дьявол носит свитер в катышках

      Павел чуть склонил голову, изучая ее изменившееся лицо.       — Я с огромным удовольствием послушаю, — его голос стал еще мягче, обволакивая ее. — Только вот… — он выразительно повел плечами, — зябко на балконе. Сентябрьский ветер не располагает к долгим исповедям. Приходите ко мне.       Катя смотрела на него пару секунд, как смотрят на доску перед решающим ходом.       — Хорошо.       Но вместо того, чтобы развернуться, уйти в свой номер и чинно постучать в смежную дверь коридора, она вдруг шагнула к перегородке между балконами. Матовое стекло, декоративная условность, разделяла их смежный балкон не стена, а так, намёк на приличия, который человек высокого роста практически мог бы перешагнуть. Катя ухватилась за верхний край, подтянулась и легко перекинула ногу на ту сторону, босая ступня потянулась вниз. Халат задрался, полы разъехались. Седьмой этаж. По обе стороны перегородки балконы, а дальше, за перилами, пропасть лондонской улицы.       — Катя, с ума сошла?! — выдохнул Павел.       В его голосе смешались резкий, неподдельный испуг и совершенно мальчишеский смех от ее безбашенности. Он метнулся к перегородке, перехватывая ее. Его сильные руки легли на её талию, крепко сжимая через плотную махровую ткань, и одним движением перетянули на свою сторону - снял с перегородки, как котенка с дерева, и аккуратно поставил на плитку своего балкона.       Пушкарева оказалась вплотную к нему, чувствуя, как его руки все еще горячо сжимают ее талию. Секунду они смотрели друг на друга тяжело дыша, он от испуга, она от всплеска адреналина.       — Екатерина Валерьевна, — наконец произнёс он тихо, и в голосе отчётливо прорезалась ирония, — у вас хоть ключ от номера с собой? Или обратно мы тоже собираемся… альпинистским маршрутом?       Катя моргнула. Открыла рот. Закрыла.       — Об этом… я как-то не подумала, — честно призналась она, и Павел едва заметно улыбнулся.       Он прикрыл глаза на секунду и обречённо, чуть слышно вздохнул. Уже прикинул: значит, потом нужно будет одеваться, спускаться на ресепшен, объяснять сонному портье, почему джентльмен из триста тринадцатого нуждается в запасном ключе от триста двенадцатого, выслушивать вежливое британское «of course, sir», подниматься обратно… Впрочем, если трезво оценивать масштаб катастрофы, это была, пожалуй, самая приятная логистическая проблема за последние несколько лет.       — Гениальный аналитик, — пробормотал он, качая головой. — Просчитала всё, кроме пути отступления.       — У меня сейчас другие приоритеты, — тихо пробормотала Катя.       — Это я уже заметил.       Он медленно разжал руки и, не говоря ни слова, отступил назад, распахивая перед ней стеклянную дверь в свой номер. Внутри комната кардинально отличалась от холодной, выверенной геометрии коридоров отеля. Здесь царила атмосфера глубокого, обволакивающего уюта, резко контрастирующая с напряжением их диалога.       Верхний свет был погашен. Пространство согревал мягкий, густой янтарный свет от тяжелой настольной лампы с тканевым абажуром и завораживающее мерцание встроенного электрического камина, реалистично имитирующего игру пламени. На полу лежал невероятно мягкий, пушистый белый ковер с длинным ворсом, в котором утопали босые ноги. Прямо на ковре, словно следы недавнего прерванного мозгового штурма, веером были разбросаны распечатки, графики и какие-то лондонские отчеты. Рядом с кипой бумаг небрежно валялась пачка дорогих сигарет и металлическая зажигалка, стоял остывающий стакан кофе из рум-сервиса и покоилась огромная тарелка со свежими фруктами: спелым инжиром, виноградом и дольками яблок.       Ковёр был так хорош, что так и манил опуститься прямо на него. Катя, поправив ворот халата, грациозно села на пол, откинувшись спиной на обивку дивана, поджала под себя босые ноги, чувствуя, как жар от камина приятно согревает кожу. Обстановка и приглушённое освещение располагали именно к такой домашней, неформальной посадке.       Павел на секунду приподнял бровь и оценил выбор позиции, затем опустился напротив неё, тоже на ковёр. Вытянул длинные ноги, небрежно скрестил их в щиколотках и откинулся спиной на кресло, поправляя полы своего халата.       — Я слушаю, — негромко произнес он.       Но Катя не торопилась начинать. Она плавно потянулась к тарелке, сорвала с ветки крупную темную виноградину и отправила в рот, давая паузе повиснуть в воздухе. Медленно проглотила ягоду и, наконец, подняла на Павла глаза.       — Что ж, — ее голос зазвучал низко. — Несколько недель назад я тоже встретила одного человека. И, как выяснилось, человека с выдающимися, я бы даже сказала, садистскими способностями к психологическому террору.       