кресел, Катя вернулась в каморку. Но облегчения не было. Наоборот, на сердце лежал тяжелый, холодный камень. Она закрыла лицо руками. Ей было тошно. Тошно от того, что она, отличница с красным дипломом МГУ, пустила свой талант на подделку документов. Но еще хуже было от того, что она солгала ему. Человеку, чья честность и прямота вызывали глубокое уважение. Человеку, чья сдерживаемая страсть той ночью выжгла в ней всю ее пушкаревскую робость. Этот диссонанс между грязной ложью в отчете и той кристально чистой, животной правдой, которая была между ними в тесном салоне автомобиля, буквально разрывал ее на части. Она должна была увидеть его снова. Не как секретарь, покрывающий провалы сына, а как равная. Как женщина, которая не боится его власти.       Вечером сценарий повторился. Дождавшись, когда стихнет бормотание телевизора и Валерий Сергеевич с Еленой Александровной уснут, Катя достала из тайника шелк и косметику. Процесс преображения сегодня был похож на ритуал очищения. Смыть с себя трусость. Расчесать дурацкое гофре, превратив его в тяжелую волну блестящих волос. Снять броню из бабушкиного трикотажа и надеть то, что подчеркивает каждый изгиб. Ноги сами несли ее сквозь ночной город. Сердце колотилось в такт шагам, губы сухо горели в предвкушении.       В клубе «Каменный сад» было как всегда полутемно и тихо. Только мерный стук камней по дереву нарушал тишину. Катя остановилась в дверях, окидывая взглядом зал, и у нее перехватило дыхание.       Он был там.       Павел сидел за тем же столиком в самом темном углу. Перед ним лежала пустая доска для го, но он не смотрел на нее. Его пальцы, те самые длинные, сильные пальцы, нервно крутили в руке гладкий черный камень. Катя замерла в тени, наблюдая.       Каждый раз, когда входная дверь скрипела, впуская нового посетителя, Жданов-старший резко вскидывал голову. В его глубоко посаженных глазах мелькала надежда, которая тут же гасла, сменяясь глухим раздражением, стоило ему увидеть очередного незнакомца. Великий патриарх, человек, который сегодня утром одним взглядом держал в напряжении весь совет директоров огромной компании, сейчас сидел и ждал. Ждал её. Катя сделала шаг из тени, и свет мягко скользнул по ее лицу и фигуре. Стук ее каблуков заставил его снова поднять взгляд.       Их глаза встретились. Павел замер. Камень выпал из его пальцев и с тихим стуком покатился по деревянному полю гобана. Его аристократичное, всегда такое сдержанное лицо в одно мгновение преобразилось. Жесткая складка между бровей разгладилась, напряженные плечи едва заметно опустились, а в темных глазах вспыхнул такой голодный, собственнический огонь, что Кате стало жарко. Он смотрел на нее с невероятным облегчением, словно измученный жаждой человек, наконец-то увидевший воду. Его ведьма вернулась.       Не разрывая этого зрительного контакта, в котором уже искрило напряжение, Катя медленно подошла к столику. Она плавно отодвинула стул и, бросив на доску один-единственный белый камень, грациозно опустилась напротив.       Прозвучал тихий щелчок белого камня о деревянную поверхность гобана. Павел Олегович медленно откинулся на спинку стула. Его взгляд, еще пару секунд назад тяжелый и напряженный, теперь лучился тем самым теплым, чуть насмешливым превосходством, от которого у Кати предательски подкашивались колени даже тогда, когда она сидела.       — Вернулась, беглянка. А я уже собирался звонить в олимпийский комитет, — его глубокий, бархатный баритон обволок ее, как дорогой кашемир. Он взял чашу с черными камнями и неспешно переставил ее поближе к себе. - Cкорость, с которой вы катапультировались из моей машины, тянет на мировой рекорд.       — Это был грамотный тактический отход, — парировала Катя, стараясь, чтобы голос звучал томно, а не панически. — Умный стратег покидает территорию на пике триумфа, не дожидаясь, пока разгромленный противник опомнится и потребует реванша.       — Надо же. А мне показалось, в моей машине вам было вполне комфортно, — уголок его губ дрогнул в аристократичной полуулыбке.       Катя вспыхнула, чувствуя, как жар приливает к щекам. Парировать это было решительно невозможно. К счастью, Павел избавил ее от необходимости отвечать: его длинные пальцы привычным, изящным жестом опустили на доску черный камень. Игра началась. Но в этот раз что-то шло не так. Катя, чьи мысли весь день вращались вокруг поддельного отчета, подписей и лжи, играла рассеянно. А вот Жданов-старший, напротив, вел партию с безжалостной методичностью человека, привыкшего уничтожать конкурентов еще до завтрака. Щелчок. Черный камень отрезал ее белую группу от центра.       — Вы сегодня еще более агрессивны, — заметила Катя, пытаясь спасти положение на левом фланге. — Захватываете территорию так стремительно… Вы уверены, что ваши позиции реальны?       — Абсолютно, — спокойно отозвался Павел. Щелчок. Еще один черный камень сомкнул кольцо. — Я привык доверять своим активам.       — Зря, — вырвалось у Кати быстрее, чем она успела прикусить язык. Она посмотрела на доску, где ее камни были зажаты в тиски, и горькая ирония сегодняшнего утра накрыла ее с головой. — Иногда позиция только кажется надежной. Вы смотрите на доску — и видите красивую картинку. Думаете, что всё под контролем. Что… э-э… баланс сходится. А на самом деле эта группа давно мертва. Она просто создает видимость благополучия, чтобы дотянуть до конца проверки.       Павел замер с занесенной над доской рукой. Его глаза с интересом сузились.       — Баланс? Проверки? — он чуть склонил голову набок, изучая ее лицо. — Моя прекрасная незнакомка заговорила терминами из корпоративного аудита?       «Господи, Пушкарева, замолчи, пока он не попросил твой паспорт и трудовую книжку!» — взвыл внутренний голос. Но остановиться Катя уже не могла. Ей так хотелось сказать ему правду, хотя бы в виде метафоры. Она поставила белый камень, отчаянно пытаясь сымитировать наличие у ее группы «двух глаз» для выживания.       — В го, как и в жизни, очень легко пустить пыль в глаза, — произнесла она, глядя прямо в его темные зрачки. — Можно нарисовать великолепный… узор камней. Закрыть дыры. Сделать так, чтобы до поры до времени никто не заметил, что… материалы, из которых строится защита, никуда не годятся. Что они расползаются по швам при первом же давлении.       Павел тихо, глубоко рассмеялся. Этот звук завибрировал где-то у Кати под ребрами.       — Какая интересная аллегория, — он плавно, почти лениво опустил черный камень прямо в «жизненно важную» точку ее белой группы, убивая ее окончательно. — Но вы забываете одно правило, моя дорогая. Тот, кто сидит во главе доски, не смотрит на узоры. Он смотрит на суть.       Он подался вперед, опираясь локтями о стол. Близость его лица, запах его парфюма с нотками кедра и табака мгновенно сбили Кате дыхание.       — Вы думаете, я не увижу, когда мне попытаются подсунуть фальшивку? — его голос стал тише, приобретя те самые бархатные, опасные обертоны. — Если чья-то позиция трещит по швам, я позволяю им думать, что они меня обманули. Ровно до того момента, пока ловушка не захлопнется. Как сейчас.       Катя опустила глаза на доску. Ее огромная группа белых камней была полностью, безнадежно окружена. Он разгромил ее в пух и прах.       — Атари, — мягко произнес Павел.       Катя сглотнула вставший в горле ком. Ей показалось, что он сказал не «атари», а «совет акционеров окончен, Андрей, ты уволен». Она медленно подняла на него взгляд. В глазах Жданова-старшего не было ни гнева, ни корпоративной жесткости — только тот самый голодный мужской интерес, от которого под ее кофточкой начали предательски твердеть соски. Для него это была просто остроумная игра слов. Он и понятия не имел, что прямо сейчас, на этой деревянной доске, она пыталась исповедаться ему в преступлении против его же компании.       Они молча очистили гобан. Началась вторая партия. Катя играла черными, и право первого хода дало ей необходимую фору не только на доске, но и в собственных мыслях. Липкий, удушливый мандраж, колотивший ее всё утро на совете директоров, начал странным образом отступать. Каждый раз, когда Павел Олегович наклонялся над столом, чтобы сделать ход, до нее долетал едва уловимый запах его парфюма — строгий кедр, терпкий табак и что-то еще, глубокое, чистое, пахнущее горячим мужским телом. Этот запах действовал на нее как сыворотка правды и успокоительное одновременно. Она смотрела в его глаза, мерцающие в полумраке клуба, и понимала: здесь, за этим столом, нет всемогущего президента-основателя «Зималетто». И нет сутулой секретарши-невидимки. Здесь есть только мужчина и женщина. И поэтому она снова перехватила инициативу на доске.       Щелчок. Черный камень уверенно лег на пересечение линий, разрезая его территорию.       — Вам никогда не казалось, — негромко начала Катя, не отрывая взгляда от доски, — что самая уязвимая зона — это та, которую вы считаете своим самым надежным тылом?       Павел чуть вскинул брови. Его длинные пальцы задумчиво перекатывали белый гладкий камень.       — Смотря кому вы доверили охранять этот тыл, — его голос прозвучал низко, с бархатной хрипотцой. — Если выстроить правильную структуру, тыл не подведет.       — А если вы доверили его… кому-то из своих? — Катя подалась вперед, и шелк ее блузки тихо зашуршал. — Кому-то очень близкому. Тому, кто клялся, что всё под контролем. Вы смотрите на доску, видите свои камни и думаете: «Там всё в порядке. Я могу не проверять». А на самом деле этот близкий человек прямо сейчас отдает вашу территорию, чтобы спасти собственные амбиции.       Она поставила еще один черный камень, выстраивая жесткую стену. Сердце у нее колотилось где-то в горле. Внутренний голос в панике кричал: «Что ты несешь, Пушкарева?! Замолчи немедленно! Если он и правда устроит Андрею проверку и вскроет твой липовый отчет — ты пойдешь на дно вместе с ними!» Она сама не знала, зачем это делает. Но сегодняшний утренний совет лежал на ней свинцовой плитой. Ей было физически невыносимо от того, как легко, как доверчиво этот невероятный, проницательный мужчина принял ее поддельные цифры за чистую монету. Ей хотелось кричать: «Проверьте! Спуститесь на производство, посмотрите на эти ткани, не верьте нам!».       — Знаете, в чем главная ошибка любой стратегии? — Катя подняла на него глаза, полные лихорадочного блеска. — Мы думаем, что делегирование — это синоним безопасности. Но даже самым близким людям нужно доверять только при одном условии: если вы их проверяете. Досконально. Иначе однажды можно обнаружить, что ваша неприступная крепость держится на честном слове и...       Она осеклась, прикусив губу. Она чуть не сказала "липовых отчетах". Это был бы уже не намек, а удар в лоб. Но Павел Олегович воспринял ее слова совершенно иначе. Он плавно откинулся на спинку стула. В его проницательных глазах появилось выражение глубокого, снисходительного понимания. Он смотрел на нее не как обманутый акционер, а как умудренный жизнью мужчина, который только что разгадал душевную драму красивой женщины.       — Очаровательная аллегория неудачного романа, — мягко произнес он, опуская белый камень на доску. — Значит, кто-то пообещал вам выстроить каменную стену, а на деле построил карточный домик? И теперь вы пытаетесь нести ответственность за его промахи?       Катя моргнула.       — Что?.. Нет, я говорю о… о ресурсах. О доверии к…       — О доверии к мужчине, который оказался слабее, чем хотел казаться, — перебил ее Павел. Его тон стал почти отеческим, но с той неуловимой мужской хрипотцой, которая заставляла кровь гудеть в венах. Он подался вперед, сокращая между ними расстояние, и заглянул ей прямо в глаза. — Послушайте меня, моя прекрасная беглянка. Вы слишком молоды и слишком умны, чтобы пытаться залатать дыры в чужой несостоятельности.       Катя открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей и шанса.       — Я видел много таких историй, — уверенно продолжал Жданов-старший, делясь «мудростью», от которой Кате хотелось то ли рассмеяться, то ли заплакать. — Мужчина боится признаться в своем провале. Он начинает юлить, пускать пыль в глаза, придумывать оправдания. А женщина, по своей природе склонная к жертвенности, начинает его прикрывать. Тянет на себе этот груз. Выгорает.       Он многозначительно сделал ход, мягко отсекая один из ее камней.       — Не берите на себя чужую вину. Если человек, которому вы доверились, не способен удержать свои позиции — не нужно спасать его группу камней. Нужно просто оставить его позади и двигаться дальше. Поверьте моему опыту: тот, кто однажды обманул ваше доверие ради собственных амбиций, сделает это снова.       Катя сидела, замерев, и смотрела на его породистое, абсолютно уверенное в своей правоте лицо. Он раскусил всё. Но при этом не понял абсолютно ничего. Он сидел перед ней — великий стратег, человек, который мог раздавить конкурентов одним звонком, — и всерьез думал, что она жалуется ему на какого-то инфантильного бойфренда, который взял кредит на ее имя. Она мысленно застонала.       «Господи, — пронеслось в ее голове. — Я говорю ему прямым текстом: ваш сын пустил компанию по миру, а я нарисовала вам фальшивый баланс! А он читает мне лекцию о токсичных отношениях». Она медленно выдохнула, опустила глаза в пол и покорно, с тихой грустью кивнула.       — Да… Вы, наверное, правы, — пробормотала она, ставя очередной черный камень на доску. — Спасибо вам за совет.       Внутри нее истерически хохотала пушкаревская субличность. Как бы высоко они ни летали, какими бы империями ни управляли, все эти роскошные, успешные, самоуверенные мужчины были абсолютно одинаковыми. Они всегда слышали только то, что хотели слышать, и были свято убеждены, что лучше любой женщины знают, о чем именно она сейчас говорит.       Катя потянулась к чаше за очередным черным камнем, чтобы закрепить свой успех на доске, но дотянуться не успела. Длинные, теплые пальцы Павла мягко, но непреклонно перехватили ее руку в воздухе. Он не стал тянуть ее к себе грубо — просто плавно, не сводя с нее глаз, поднес ее ладонь к своему лицу и прижался губами к внутренней стороне ее запястья. Туда, где сейчас бешено, заполошно бился пульс.       — Я думал о вас всю эту неделю, — произнес он низко, прямо в ее кожу. От вибрации его бархатного голоса у Кати по позвоночнику пробежала стайка мурашек размером со слонов. — Думал о своей ведьме. И знаете, что в этом самое невыносимое? - Он чуть отстранился, скользнув взглядом по ее губам. — Я ведь до сих пор даже не знаю вашего имени.       — Какая трагедия, — протянула она с притворным сочувствием. — Боюсь, вам придется смириться с этой суровой реальностью. Не всё же вам в этой жизни получать на блюдечке с голубой каемочкой, господин… — она сделала изящную паузу. — Инкогнито. Должно же в вашем безупречно контролируемом мире оставаться хоть одно белое пятно.       Павел тихо, искренне рассмеялся. Этот смех — глубокий, грудной — ударил Кате прямо в солнечное сплетение. В глазах Жданова-старшего снова вспыхнул азарт хищника, которому наконец-то бросили по-настоящему интересную кость. Он заводился. Катя видела это по тому, как тяжело дрогнули желваки на его лице, как хищно сузились зрачки. И, что самое волнующее, он прекрасно видел, что с ней происходит то же самое. Воздух между ними снова сгустился, заискрил, наполнился тем густым, тяжелым электричеством, от которого концентрироваться на деревянной доске стало почти физически больно.       По логике вещей, уважающей себя (и до ужаса напуганной утренним советом) девушке следовало бы вырвать руку. Но Катя испытывала сейчас такой пьянящий, хулиганский восторг от собственной смелости, что не стала отнимать ладонь. Не разрывая зрительного контакта, она свободной левой рукой нащупала в чаше черный камень. Зажав его между указательным и средним пальцами, она с провокационным, сухим щелчком опустила его на доску, изящно перекрывая ему кислород на правом фланге. А той рукой, которую он всё еще удерживал около своих губ, она медленно разжала пальцы и невесомо, самыми кончиками, провела по его жесткой щеке и острой линии скулы.       — Ваш ход, — тихо сказала она, с наслаждением наблюдая, как от этой простой ласки у великого и ужасного президента-основателя на секунду сбивается дыхание.       — Вы играете без правил, — хрипло отозвался Павел.       Он даже не посмотрел на гобан. Его пальцы наощупь, вслепую выудили из чаши белый камень и опустили его на дерево — кажется, совершенно мимо цели, отдавая ей еще один кусок территории. Сейчас его волновала только ее рука на его лице.       — Я просто использую все доступные мне активы, — парировала Катя, еле сдерживая торжествующую улыбку. — Разве не этому вы меня только что учили, обещая, что слабые стратегии рассыпаются под давлением? Посмотрим, как долго продержится ваша.       — Она не продержится и минуты, — выдохнул Павел, не отрывая взгляда от ее глаз. Его губы едва заметно коснулись ее ладони, обжигая кожу горячим дыханием. — Не рядом с такой женщиной.       В этот момент в голове у Кати окончательно замкнуло все предохранители. Остатки пушкаревского стыда, страха перед разоблачением, корпоративной этики — всё это испарилось, сгорело дотла в густом, дурманящем тумане, который заволакивал ее сознание рядом с этим мужчиной. Ей стало невыносимо жарко. Она медленно, дразняще провела большим пальцем по его нижней губе.       — И что же вы сделаете, господин стратег? — Катя лукаво прищурилась, свободной левой рукой нащупывая в чаше следующий черный камень. — Что вы сделаете после того, как с треском профукаете мне и эту партию?       