дьявол носит свитер в катышках

      За окном стояло раннее молочно-туманное утро. Не дождливое, но белесое, тусклое, типично лондонское. В номере было полутемно и очень тихо. Пушкарева открыла глаза в чужой постели, в чужом номере, и первые несколько минут ей понадобилось просто тихо лежать, глядя в потолок, чтобы осознать и переварить: это не сон, это уже её жизнь.       Рядом ровно и глубоко дышал Павел Жданов. Его тяжелая, теплая, по-хозяйски расслабленная во сне рука лежала поперек её живота, ладонь как раз накрывала ребра под левой грудью, и Катя чувствовала, как под этой ладонью бьется её собственное сердце. Лицом он уткнулся ей в волосы где-то за ухом, и его дыхание медленно и ровно шевелило ей прядь у виска.       Кровать была огромная, одеяло - тяжелое и плотное, и под ним было так тепло и хорошо, что не верилось: это всё ещё та же ночь, в которой они едва не сожгли друг друга. Сейчас оба были просто теплыми ото сна. Она не помнила, когда последний раз ей было настолько уютно и настолько не хотелось вылезать из-под одеяла.       Осторожно, миллиметр за миллиметром, она повернулась к нему лицом. Павел не проснулся, только чуть поморщился во сне и глубже вдохнул. Катя смотрела на него с расстояния в ладонь: на короткую щетину с проседью, на морщинку между бровей, которая даже во сне не разглаживалась до конца, на подрагивающие веки. Где-то там, под ними, ему что-то снилось. Она аккуратно, едва касаясь, поцеловала его в щеку. Потом в лоб, прямо в упрямую морщинку.       Павел во сне улыбнулся. Не открывая глаз, не просыпаясь притянул её к себе ещё крепче, уткнулся в нее и снова ровно задышал. Теперь его нос упирался ей в ключицу, его рука тяжело лежала у неё на спине, нога во сне закинулась на нее поперек, и из этой позиции выскальзывать было уже совсем тяжело.       «Ладно, — подумала она, закрывая глаза. — Ещё пять минут».       Пять минут растянулись, кажется, минут на двадцать. Где-то на грани между сном и явью она поняла: если сейчас же не встанет, провалится обратно до самого обеда, и тогда хоть на барабанах у неё над ухом играй, она глаза не откроет.       Её одежда осталась в соседнем номере. Через смежную дверь, за два шага. Новые костюмы, бельё, расчёска - всё там, аккуратной маленькой жизнью. Здесь у неё не было ничего, кроме самой себя.       Она осторожно, по сантиметру, выпуталась из-под его руки и ноги. Павел что-то невнятно пробормотал, потянулся за её теплом, не нашёл и снова замер ровным глубоким дыханием. Катя постояла секунду, глядя на него, и пошла искать халат, но не нашла его там, где он вчера лежал.       Босиком и голышом прошла в ванную, и там все стало ясно: из приоткрытой дверцы стиральной машинки торчал белый махровый край. Их халаты были заложены внутрь. Жданов-старший, должно быть, вставал ночью.       Катя посмотрела на это и распечатала запасной набор отеля - щетку, маленький тюбик пасты, почистила зубы, умылась. Из спальни донесся шорох: Павел тоже встал. Когда Катя вышла, он уже шел ей навстречу - сонный, со взъерошенным затылком, тоже абсолютно нагой.       — Доброе утро, красотка, — нежно сказал он, мимоходом коснувшись ладонью ее голого плеча. — Накинь пока рубашку, я закажу завтрак и схожу за ключом от твоего номера.       — Доброе, — улыбнулась Катя. — Спасибо.       Он скрылся в ванной. Пушкарева вернулась в спальню, нашла на спинке кресла его свежую рубашку и набросила на плечи. Рукава пришлось подвернуть дважды. Когда он вышел из ванной, в брюках, с голым торсом и влажными волосами, Катя сидела на диване, поджав под себя ноги, и приглаживала волосы пальцами. Рубашка на ней была расстегнута на три пуговицы и сползала с одного плеча. Павел задержал на ней взгляд на секунду дольше необходимого и залюбовался: растрепанная, теплая, с голыми коленками. На сердце стало непривычно тихо и хорошо, так, как давно ни от чего не было.       Он отвел взгляд и прошел к шкафу, достал свежую рубашку, надел, застегнул пуговицы быстрыми точными движениями. Сунул ноги в отельные тапочки.       — У нас с вами, Екатерина Валерьевна, ровно два часа, — сказал он буднично, поправляя манжеты. — Принесете ноутбук и будем разбираться с водородной бомбой, которую вы на меня вчера сбросили.       Она кивнула. Это «Екатерина Валерьевна» прозвучало почти ласково, но это было рабочее «вы», и оно сразу всё расставило. Ночь - там. Утро - здесь. Они оба умели переключаться, и оба сейчас переключились.       — Хорошо, — сказала Катя.       Он взял со столика магнитный ключ от своего номера и вышел в коридор. Дверь за ним мягко щелкнула. Катерина осталась одна с совершенно новым ощущением внутри, которому она еще не подобрала названия.       Через пятнадцать минут на столе были аккуратно сложены пустые тарелки, рядом стояли две чашки свежесваренного кофе, а на экране ноутбука горели две таблицы: та, которую видел совет акционеров, и та, которую видела только Катя. Разница между ними равнялась годовой выручке среднего регионального ритейлера.       Павел смотрел на это очень внимательно, изучая. Потом сказал:       — Покажите динамику по новой коллекции. С момента запуска.       Катя открыла третью вкладку. Графики поползли вверх. Не агрессивно, но устойчиво.       — Сколько нам нужно времени, чтобы закрыть дыру? — спросил он.       — Два квартала. Если не будет форс-мажоров, то полтора.       — А если будут?       — Три, но не больше.       Он откинулся на спинку кресла. Длинные пальцы постучали по подлокотнику один раз, медленно. Она уже знала этот жест: он не нервничал, он считал.       — Исправимо, — сказал он наконец. — Дорого, неприятно, но исправимо.       — Да.       — Хорошо. — Он отпил свой кофе, поморщился. — Тогда план такой. Я подключаю своих финансистов через закрытый контур, без следов в общей бухгалтерии. Вы готовите план реструктуризации... Я лично контролирую денежный поток…       — Андрей Палыч скоро позвонит, — сказала Катя.       Павел остановился на полуслове и посмотрел на неё.       — И что?       — Нужно сказать ему, что вы знаете реальные цифры.       Он помолчал. Потом кивнул, задумчиво, не соглашаясь, а отмечая:       — Я планировал поговорить с ним в Москве. С глазу на глаз.       — Как угодно, — она пожала плечами. — Но он мне позвонит. И я со своей стороны расскажу ему сейчас.       — Екатерина Валерьевна. — Он сложил пальцы домиком. — Дистанционно это делу не поможет. Он начнёт паниковать, наделает ошибок, дёрнется куда-нибудь не туда, мы это уже проходили. Дайте мне неделю. Я прилечу, мы с ним сядем и все спокойно разложим.       Это звучало разумно. Это было разумно. Пушкарева секунду помолчала, потому что понимала: возразить - значит начать спор, а спорить с этим человеком в утро после такой ночи было то ещё мероприятие.       Но она всё равно возразила.       — Андрей Палыч, которого ставят перед фактом, - это плохой Андрей Палыч. Андрей Палыч, у которого есть неделя переварить, - это собранный президент. Я с ним работаю неразрывно, и видела оба варианта. Неделя тревоги для него лучше десяти минут вашего «спокойно разложим».       — Вы работаете с ним несколько месяцев, — мягко сказал Павел. — Я его знаю тридцать лет.       — Знаете и видите — это разные глаголы.       Это вырвалось раньше, чем она успела отредактировать. Он оценивающе приподнял бровь, явно не ожидав сопротивления на рабочем поле.       — Поясните.       — Поясню. — Катя прикрыла ноутбук, чтобы экран не отвлекал. — Вы знаете его как сына. Я вижу его как президента. Это два разных человека в одном костюме. Тот, который сын, — слушается вас. Тот, который президент, — боится вас. И из страха делает ошибки, которые потом приходится прятать в… — она кивнула на ноутбук, — в такие таблицы.       Она сказала это ровно, без обвинения: вот цифра, вот вывод. Павел смотрел на неё несколько секунд. Очень внимательно. Потом улыбнулся едва-едва, уголком рта, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего.       — Катенька.       «Катенька». Не «Катя» как ночью. Не «Екатерина Валерьевна» как пять минут назад. Катенька - как мышке-секретарше из кладовки.       — Это семейное, — сказал он мягко. — И вашему очаровательному носику там делать нечего.       