Павел чуть приподнял брови, но промолчал. Уголки его губ едва заметно дрогнули в предвкушающей улыбке. Он подобрал с пола зажигалку и начал машинально крутить ее в длинных пальцах, всем своим видом выражая крайнюю степень внимания.       — Знаете, в чем его главный талант? — Катя плавно обвела пальцем кромку стакана с кофе. — Ему даже не нужно было находиться рядом. Будучи буквально в другой стране, за тысячи километров от меня, он умудрялся виртуозно действовать мне на нервы. Дергал за невидимые ниточки, возвращал… скажем так, забытые на поле боя артефакты, заставляя меня глотать собственный язык и вздрагивать от каждого шороха.       Он не сдержался, и тихий, глубокий смешок сорвался с губ. Он не сводил с нее восхищенного, потемневшего взгляда. Ему определенно нравилась ее изящная словесная эквилибристика, за которой скрывалась математически холодная ярость.       — Он играл на моих страхах с грацией виртуоза, — продолжила Катя, переведя взгляд на пламя камина. — Но, видимо, дистанционное управление со временем приелось. Ему захотелось рассмотреть свою добычу поближе.       — И что же он предпринял? — бархатно поинтересовался Павел, зажимая зажигалку в кулаке и подаваясь чуть вперед.       — Провел блестящую тактическую операцию, — Катя тоже чуть подалась навстречу, опираясь локтями о колени. — Смастерил условия, при которых главная фигура на доске была вынуждена сама, своими руками отдать ему нужную пешку. Он выдернул меня из моей безопасной среды и заманил в свое логово. На чужую, туманную территорию, где мои правила больше не работали.       Павел самодовольно хмыкнул, всем своим видом признавая красоту разыгранной комбинации.       — Но даже этого ему показалось мало, — Катя усмехнулась, откидывая назад подсохшую прядь волос. — Для полного триумфа требовалось… эстетическое подавление. И он отдал меня на растерзание своей, скажем так, главной и самой изящной союзнице.       В глазах Павла вспыхнул откровенно веселый, лукавый огонек, но он промолчал, позволяя ей выговориться.       — Которую, вне всяких сомнений, тонко проинструктировал заранее, — голос Кати стал чуть тише, но в нем отчетливо звенела горькая ирония. — «Эта деталь так полезна в механизме, но совершенно портит фасад. Сделай с ней что-нибудь». И вот я, словно парализованная бабочка на булавке, послушно стою под безжалостным светом чужих ламп, пока меня перекраивают, оценивают фактуру и швы, готовя к какому-то невидимому закланию. Идеальное психологическое давление. Он заставил меня принимать дары и менять кожу руками своего же партнера.       — У этой союзницы безупречный вкус и врожденный талант к огранке, — ответил Павел, не стирая с лица полуулыбки. — Умный стратег знает, когда нужно делегировать процесс более тонкому специалисту. К тому же, процесс доставил ей искреннее удовольствие.       — О, я в этом не сомневаюсь, — уголок Катиных губ дрогнул в усмешке. — Он расставил вокруг меня такую липкую, математически выверенную паутину, что любое мое движение лишь туже затягивало узлы. Перекрыл все пути к отступлению. Сократил дистанцию до смежных балконов в этой комфортабельной клетке. Просчитал каждый мой рефлекс. И теперь…       Она сделала паузу, глядя прямо ему в глаза. Напряжение в комнате стало таким плотным, что казалось, его можно коснуться рукой.       — И теперь этот человек сидит напротив меня, — Катя окинула его выразительным взглядом, от расслабленных плеч в махровом халате до босых ног на пушистом ковре. — С довольным лицом триумфатора. Слушает меня, наслаждается моим загнанным положением и… допрашивает.       Она замолчала, ровно дыша. Исповедь-обвинение повисла в воздухе, смешиваясь с запахом кофе, табака и тонким ароматом фруктов. Павел выслушал ее гневную, идеально выстроенную тираду до конца. Некоторое время в комнате слышалось лишь тихое, мерное гудение электрического камина. Затем он тяжело, но как-то очень театрально вздохнул. Зажигалка в его руках наконец замерла, с тихим металлическим щелчком скрывшись в широком кармане халата.       — А разве у меня был выбор? — мягко, с интонацией почти искренней обиды произнес он. — Вы хоть представляете, что эта… негодяйка умудрилась натворить?       Катя чуть прищурилась, не меняя позы, но внутри у нее все натянулось, как струна.       — Представьте себе картину, — голос Павла стал вкрадчивым, он словно рисовал в воздухе невидимое полотно. — Идет изящная, сложная партия. Эта особа, скрыв лицо и намерения, непринужденно двигает фигуры на моей доске. И вдруг, между делом, тонким намеком предупреждает меня о том, что один молодой, излишне азартный игрок вот-вот совершит фатальную ошибку. Поставит на кон все королевство ради какого-то сомнительного, гнилого восточного миража.       