Щелк. Камень с вызывающей небрежностью опустился на доску, отрезая ему еще один путь к отступлению. Слово «профукаете», такое неуместное, такое хулиганское для этого пафосного клуба, заставило Павла рассмеяться. Это был игривый, вибрирующий смех человека, который сдается на милость победителя и получает от этого колоссальное удовольствие. Он нехотя отпустил ее руку, но только для того, чтобы взять из своей деревянной чаши гладкий белый кругляш. Его голодный взгляд скользнул по линии ее шеи, спускаясь к тонким ключицам.       — Я хотел бы… — его голос упал на октаву ниже. Щелк. Белый камень встал на доску совершенно вслепую. — Снова взвалить вас на свое плечо. И вынести отсюда.       Катя судорожно вздохнула, чувствуя, как от одного этого воспоминания по низу живота разливается сладкая, тяжелая пульсация. Она взяла свой камень, повертела его в пальцах, стараясь унять дрожь, и подалась вперед.       — Звучит интригующе, — промурлыкала она. Щелк. — Продолжайте.       Павел тоже наклонился ближе над столом. Теперь их лица разделяло всего несколько сантиметров. Аромат его кедрового парфюма смешался с запахом ее духов, создавая в воздухе взрывоопасную смесь.       — Прошлый раз был… потрясающим. Феноменальным, — признался он с той прямолинейной мужской честностью, от которой у Кати подкосились бы ноги, если бы она стояла. Щелк. Очередной ход был абсолютно бессмысленным с точки зрения го, но сейчас они играли в совершенно другую игру. — Но на этот раз мне бы очень хотелось увезти вас туда, где не придется отбивать лопатки о жесткую спинку переднего сиденья.       Щеки Кати вспыхнули ярким румянцем, но она даже не подумала отвести взгляд.       — Значит, вам не по вкусу экстрим? — она прикусила губу, бросая камень на доску легким щелчком. — А мне казалось, теснота придавала ситуации… определенную остроту. Вы так не считаете?       Желваки на скулах Павла дрогнули. Он сцепил пальцы в замок, опираясь предплечьями о край стола. Великий и ужасный Павел Жданов, человек с железобетонной выдержкой, сейчас дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон.       — О, теснота мне очень понравилась, — бархатным, вкрадчивым шепотом ответил он, гипнотизируя ее взглядом. Щелк. — Но сегодня я не хочу спешить. Я хочу, чтобы у нас было много места. Ровная, мягкая поверхность. Или твердая. Не важно. Чтобы я мог растянуть вас на ней… и не ограничивать себя в амплитуде движений...       От того, как он это сказал, у Кати перехватило дыхание. Изящный черный камень, который она только что взяла из чаши, выскользнул из ее ослабевших пальцев и со стуком покатился по деревянному гобану, разрушая выстроенные ряды. Катя даже не посмотрела на доску.       — Кажется, — прошептала она пересохшими губами, — моя партия только что рассыпалась.       — Какое совпадение, — хрипло отозвался Павел, резко поднимаясь со стула. — Моя стратегия рухнула еще пятнадцать минут назад.       Мужчина выполнил свое обещание незамедлительно. Не тратя времени на долгие сборы и не дав Кате даже толком подняться, он шагнул к ней. Уже знакомое, властное движение — и он снова одним сильным рывком закинул ее на свое широкое плечо. Она тихо ахнула, привычно вцепившись пальцами в ткань его пиджака на спине. Кровь бросилась ей в голову, а в животе сладко заныло — ее тело мгновенно вспомнило эту бесцеремонную демонстрацию силы и отозвалось жаркой волной предвкушения. Жданов-старший понес ее к выходу из клуба уверенно и невозмутимо, словно превращая этот возмутительный жест в их личную, дерзкую традицию, и всё так же не обращая ни малейшего внимания на удивленные взгляды редких посетителей.       Спустя пару минут он уже бережно, но твердо усаживал ее на переднее сиденье, а сам, обогнув капот, сел за руль. Хлопнули тяжелые двери, отрезая их от шума ночной Москвы. Двигатель зарычал, и машина плавно, но стремительно сорвалась с места — только на этот раз курс был взят на отель. В салоне стоял полумрак, разрываемый лишь скользящими бликами уличных фонарей. Эти вспышки света выхватывали из темноты резкий профиль Павла, его плотно сжатые губы и руки, уверенно лежащие на руле. Катя откинулась на спинку сиденья, чувствуя себя невероятно дерзкой. Ткань ее юбки зашуршала, обнажая колено.       — Вы всегда так радикально меняете локацию, когда начинаете проигрывать? — улыбнулась она.       Павел усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли корпоративной сдержанности — только предвкушение.       — Я меняю локацию, когда масштаб инвестиций требует расширения территории, — низко ответил он, бросив на ее открытое колено быстрый, потемневший взгляд. — Мой номер в отеле полностью удовлетворит наши запросы касательно пространства. Там есть кровать размером с аэродром. Вам понравится.       — Звучит как макроэкономическая экспансия, — Катя лукаво прищурилась, скользя пальцем по кожаному подлокотнику, разделяющему их кресла. — Но вы делаете ставку на экстенсивный рост — просто увеличиваете площадь актива. Забываете, господин стратег, что без интенсивного подхода быстро наступает стагнация. Вам придется очень постараться, чтобы обеспечить... максимальную рентабельность на каждом сантиметре этой гигантской территории.       В машине повисла секундная пауза. Павел медленно повернул к ней голову. Густые брови поползли вверх, а во взгляде глубоко посаженных глаз смешались откровенное мужское желание и неподдельное удивление.       — Надо же, — протянул он с бархатной хрипотцой. — Ночная ведьма, которая оперирует терминами из макроэкономики? Какая… взрывоопасная комбинация.       Катю словно окатило ледяной водой. «Дура! Пушкарева, какая же ты дура! — взвыл в панике ее внутренний голос. — Еще бы формулу расчета рентабельности ему на лобовом стекле помадой написала! Закрой рот про экономику, от греха подальше. Иначе его следующей мыслью будет: "Странно, вы используете тот же словарный запас и те же речевые обороты, что и одна знакомая мне летучая мышь, которая живет в кладовке у моего сына"». Нужно было срочно спасать положение. Переводить стрелки. Катя томно вздохнула, потянулась через консоль и почти невесомо провела ноготком по напряженной жиле на его шее, прямо над воротником рубашки.       — Знаете что... Если вы попытаетесь меня проанализировать еще хоть раз… я открою эту дверь и выйду из машины на полном ходу. Терпеть не могу, когда мужчины включают мозг там, где должны работать совершенно другие органы.       Павел шумно втянул воздух. Ее угроза подействовала на него не как стоп-сигнал, а как ведро бензина, выплеснутое в костер.       — Выйти на полном ходу я вам не позволю. Двери заблокированы, — его голос упал до опасного, рокочущего шепота. Он убрал правую руку с руля и тяжело, горячо опустил ее прямо на обнаженное колено Кати, заставив ее судорожно выдохнуть. Широкая ладонь медленно, дразняще скользнула чуть выше по шелку. — А что касается других органов… обещаю, как только мы доберемся до отеля, мой мозг будет отключен первым.       Катя невольно подалась навстречу его руке, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, сладкий узел.       — Ловлю на слове, — выдохнула она, накрывая его ладонь своей и сплетая их пальцы. — Посмотрим, так ли вы хороши на большой территории, как пытаетесь казаться.       Павел только хрипло рассмеялся в ответ, сильнее вдавливая педаль газа в пол. Темный автомобиль несся по ночным улицам, увозя их туда, где не было ни фальшивых отчетов, ни советов директоров, ни невидимых секретарш — только двое людей, доводящих друг друга до восхитительного, искрящегося безумия.       Тяжелая дверь люкса едва успела щелкнуть замком, отрезая их от внешнего мира, как Павел властно перехватил Катю. Он не стал опускать ее на пол. Не включая свет, ориентируясь лишь по серебристым полосам лунного света, падающим из панорамного окна, он понес ее через просторный холл.       Катя судорожно вцепилась в его плечи. Под тканью пиджака перекатывались литые, напряженные мышцы. Дыхание Павла обжигало ее шею. Он опустил ее на широкую постель и мгновенно оказался сверху — тяжелый, горячий, подавляющий. Его вес вжал Катю в матрас, выбивая из легких кислород. Никаких долгих, бережных прелюдий — они сгорели дотла еще в машине. Его длинные, привыкшие властвовать пальцы скользнули по ткани. Ее одежда полетела в стороны с молниеносной скоростью.       — Я всю неделю с ума сходил, — хрипло выдохнул он прямо в ее приоткрытые губы.       Его поцелуй был жестким, собственническим, со вкусом терпкого табака и чистой, мужской жажды. Язык бескомпромиссно ворвался в ее рот, требуя и подчиняя, пока руки расправлялись с последними преградами из тонкого кружева. Катя выгнулась дугой, когда его широкая горячая ладонь накрыла ее обнаженную грудь. Большой палец с нажимом прошелся по затвердевшему соску, посылая по нервным окончаниям обжигающие разряды тока.       Павел одним хищным, нетерпеливым движением стянул с себя рубашку, отбрасывая ее в темноту. В бледном свете его породистый профиль и рельефная грудь казались высеченными из камня, но этот камень пылал. Его длинные пальцы уверенно потянулись к ремню. Металлическая пряжка тихо щёлкнула, ремень скользнул из петель с лёгким, почти угрожающим шорохом кожи. Он расстегнул брюки медленно, наслаждаясь тем, как Катя следит за каждым его движением, не отрывая взгляда. Ткань сползла вниз по бёдрам, открывая мощные, тренированные ноги. Он развел ее бедра своими коленями. Катя мелко задрожала, чувствуя его обжигающую твердость, его абсолютную готовность. Он не стал медлить. Глухой стон сорвался с ее губ, когда Павел толкнулся вперед, входя в нее сразу, до конца. От этой пульсирующей, невыносимо сладкой полноты перед глазами Кати вспыхнули искры.       Павел замер на секунду над ней. Его челюсти сжались так, что на острых скулах тяжело заходили желваки — он отчаянно пытался совладать с собственной выдержкой, чувствуя, как обжигающе влажно и тесно она его обхватывает.       А затем он начал двигаться. Его ритм был жадным, стирающим все границы реальности. Каждый глубокий, тяжёлый толчок вбивал её глубже в подушки, заставляя матрас прогибаться под ними, а Катю — выгибаться дугой и стонать уже в голос, хрипло, без стыда. Она судорожно вцепилась ногтями в его напряжённую спину, чувствуя, как под горячей, влажной кожей перекатываются стальные мышцы. Павел наклонился ниже, и его губы обрушились на неё — открытые, влажные, голодные. Он целовал её шею, ключицы, ложбинку между грудей, оставляя за собой следы жара и лёгкие, сладкие укусы, от которых по коже разбегались мурашки. Каждый поцелуй был как клеймо: обжигающий, собственнический, заставляющий её тело дрожать и сжиматься вокруг него ещё теснее. Его движения стали рваными, почти отчаянными.       — Я не продержусь долго… — выдохнул он хрипло, почти с болью. — Не могу… ты слишком…       — И не надо, — выдохнула Катя ему в губы, обхватывая его ногами ещё крепче. — Не сдерживайся...       Её слова стали для него последней каплей. Его грудь тяжело вздымалась, а из горла вырвался низкий, прерывистый стон — почти беззвучный, но такой глубокий, что Катя почувствовала его вибрацию у себя на коже. Мышцы на его спине и бёдрах напряглись до каменной твёрдости, и в следующую секунду его начало сотрясать. Горячая, густая волна семени хлынула в неё мощными, долгими толчками — глубоко, щедро, заполняя каждую клеточку внутри. Он кончал долго, неистово, сжимая её бёдра сильными пальцами так, что на нежной коже наверняка останутся тёмные следы — сладкие, собственнические метки.       Но Павел не дал ей даже перевести дыхание. Прийдя в себя, он резко подхватил Катю на руки — сильные, не знающие усталости. Она только ахнула, когда он встал с кровати и понёс её через номер. Лунный свет скользил по их обнажённым телам. Он опустил её на холодную мраморную поверхность кухонной стойки — прямо посреди просторной кухни люкса. Холод камня обжёг разгорячённую кожу, но это только усилило остроту ощущений.       Павел опустился перед ней на колени — высокий, могучий мужчина на коленях у её ног. Его глаза горели тёмным, почти хищным огнём. Он не стал целовать её сразу. Не стал касаться губами. Просто развёл её бёдра шире, наклонился и… коснулся только кончиком языка.       