В груди у неё что-то коротко и очень больно щёлкнуло. Пушкарёва выдохнула. Она не повысила голоса. Наоборот, стала говорить тише, и от этого чётче.       — Понятно. А вчера, когда вы говорили «разберёмся», это вы во множественном числе из вежливости употребили? Или всё-таки имели в виду «я разберусь, а вы постойте в сторонке»?       — Не передёргивайте.       — Я не передёргиваю, я уточняю формулировку. Это, кажется, ваш любимый жанр.       Он медленно поставил чашку. Не звякнув. Жданов-старший никогда не звякал посудой, даже когда злился.       — Екатерина Валерьевна. Вы лезете в зону, в которую вас не приглашали.       — А куда меня вообще приглашали? — Она наклонила голову. — Или я как-то незаметно сама везде оказалась - в Зималетто, в Лондоне, в вашем номере? Уточните, Павел Олегович, мне для отчётности важно.       — Хамите.       — Никак нет. Лишь задаю вопросы. Вы же сами научили: сначала вопрос, потом ход.       Он молчал. Долго. Она тоже молчала, потому что всё, что хотела, уже сказала, а добивать не собиралась. Добивать - это плохой стиль. Наконец он произнёс спокойно и ровно, и каждое слово легло, как камень на доску:       — Повторяю еще раз, а я этого не люблю. Вы знаете моего сына несколько месяцев. Я воспитывал его тридцать лет. У меня есть некоторые основания полагать, что мой опыт в этом вопросе глубже вашего.       — Я не умаляю вашего опыта. — Голос ее стал ровнее и суше. — Я сейчас говорю не как женщина, которая лезет в чужие семейные дела, а как личный помощник президента «Зималетто». Если ключевой акционер получил доступ к финансовой информации, не предназначенной для его глаз, я обязана поставить президента в известность. В тот же день. Это не вопрос моих предпочтений, это вопрос должностной инструкции.       — Екатерина Валерьевна. — Он смотрел на неё чуть прищурившись. — В данный момент вы находитесь в командировке по моему распоряжению, и подчиняетесь мне. Должностные инструкции у нас сейчас слегка переподчинились.       — На время командировки - да. Но мой непосредственный руководитель - Андрей Палыч. И когда я вернусь в Москву, отчитываться о проделанной работе я буду ему. В том числе об этом разговоре.       — Я не прошу вас врать. Я прошу не торопить события.       — А я прошу не заставлять меня прыгать через голову и не ставить меня в положение, в котором мне через неделю придётся объяснять Андрею Палычу, почему его помощник семь дней знал и молчал. Вы сами понимаете, как это будет выглядеть.       — Я понимаю, как это будет выглядеть. — Он чуть подался вперёд. — И беру это на себя. Если он спросит, почему вы молчали неделю, ответ будет: потому что я так сказал. Этого достаточно.       — Для него - возможно. Для меня - нет.       — Почему?       Она секунду помолчала. Потом сказала тише, но ровно:       — Потому что я работаю на него, а не на вас. И если в первом же серьёзном тесте я выберу акционера против президента, даже один раз, даже по уважительной причине, то всё, что я делала эти четыре месяца, можно выбрасывать. Я перестану быть его помощником и стану вашим информатором у него под боком. И я не уверена, что вам самому такая конфигурация вдолгую нужна.       Это попало в яблочко. Он не ответил сразу.       — Логично, — сказал он наконец. Без иронии. — Допустим. Но тогда вопрос: почему вы вообще решаете это со мной, а не просто берёте телефон и звоните ему?       — Потому что я с вами в одном номере. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И я предпочитаю, чтобы вы знали, что я ему скажу, до того, как я ему это скажу. Это и называется «не прыгать через голову». Я согласовываю с вами форму. Содержание не обсуждается.       Он держал её взгляд. Долго. Потом едва заметно улыбнулся уголком рта. Не весело. Скорее с уважением, какое бывает у игрока, проигравшего хороший локальный размен.       — Складно, — сказал он. — Очень складно. У вас всё разложено по полочкам. Субординация, должностная инструкция, форма-содержание. Я почти готов поверить, что мы тут с вами обсуждаем корпоративный протокол.       — А мы его и обсуждаем.       — Нет, Екатерина Валерьевна. — Он покачал головой. — Мы обсуждаем моего сына.       — Именно, — кивнула Катя. — Сына, который дошел до состояния, в котором его помощница по его приказу пошла на подлог отчётности.       Это был жестокий ход. Она поняла это в ту же секунду, как сказала. И не пожалела, но и не порадовалась. Просто отметила: сказано. Павел очень медленно выдохнул через нос. Встал. Подошёл к окну. Постоял к ней спиной.       — Вы сейчас, — сказал он, не оборачиваясь, — сделали мне больно.       Это её обезоружило. Она не ожидала этой формулировки - слишком прямой для него. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и закрыла обратно.       — Я знаю, — продолжил он тем же ровным голосом, — что я давил на него. Знаю, что он меня боится. Знаю, Катя. Вам не нужно мне это объяснять. Я. Знаю.       Он повернулся. Лицо было спокойное. Но что-то в нём сместилось, едва заметно.       — И именно поэтому, — сказал он, — я хочу поговорить с ним в Москве. С глазу на глаз. Не по телефону. Не через третьи руки. Не через вас. Это не потому, что вам там не место. Это потому, что это разговор, который я тридцать лет откладывал, и я не отдам его в чьи бы то ни было хорошие руки. Даже в ваши.       Катя сидела очень прямо.       — Хорошо, — сказала она тихо. И почти сразу: — Тогда мне нужно понимать одну вещь.       — Какую?       — Если он мне сейчас позвонит - а он позвонит, - что мне говорить?       Павел посмотрел на неё долгим, очень спокойным взглядом. Потом сказал. Ровно, даже почти ласково:       — Я же вам только что сказал, что говорить. Но вы ведь всё равно сделаете по-своему, не так ли?       Катерина глубоко вдохнула. Выдохнула. Поставила чашку на стол с чуть большей силой, чем требовалось. Фарфор тоненько звякнул, и это было её маленькое поражение в раунде самообладания.       — Господи, — пробормотала она себе под нос, отворачиваясь к окну, — а я-то думала, Андрей Палыч иногда невыносим.       — Та-ак. — Павел сложил руки на груди. — То есть яблочко, оказывается, от яблони?       — Я этого не говорила.       — Вы это подумали так громко, что в коридоре слышно. Со мной как с акционером обычно повежливее обходятся, между прочим.       — Я разговариваю с вами не как с акционером.       — А как с кем? — Он наклонил голову. — Уточните для отчётности, вы же любите формулировки.       — Как с человеком, который вчера ночью говорил, что мы разберемся, а сегодня утром выясняется, что разбираться будет в одиночку, потому что у меня неподходящая прописка для семейного совета!       — У вас не «неподходящая прописка». У вас четыре месяца стажа.       — А у вас тридцать лет отрицательных результатов, Павел Олегович, давайте уж честно сравнивать.       Это был удар. Он секунду молчал. Потом очень спокойно, почти безразлично ответил:       — Знаете, что забавно, Екатерина Валерьевна?       — Сгораю от нетерпения.       — Вы сейчас разговариваете со мной ровно тем тоном, которым, по вашему же диагнозу, я разговариваю с сыном. Поздравляю. Метод усваивается быстро.       Она открыла рот. Закрыла. Это было обидно, потому что справедливо. И от того, что справедливо, обиднее вдвойне.       — Это, между прочим, — пробормотала она, садясь обратно в кресло и подбирая под себя ногу, — очень нечестный приём.       — Это не приём. Это наблюдение.       — У вас всё «наблюдение». Сначала вы тридцать лет «наблюдаете», как сын у вас по струнке ходит, потом «наблюдаете», как у компании дыра в балансе…       — …потом, как помощница моего сына учит меня воспитывать моего же сына, — закончил он. — Действительно, выдающаяся последовательность. Хоть мемуары пиши.       — Не вздумайте, — сказала Катя мрачно. — С вашим стилем это будет читаться как инструкция к сейфу.       — Что плохого в инструкции к сейфу?       — То, что её никто не дочитывает до конца. Засыпают на третьей странице.       — Зато те, кто дочитывают, — он чуть приподнял бровь, — получают доступ к содержимому.       Она фыркнула. Не удержалась. Это был хороший ход, и он это знал. Она тоже знала, что он знает. И от этого стало совсем глупо, сидеть и злиться на человека, который только что почти удачно пошутил.       — Это нечестно, — повторила она уже тише.       — Что именно?       — Вы. Шутите. Когда я с вами ругаюсь.       — А вы предпочли бы, чтобы я орал?       — Я бы предпочла, чтобы вы хоть раз вышли из режима «Жданов-старший держит лицо».       — Екатерина Валерьевна, — сказал он очень серьёзно, — я в девятом часу утра, с растрёпанной головой, спорю с женщиной, которая надела мою рубашку, не застегнув половину пуговиц, о методах воспитания моего взрослого сына. Если вы это называете «держит лицо», то у нас с вами очень разные представления о приличиях.       Катя посмотрела на пуговицы, обнаружив, что еще две расстегнулись в процессе разговора, так, что ее грудь была открыта почти полностью. Она рассеянно потянулась застегнуться, и вдруг поняла, насколько это сейчас бессмысленно, и руку опустила. И неожиданно для самой себя фыркнула снова. Уже громче, почти с отчаянием.       — Вы невыносимы, — сказала она.       — Так и есть, — кивнул он. — Но, заметьте, я хотя бы признаю.       — Это не делает вас менее невыносимым.       — Зато добавляет очарования.       — Очарования вам, Павел Олегович, добавляет хорошее освещение и дорогой парфюм. А характер у вас, как у вашего сына, только хуже, потому что старше.       — Вот теперь, — заметил он, — это уже точно про яблоню.       Она хихикнула. Коротко, раздражённо, почти против воли, как смеются, когда злятся и не могут больше злиться, потому что устали. Он смотрел на неё, и в серо-голубых глазах что-то сместилось, не совсем смех, но опасно близко.       — Перестаньте, — сказала она, пытаясь вернуть лицо. — Мы вообще-то ругаемся.       — Я заметил.       — Вы могли бы не выглядеть таким… — она поискала слово, — …довольным.       — Я не довольный, Екатерина Валерьевна. Я заинтересованный. Это разные эмоции.       — Чем заинтересованный?       — Тем, что вы, оказывается, ругаетесь так же, как играете в го. Атакуете по диагонали и не оставляете путей отступления.       — А вы защищаетесь так же, как ведёте переговоры, — парировала она. — Соглашаетесь по мелочи и удерживаете центр.       — Вы заметили.       — По долгу службы научена.       Они снова замолчали. Но это было уже другое молчание, не ледяное, как пять минут назад, а какое-то усталое, почти домашнее. Как будто ссора, не закончившись, отошла в сторону покурить, оставив их вдвоём за столом с холодным кофе.       — Катя, — сказал он наконец. — Давайте ещё раз. Спокойно.       — Давайте.       — Андрей вам позвонит. Скажете правду, черт с ним, что я знаю реальные цифры, что мы работаем над планом, что я прилечу через неделю. Это первое. Семейный разговор у нас с ним будет в Москве, без вас, и это не обсуждается. Это второе. Третье - я услышал то, что вы сказали про страх. И про то, что я давил. Я не делаю вид, что это для меня новость, но я делаю вид, что я с этим разберусь сам. Потому что иначе я перестану быть отцом и стану пациентом. А я к этой роли не готов.       Катя медленно кивнула. Это было честно. Жёстко, но честно.       — Хорошо, — сказала она. — Принято.       — И четвёртое.       — Что четвёртое?       — Если вы ещё раз сравните меня с моим сыном в негативном ключе, — он посмотрел на неё поверх чашки, — я буду вынужден пересмотреть условия вашего пребывания в моей рубашке.       — "Пересмотреть" - это до какой степени? До «изменить пункты» или до «расторгнуть в одностороннем порядке»?       Он поставил чашку. Посмотрел на нее очень внимательно. Он услышал. Потом коротко, тихо рассмеялся.       — Екатерина Валерьевна, не драматизируйте. Санкции у меня поскромнее. Будете дальше вредничать, заставлю ругаться со мной без рубашки вовсе. Посмотрим, как далеко вы в таком виде уйдете в риторике.       Она не выдержала и засмеялась снова, на этот раз нормально, по-человечески. И он позволил себе короткий смешок. И в этот момент зазвонил её телефон.       Они оба посмотрели на экран.       Папа.       Катя выпрямилась так, будто ей за шиворот вылили стакан ледяной воды. Спина - струна. Плечи назад. Подбородок вверх. Павел Олегович, наблюдавший этот мгновенный апгрейд осанки, медленно поставил чашку. Лицо каменное. Только в углах глаз что-то очень нехорошее.       — Да, папочка, — сказала Катя в трубку, и голос у неё стал на октаву выше и на три тона слаще. — Доброе утро! Да-да, долетела, всё отлично, в отеле, нормально устроилась… Не позвонила, потому что уснула, прости, перелёт же, разница во времени… Нет, всё хорошо, правда… Да, кушала… Да, тепло одеваюсь… Да, ангина в Лондоне сейчас тоже бывает, я знаю, папочка… Сейчас работы очень много, ты же понимаешь, командировка… Я тебе вечером сама позвоню, ладно? Хорошо. Маме привет передавай. Целую. Целую. Да. Целую.       Она нажала «отбой». Положила телефон на стол. Очень аккуратно, экраном вниз, будто боялась, что отец сквозь стекло увидит, что творится вокруг неё. Потом подняла глаза на Павла. Тот молчал с абсолютно непроницаемым лицом, что было хуже любого комментария.       — Даже. Не. Начинайте, — сказала она сквозь зубы.       Он и не начинал. Он смотрел на неё с тщательным, почти научным вниманием. Он молчал секунду. Две. Три. Потом не выдержал.       — А что, — произнёс он самым невинным тоном, на который был способен, — может быть, мне позвонить Валерию Сергеевичу? Прочитать ему небольшую лекцию о том, как это вредно, давить на собственного ребёнка? У меня, как вы недавно отметили, богатый отрицательный опыт. Грех не поделиться.       — Павел Олегович.       — Я мог бы построить выступление по пунктам. Первое: тон голоса. Второе: контроль за приёмом пищи в зрелом возрасте. Третье: тёплая одежда как форма дистанционного управления…       — Павел Олегович.       — …четвёртое: ангина как универсальный…       — Павел Олегович!       Катя выпрямилась ещё прямее, что казалось анатомически невозможным. Подняла подбородок. Сложила руки на коленях, и, глядя ему прямо в глаза, произнесла его же интонацией, его же ритмом, с той же ласковой снисходительностью:       — Это наши семейные дела. И вашему очаровательному носику там делать нечего.       Секунда тишины. Он откинулся в кресле, закрыв лицо ладонью. Плечи у него еле заметно затряслись.       — Не смейте, — сказала Катя, чувствуя, что и сама уже на грани. — Не смейте смеяться. Это совершенно не смешно.       — Абсолютно не смешно, — согласился он из-под ладони. Голос дрожал. — Категорически.       — Прекратите.       Он опустил руку. Серо-голубые глаза, светящиеся какой-то предательской весёлостью, встретились с её глазами. И Катерина поняла, что держать лицо после этого звонка, под этим взглядом, было выше её сил. Она засмеялась первой. Почти со стоном, потому что злилась на себя за то, что смеётся. Он засмеялся следом. Тихо и очень тепло. Так, как, она была почти уверена, он не смеялся в последний раз очень давно.       — Очаровательный носик, — выговорил он наконец, качая головой. — У вас исключительная память на формулировки.       — Профессиональная деформация.       — Заметно.       — Я вас ненавижу.       — Я тоже вас очень люблю.       Это вырвалось у него не подумав, по инерции шутки, в тон. И он сам это услышал. И она услышала. И они оба сделали вид, что не услышали. Очень аккуратно. Очень синхронно. Профессионально. Катя потянулась к чашке. Чашка была уже пуста. Она сделала вид, что отпила. Он сделал вид, что не заметил.       — Папа военный, — сказала она наконец, ни к кому не обращаясь. — Полковник в отставке. Если я не звоню в течение суток после перелёта, он считает, что меня похитили чеченские террористы. Если звоню, но коротко - что я что-то скрываю. Третьего варианта нет.       — А что вы обычно скрываете?       — Обычно - ничего. — Она помолчала. — Сегодня - вообще всё.       Павел кивнул, принял к сведению.       — Понял, — сказал он. — Тогда вечером звоните ему первой. До того, как он начнёт звонить вам. Так короче.       — Спасибо за стратегический совет.       — Обращайтесь. У меня тридцать лет опыта в управлении тревожными родственниками.       — А отрицательный или положительный?       — Екатерина Валерьевна. — Он посмотрел на неё с укоризной. — Мы же договаривались. Условия пребывания в рубашке.       Она фыркнула в третий раз за утро. На этот раз безо всякого сопротивления. В этот момент ее телефон снова зазвонил. И вот это уже был Андрей.       