Быстро. Очень быстро. Лёгкими, почти вибрирующими движениями — как крыло бабочки, только горячее, влажное, неумолимое. Катя судорожно вцепилась пальцами в край стойки.       "Господи, я сейчас умру."       Язык его был точным, как лазер. Он не облизывал, не кружил широко — только самый кончик, только самая чувствительная точка, только бешеная, безжалостная скорость. Каждый удар был коротким, острым, электрическим. Каждое влажное, горячее прикосновение посылало разряды прямо в позвоночник, в самые кончики пальцев ног. Она дрожала всем телом. Голова запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике. Ноги сами собой попытались сомкнуться, но Павел железной хваткой держал её бёдра разведёнными, не давая ни на миллиметр сдвинуться. Он не останавливался ни на секунду. Только кончик языка — быстро-быстро-быстро — и иногда лёгкое, почти невесомое дуновение горячего дыхания, от которого тело пылало ещё сильнее.       — О боже… — вырвалось у неё хрипло, почти рыдая.       Она уже не контролировала своё тело. Бёдра дрожали, живот сводило сладкой судорогой, внутри всё сжималось и разжималось в такт его безумному ритму. Сок стекал по мрамору, по его подбородку, но он даже не думал вытираться. Только работал языком — точно, яростно, без единой паузы. Пушкарева чувствовала, как приближается оргазм — не обычный, а тот, от которого можно потерять сознание. Он накатывал тяжёлой, раскалённой волной, ломая все барьеры. Колени тряслись, пальцы ног скрючились, дыхание превратилось в короткие, отчаянные всхлипы.       — Я… я не выдержу… — простонала она, уже почти плача от переизбытка ощущений.       А Павел только ускорил движение, превратив его в сплошную вибрирующую точку удовольствия.       И Катя взорвалась.       Мир исчез. Осталось только ослепительное, белое, пульсирующее блаженство. Она закричала — громко, хрипло, без стыда — и кончила так сильно, что тело выгнулось дугой, а из глаз брызнули слёзы. Волна за волной прокатывалась по ней, заставляя сжиматься вокруг пустоты, биться в его руках, как в агонии самого сладкого вида. Павел не останавливался даже тогда, когда она уже начала затихать. Он продолжал, но мягче, и всё так же точно — выжимая из неё последние, дрожащие судороги, пока Катя не обмякла на стойке, тяжело дыша и чувствуя, как по щекам текут слёзы чистейшего, животного восторга.       Только тогда он поднялся, обхватил её лицо ладонями и поцеловал — медленно, глубоко, давая ей попробовать себя на его губах.       — Мы только начали, ведьма, — прошептал он ей в губы.       Его голос был низким, почти звериным. Катя ещё не успела прийти в себя после ослепительного оргазма, как почувствовала, что он снова твёрдый, горячий и тяжёлый. Он развернул её к себе спиной одним уверенным движением, словно она была невесомой. Холодный мрамор стойки обжёг её ладони. Павел запрокинул её правую ногу, согнув в колене, и поставил ступню на край стойки. Катя теперь стояла на одной ноге, полностью открытая для него. Он прижался грудью к её спине, горячий, влажный от пота, крепко придерживая ее, и одним долгим, медленным толчком вошёл сзади — до самого конца. Он был такой толстый, такой длинный, что она почувствовала его буквально в животе. Смазки было столько, что он скользил в ней легко, почти бесшумно. Павел вышел почти полностью, оставив лишь головку внутри, и снова вернулся — медленно, на всю длину, растягивая её до предела. Амплитуда была огромной. Каждый выход заставлял её тело сжиматься в тоске, каждый вход — заполнял до дрожи в коленях.       — Боже… — выдохнула она, уже не узнавая свой голос.       Горячие капли пота скатывались по его груди на её спину. Катя тоже была вся мокрая — волосы прилипли к шее, кожа блестела. Голова кружилась в сладком, полупьяном дурмане. Она выгнулась назад, затылок тяжело упал ему на плечо. Тело обмякло. Ноги дрожали, едва держали вес. Если бы не его рука, крепко обхватившая её за талию, она бы просто сползла на пол. Павел держал её. Одна сильная ладонь лежала на её мокром животе, прижимая к себе, вторая медленно, почти лениво скользнула вниз. Пальцы нашли её набухший, чувствительный клитор и начали едва заметные, круговые движения — мягко, но точно. Не быстро. Не резко. Просто постоянное, тягучее давление, которое заставляло её внутри сжиматься вокруг него каждый раз, когда он входил до упора.       — Вот так… — прошептал он ей в ухо, голос хриплый, прерывистый.       Катя закрыла глаза. Мир сузился до ощущения его тела за спиной, до медленного, глубокого ритма, до его пальцев. Каждый толчок был долгим, растянутым — он выходил почти полностью, давая ей почувствовать пустоту, и возвращался обратно, заполняя её до самого дна. Смазка стекала по внутренней стороне её бедра, капала на мрамор. Воздух в кухне стал густым, тяжёлым. Она совсем обмякла в его руках. Голова запрокинута, губы приоткрыты, дыхание — короткие, прерывистые всхлипы. Павел наклонился и прикусил её плечо — не больно, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала его зубы. Его движения оставались такими же размеренными, глубокими, почти мучительно медленными. Он наслаждался каждым миллиметром. Наслаждался тем, как она дрожит, как течёт и полностью отдаётся.       — Не торопись… — выдохнула Катя едва слышно. — Я… я твоя…       Павел тихо, гортанно рассмеялся ей в шею и усилил давление пальцев — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы внутри неё снова начала собираться новая, тяжёлая волна.       — Знаю, ведьма, — прошептал он. — Знаю…       И продолжил двигаться — медленно, глубоко, безжалостно нежно, удерживая её на грани, где уже не было ни мыслей, ни стыда, ни прошлого — только его тело, его руки и это бесконечное, жаркое скольжение внутри неё. Его пальцы уже не просто давили — они танцевали. Лёгкое, почти невесомое давление, к которому её тело только-только привыкло, вдруг стало ритмом. Катя почувствовала, как чувствительная точка набухла ещё сильнее, стала твёрдой, пульсирующей, и каждое касание теперь отзывалось уже не дрожью, а тяжёлой, сладкой судорогой глубоко внутри.       Она была готова. И он тоже.       Павел резко ускорил темп. Та же огромная амплитуда — выход почти полностью, до самой головки, и мощный, тяжёлый возврат до упора — но теперь толчки стали жёстче, резче, почти болезненными. Каждый вход бил в самую глубину, заставляя её тело вздрагивать. Смазки было так много, что при каждом выходе она слышала влажное, непристойное чавканье, а при входе — громкий, сочный шлепок его бёдер о её ягодицы. Пальцы на клиторе тоже сорвались с цепи. Теперь они двигались быстро, безжалостно, круговыми, короткими движениями — точно по самой вершине, не давая ей ни секунды передышки. Катя затряслась. Ноги перестали держать. Она повисла на его руке, как на последней опоре.       Новая волна накрыла её мгновенно и с такой силой, что мир взорвался. Оргазм был мощным, долгим, тяжёлым — со сладкой оттяжкой, когда тело сначала сжимается до боли, а потом разжимается огромными, судорожными толчками. Она закричала — громко, без стыда, почти рыдая — и кончила так яростно, что внутри всё сжалось вокруг него тугим, горячим кольцом, пульсируя снова и снова, выжимая из неё последние капли разума.       Павел держал весь её вес на руках. Одна ладонь намертво сжимала талию, вторая продолжала яростно работать на клиторе, не давая ей опуститься. Он чувствовал каждое её сокращение — сильное, ритмичное, неумолимое. Это было слишком. Слишком тесно. Слишком мокро.       Он вбился в неё в последний раз — глубоко, до самого конца — и излился. Горячая, густая струя ударила внутри с такой силой, что Катя почувствовала каждую пульсацию. Павел рыкнул ей в шею, низко, животно, и кончил долго, тяжело, заполняя её до краёв, пока его семя не начало вытекать наружу вместе с её соками, стекая по мрамору стойки. Они замерли. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и дрожь в ногах. Павел всё ещё держал её на весу, прижимая к себе мокрой, горячей грудью. Его губы коснулись её затылка — уже не жадно, а почти нежно.       — Ты… — выдохнул он хрипло, — ты меня убиваешь, ведьма.       Катя только слабо улыбнулась, обмякнув в его руках. Тело всё ещё подрагивало мелкой, сладкой дрожью. Тяжелую, пропитанную запахами секса и пота тишину кухни вдруг нарушил тихий звук. Катя, всё ещё обмякшая в его руках, уткнувшись затылком ему в плечо, вдруг мелко задрожала. Павел напрягся, подумав, что она плачет от переизбытка эмоций, но в следующую секунду понял: она смеется. Это был тихий, грудной, абсолютно счастливый смех обессиленной женщины.       Она с трудом повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо. Ее глаза блестели в полумраке, губы припухли от поцелуев, а на щеках играл влажный румянец.       — Господин инкогнито, — выдохнула она сквозь смех, едва ворочая языком. — Признайтесь честно… вы просто хотите, чтобы у меня физически не осталось сил от вас убежать? Это такой тактический прием?       Павел ответил ей таким же низким, рокочущим смехом, который приятной вибрацией отдался в ее спине. Он нехотя, мучительно медленно выскользнул из нее. Катя тихонько охнула от ощущения внезапной пустоты, и ее колени окончательно подогнулись. Если бы Павел не перехватил ее поперек живота, она бы точно сползла на пол.       — Абсолютно верный анализ, — мурлыкнул он ей на ухо, разворачивая Катю к себе лицом. Он прислонил ее спиной к прохладной стойке, чтобы она могла хоть как-то держаться на ногах. — Самая надежная стратегия удержания ценного актива — полная парализация его ходовой части.       — Моя ходовая часть официально уничтожена, — фыркнула Катя, упираясь ладонями в его мокрую, широкую грудь. — Я даже до двери не дойду. А до рассвета осталось не так уж много времени.       — Сегодня ночью я отменяю рассвет, — Павел улыбнулся, и в этой улыбке было столько неожиданного, обезоруживающего тепла, что у Кати снова сладко екнуло сердце. Великий и ужасный Павел Жданов сейчас выглядел как мальчишка, который провернул грандиозную шалость и остался безнаказанным.       Он наклонился и потерся кончиком носа о ее нос — жест настолько интимный и нежный, что он контрастировал с тем первобытным безумием, которое они творили всего минуту назад.       — Раз транспортная система выведена из строя, придется перейти на ручное управление, — заявил он.       И Павел снова легко подхватил ее на руки. Катя пискнула, машинально обхватив его за шею, и уткнулась носом в изгиб его ключицы, вдыхая смешанный аромат кедрового парфюма и горячей мужской кожи.       — Куда мы? — пробормотала она, прикрывая глаза.       — Смывать следы нашего тактического столкновения.       Просторная ванная комната встретила их мягким светом встроенных ламп и теплым паром. Павел поставил Катю на ноги в огромной душевой кабине, выложенной темным камнем, и включил воду. Тугие, горячие струи воды ударили сверху, мгновенно согревая остывающую кожу, смывая пот и липкие, сладкие соки. Катя блаженно закрыла глаза, подставляя лицо под воду. Павел стоял напротив, любуясь тем, как вода струится по ее плечам, омывает тяжелую, красивую грудь, сбегает по плавному изгибу талии.       — Бедная кухонная столешница, — хихикнула Катя, открывая глаза и откидывая мокрые волосы назад.       — Я куплю им новую, — невозмутимо отозвался Павел.       Он взял с полочки гель для душа с терпким ароматом сандала и бергамота, выдавил немного на ладони и шагнул к ней вплотную. Его большие, сильные руки легли на ее плечи, растирая густую, ароматную пену. Движения Павла были медленными, массирующими — он бережно разминал уставшие мышцы ее спины, спускался по позвоночнику к пояснице, оглаживал крутые бедра. Каждая клеточка ее тела отзывалась на эту заботу благодарной дрожью.       — Моя очередь, — тихо сказала Катя.       