Катя глубоко вдохнула. Павел чуть откинулся в кресле, давая понять: я здесь, я не вмешиваюсь, говорите. Она нажала «принять».       — Андрей Палыч, доброе утро.       В трубке что-то быстро затараторило, Катя поморщилась, отвела телефон от уха на сантиметр, потом вернула обратно.       — Андрей Палыч. Андрей Палыч. Стоп. Я в порядке. Долетели нормально. Отель прекрасный, вид на Гайд-парк, завтрак с овсянкой, всё как обычно. — Пауза. — Да, видела. Да, разговаривали. Нет, всё спокойно.       Она посмотрела на Павла. Павел смотрел на неё. Никто из них не моргал.       — Андрей Палыч, — сказала она ровно, — мне нужно вам кое-что сказать. Только пообещайте, что не будете орать.       Тишина в трубке. Тревожная.       — Павел Олегович видел реальные убытки после провала первой коллекции. Полные цифры.       Тишина в трубке, теперь уже катастрофическая.       — Нет, — сказала Катя спокойно, — он не давил. Не угрожал расстрелять, если не расколюсь. Паяльником не пугал. Кипятильником в розетку не тыкал. Всё цивилизованно.       Уголок рта Павла Олеговича дёрнулся. Он отвёл взгляд к окну. Очень старательно отвёл.       — Пришлось рассказать, потому что вариантов не осталось.       В трубке что-то начало нарастать. Пушкарква ещё раз посмотрела на Павла. Павел кивнул едва-едва. Продолжайте.       — Андрей Палыч, он воспринял всё спокойно. Не беспокой…       И тут даже Павел, сидящий в полутора метрах, услышал, потому что сын перешёл на тот регистр, на котором его слышно через стену:       — СПОКОЙНО?! Катя, какое спокойно?! Всё, плакало моё кресло, плакал следующий совет, плакала вся моя…       Катя в третий раз посмотрела на Жданова-старшего. Тот смотрел в окно с лицом человека, который очень внимательно изучает архитектуру Лондона и совершенно ничего не слышит. Она встала и негромко сказала в трубку:       — Андрей Палыч, секунду.       Прикрыла микрофон ладонью. Огляделась и тихонько зашагала в сторону ванной, прикрыв за собой дверь. Не до конца, на щёлочку.       Какое-то время Павел сидел один. Кофе совсем остыл. Из-за двери ванной слышен был приглушённый Катин голос - слов не разобрать, только интонацию. Сначала спокойную, ровную, ту самую, которой помощник останавливает падение акций. Потом - теплее, мягче, с короткими паузами; видимо, дала ему выговориться. Потом - что-то с лёгкой иронией: тон чуть приподнялся, и он, не разбирая слов, понял, что она его поддразнивает, осторожно, по-братски, как поддразнивают того, кого нужно вытащить из паники в работоспособное состояние. Потом снова мягко. Потом - короткое, деловое, почти приказное: видимо, давала список действий на день. И в самом конце что-то совсем негромкое, ровное. Слов он не разобрал, но интонация была отчётливо знакомая: так разговаривают с тем, кем дорожат - без сантиментов, чуть устало, чуть сверху, почти по-родительски. Так, как, вспомнил он, разговаривала с ним самим в детстве его собственная старшая сестра. Он медленно отпил остывший кофе. Поморщился. Поставил чашку. Дверь ванной открылась. Катя вышла, всё ещё с телефоном в руке. Села обратно в кресло напротив. Положила телефон экраном вниз. Молчала. Павел смотрел на неё, склонив голову, а у самого внутри разворачивалось нечто необъяснимое. И сказал:       — Пушкарёва.       Она подняла глаза.       — Ты слышала, что я тебе двадцать минут назад сказал?       Та моргнула.       — Вы много чего сказали. Конкретизируйте.       — Я тебя люблю.       Это прозвучало без шутки. Без интонации. Без подготовки. Он сказал это так же, как сказал бы «нужно перенести встречу с Кавендишем на четверг» - ровно, по факту, без права на двойное толкование.       Катя смотрела на него секунду. Потом, не отводя глаз, сказала:       — Я вас тоже люблю. — Пауза. — То есть, тебя. Люблю. Правда.       — Принято, — сказал он.       Она кивнула. Он кивнул. Помолчали ещё секунду. Потом Катя перевела дыхание, потянулась к ноутбуку, открыла его и развернула экраном между ними.       — Так. Аудит. — Голос был снова рабочим, собранным. — Нужно успеть подготовить документацию так, чтобы дыра в балансе не светилась в первом же приближении. Я думаю, мы можем разнести часть убытков по…       — Через резерв под обесценение запасов, — сказал Павел, придвигаясь ближе и беря лист бумаги.       — Именно.       — Сколько у нас на складах непроданной первой коллекции?       — На складах в Москве — шестьдесят процентов первого тиража. В регионах — около тридцати. Списать всё одним движением нельзя, налоговая вцепится…       — Двумя траншами. Первый сейчас, второй — после IPO.       — Я думала о том же.       — Покажите динамику возвратов из розницы.       Катя открыла нужную вкладку. Павел взял ручку, придвинул лист. Минут сорок они работали почти молча, короткими репликами, цифрами, аббревиатурами. Катя печатала, Павел смотрел в документы, иногда подвигал листы к ней, иногда забирал обратно.       — Резерв проводим задним числом, последним днём квартала, — сказал он наконец, подчёркивая цифру дважды. — Аудиторам объясним переоценкой по новым условиям возврата.       — Мне нужны будут письма от регионалов. Хотя бы три-четыре.       — Будут завтра-послезавтра.       — Тогда я к среде сведу первый драфт.       Он посмотрел на часы. Кивнул сам себе.       — Доделайте здесь сами. Сведите всё в один файл, проверьте по налоговой стороне дважды. К вечеру посмотрим свежим глазом.       — Успею.       Он встал, прошёл к шкафу. Достал пиджак, накинул на плечи, повёл ими, расправляя ткань. Поправил воротник перед зеркалом, потом манжеты - теми же быстрыми, точными движениями, которыми час назад застёгивал рубашку.       Катя смотрела на него поверх ноутбука. На широкую спину под тёмной тканью, на длинные пальцы, проверяющие узел галстука. Жданов-старший возвращался на место послойно. В зеркале он поймал её взгляд. На секунду задержался. Потом повернулся и пошёл к ней.       Подошёл, взял за руку и потянул вверх - мягко, но так, что не встать было нельзя. Катя поднялась из кресла, и он сразу же её поцеловал - молча, крепко, одной рукой удерживая за затылок, другой - в пояснице, прижимая к себе через тонкую рубашку.       Когда отстранился, посмотрел на неё с коротким прищуром.       — Чего дрожишь? Замёрзла?       — Нет, — выдохнула она. — От страха.       — М-м-м. — Уголок рта пополз вверх. — Я такой страшный?       И, не дожидаясь ответа, обнял её - целиком, обеими руками, обернув собой так, что она вся оказалась внутри пиджака, носом в его рубашку, щекой к ключице. Одна его ладонь легла ей на затылок, другая между лопаток, и он чуть-чуть, едва заметно, начал её покачивать, медленно, из стороны в сторону, как качают, когда не нужно никаких слов.       Пушкарева выдохнула. Закрыла глаза. От него пахло фантастически. Кедр, табак, сандал, утренний кофе, свежая рубашка. Под щекой - ровный, неторопливый стук сердца. Она обняла его в ответ, ладонями под пиджаком, и почувствовала, как он на секунду прижал её крепче.       — Я час назад была уверена, — пробормотала она ему в рубашку, — что ты меня ближайшим рейсом обратно в Москву отправишь.       Он коротко, тихо рассмеялся ей в макушку. Покачал ещё раз.       — Дурочка.       Сказал так, что обижаться было невозможно. Потом взял её лицо в обе ладони, приподнял и поцеловал ещё раз. Долго, крепко, основательно. И, не отпуская её лица, сказал негромко, почти ей в губы:       — Запомни, Пушкарёва. Я ругался со своей женщиной. Это две абсолютно разные истории. Моя женщина - это моя женщина. Хоть ты мне сейчас весь номер вверх дном перевернёшь, хоть с Кавендишем меня поссоришь, хоть обратно в Москву сама улетишь. Ты моя. Это, — он чуть встряхнул её лицо в ладонях, — не обсуждается и пересмотру не подлежит. Усвоила?       Катя кивнула в его ладонях. Слов не нашла.       — Хорошо.       Он ещё раз, уже коротко поцеловал её в губы. Потом в лоб. Отпустил.       — До вечера.       — До вечера.       Дверь за ним мягко щёлкнула. Катя постояла секунду, глядя на закрывшуюся дверь. Потом длинно выдохнула, как будто всё это время дышала вполсилы, села обратно в кресло, подтянула ноутбук поближе и положила пальцы на клавиатуру.       За окном Лондон уже окончательно проснулся.