Она забрала пену с его рук и скользнула ладонями по его широкой груди. Вести мокрыми руками по этому рельефному, жесткому телу было отдельным видом удовольствия. Она очерчивала кубики пресса, гладила мощные плечи, чувствуя, как Павел под ее руками тяжело, глубоко дышит, прикрыв глаза. Под теплыми струями воды, в этом облаке сандалового пара, не было ни страха, ни субординации. Только двое уставших, но абсолютно счастливых людей, которые никак не могли надышаться друг другом.       Павел перехватил ее ладонь, скользящую по его животу, поднес к губам и поцеловал мокрые пальцы.       — Ты одним своим прикосновением смываешь с меня всю усталость, — пробормотал он, притягивая ее к себе вплотную. Мокрое, скользкое тело прижалось к мокрому телу.       Катя обняла его за талию, положив подбородок ему на грудь, и лукаво улыбнулась.       — Значит, мы переходим от настольных стратегий к оздоровительным процедурам?       — Мы переходим в кровать, — безапелляционно заявил Жданов-старший, выключая воду. — Пока я прямо здесь не доказал тебе, что моя выносливость сильно недооценена.       Огромная кровать с прохладным, хрустящим бельем показалась Кате настоящим раем. Едва её голова коснулась подушки, тело предательски обмякло, наливаясь тяжелым свинцом усталости. Павел лёг рядом, привычным, собственническим жестом притянул её к себе, укрывая одеялом, зарылся лицом в её влажные волосы и глубоко, удовлетворенно выдохнул. Катя закрыла глаза.       Ей безумно хотелось остаться. Хотелось провалиться в этот глубокий, спокойный сон, чувствуя спиной жар его большого тела, а утром проснуться от его поцелуев. Но реальность безжалостно стучала в висках пульсом: утро, работа, офис. Она просто не могла себе этого позволить.       Пришлось лежать неподвижно, стараясь даже дышать через раз, и вслушиваться. Ждать пришлось недолго — вымотанный этой сумасшедшей ночью, Павел уснул довольно быстро. Его грудь начала вздыматься ровно и тяжело, а хватка на её талии чуть ослабла.       Катя закусила губу и осторожно, по миллиметру, начала высвобождаться из его рук. Каждое движение казалось ей оглушительно громким. Когда она наконец спустила ноги на пушистый ковер, сердце колотилось где-то в горле. Она действовала быстро и бесшумно, как воровка. Одевалась в полутьме, путаясь в ткани, не решаясь включить даже настенное бра. Натягивая белье и одежду, Катя бросила последний взгляд на кровать. В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь щель в тяжелых шторах, Павел казался неожиданно умиротворенным. Расслабленные мощные плечи, ровное, глубокое дыхание. Никакой брони, никакой властной ауры. Просто мужчина, который выжал из нее все соки и отдал взамен столько же.       «Прости, господин инкогнито», — мысленно сказала она.       И на цыпочках выскользнула из номера, и только когда тяжелая дверь с тихим щелчком закрылась за ее спиной, позволила себе нормально выдохнуть. В такси было зябко. Катя забралась на заднее сиденье, натянула свитер на замерзшие пальцы и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на проносящиеся мимо пустые, залитые желтым светом улицы предрассветной Москвы.       Тело сладко гудело. Каждое движение, каждая кочка на дороге отзывались легкой, тянущей болью в уставших мышцах и горячим пульсом внизу живота. На коже, несмотря на душ, казалось, намертво отпечатался запах сандала, бергамота и его жесткой, горячей кожи.       «Господи, во что я вообще вляпалась?» — мысль билась в висках в такт шуршанию шин по асфальту. Одно дело — позволить себе безумный, крышесносный секс с притягательным мужчиной, с которым ты только что играла в го. Отдаться инстинктам, забыть обо всем в салоне его машины, а потом и в дорогом номере. И совсем, абсолютно другое дело — осознавать, что этот мужчина — Павел Жданов. Основатель компании. Человек, от одного имени которого у многих в офисе начинают дрожать колени.       А она — просто рядовая сотрудница. Которая несколько минут назад стонала под ним на мраморной столешнице так громко, что мог услышать весь этаж, и царапала ему спину, умоляя не останавливаться. Пушкарева прикрыла глаза, обхватывая себя руками за плечи, словно пытаясь удержать остатки его тепла.       К счастью, паника начала понемногу отступать, уступая место холодной логике. Жданов-старший появлялся в «Зималетто» нечасто. Он давно передал бразды правления Андрею и заглядывал в компанию разве что на советы директоров или когда нужно было устроить разнос за просевшие показатели. Вероятность столкнуться с ним в коридоре была ничтожно мала.       А даже если это и случится… Катя криво, нервно усмехнулась, глядя на свое смутное отражение в стекле такси. Разве он узнает её? Для Павла Олеговича она сегодня была таинственной незнакомкой, дерзким соперником по игре в го, страстной женщиной с растрепанными волосами, которая горела в его руках и не стеснялась своих желаний. А в офисе…       В офисе она — просто Катя Пушкарева. Девушка-невидимка в мешковатых, колючих свитерах, нелепых длинных юбках и очках в толстой оправе. Ее ежедневная глухая броня из уродливых вещей делала ее абсолютно неузнаваемой без всяких дополнительных усилий. Для таких акул бизнеса, как Жданов, рядовые сотрудницы с такой внешностью просто сливаются с цветом обоев. Он посмотрит сквозь нее, не задержав взгляда ни на секунду, и пойдет дальше, решая свои глобальные вопросы. Их миры пересеклись на пару безумных ночей из-за нелепой случайности, и завтра всё вернется на круги своя.       Эта мысль должна была принести только огромное, отрезвляющее облегчение. И она принесла. Но где-то очень глубоко внутри, под ребрами, почему-то предательски кольнуло тонкой, совершенно нерациональной и чисто женской обидой.       Такси свернуло в ее спальный район, когда небо над Москвой начало едва заметно сереть. Впереди был тяжелый рабочий день. И ей нужно было успеть хотя бы принять душ, выпить ведро кофе и снова надеть свою броню.