Он сделал паузу, его глаза в полумраке опасно блеснули.       — Я, разумеется, реагирую. Иду туда, чтобы остановить катастрофу и разнести в щепки стол, за которым идет игра. И что же я вижу? — Павел подался вперед, опираясь скрещенными руками на колени. — Эта же самая особа, которая только что вложила мне в руки оружие, уже перебежала на чужую половину поля. И теперь стоит там, на передовой, возводя непробиваемые бастионы из цифр и бумаг, чтобы защитить этого самого неопытного юнца от моего же удара.       Катя сглотнула, но взгляд не отвела. Ее пальцы неосознанно сжали край махрового халата.       — Но самое поразительное в этой истории другое, — Павел тихо, раскатисто рассмеялся, качая головой. — Сыграв на два фронта, она умудрилась совершить абсолютно честный, благородный поступок. Она спасла всех. И при этом виртуозно, цинично и беспощадно обвела вокруг пальца каждого, кто находился в комнате. Филигранный обман с кристально чистой совестью. Согласитесь, после такого перформанса… оставить эту диковинную птицу в покое было бы преступлением против искусства.       — Может быть, эта «птица» просто пыталась удержать равновесие на доске, которая уже начала рушиться? — возразила Катя, и в ее голосе зазвенела сталь. — Минимизировать урон? А тот, кто возомнил себя гроссмейстером, воспринял попытку спасти ситуацию как личное оскорбление?       — Гроссмейстер воспринял это как вызов, — мгновенно отбил Павел, его губы изогнулись в хищной усмешке. — Когда кто-то играет на твоем поле по твоим правилам, но делает это лучше тебя… ты не можешь просто отпустить этого человека. Ты хочешь понять, как работает его мозг. Ты хочешь… препарировать эту гениальность.       — Препарировать... — Катя тоже подалась вперед, почти вторгаясь в его личное пространство. — То есть, загнать в угол, лишить воздуха, отрезать все пути отхода и наслаждаться тем, как жертва бьется в стеклянной банке? Это не игра умов. Это банальная тирания под маской эстетики.       — Тирания требует покорности, — мягко ответил Павел, не отрывая взгляда от ее губ. — А я вижу перед собой бунт. Красивый, отчаянный, но… бунт.       Павел смотрел на нее несколько долгих секунд. В его глазах играли отблески пламени. А затем он вдруг резко сменил тон. Из его позы исчезла театральность, осталась только хищная, первобытная концентрация.       — Но знаете, Екатерина Валерьевна… — он произнес ее имя медленно, со смаком, намеренно разрушая стену аллегорий, но лишь наполовину. — Оставим шахматы и лондонские туманы. Меня сейчас интересует совсем другая глава этой истории.       Он протянул руку через разделявшее их пространство. Катя вздрогнула, ожидая прикосновения, но он лишь одним изящным жестом собрал с ковра бумаги. Затем, опираясь на ладонь, слегка приподнялся и медленно, словно растягивая каждую секунду, подался к ней, чтобы положить стопку на край дивана за её плечом. На одно мгновение его лицо оказалось у её виска. Так близко, что она ухом почувствовала его дыхание. А потом он так же неторопливо отстранился, и опустился, приняв прежнюю позу.       — Расскажите мне лучше о другом, — голос его упал до интимного, обволакивающего шепота, пробирающего до костей. — Что этот негодяй сделал с вами… до того, как начать пытать?       Она замерла. Сердце пропустило удар.       — С чего… вообще началась ваша партия? — Павел смотрел на нее не мигая, требуя, чтобы она вспомнила ту самую первую искру, первый добровольный шаг в бездну. — Кто кого заманил в ловушку в самый первый раз?       Катерина медленно моргнула, стараясь унять внезапно подступившее волнение. Густой, вибрирующий тембр его голоса просочился под кожу. Тело, предательски чуткое к его близости, вновь пробуждалось, ныло, наполняясь тяжелым, пульсирующим жаром, требуя того, что помнило слишком хорошо.       — Этот негодяй… — ее голос дрогнул, утеряв свою ледяную гладкость, и стал хриплым, — не годен ни на что, кроме пыток. Так что… до одних пыток были просто… другие.       Павел ничего не ответил. Не сводя с нее взгляда, он плавно, по-кошачьи перенес вес тела, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Его рука скользнула по ковру. Длинные, сильные пальцы невесомо, но собственнически обхватили ее обнаженную щиколотку. Большой палец начал медленно, гипнотически скользить вверх-вниз по нежной коже над косточкой, едва касаясь, но оставляя за собой шлейф электрических разрядов.       От этого невыносимо интимного жеста у Кати перехватило дыхание. Все слова мгновенно вылетели из головы. Она приоткрыла губы, чтобы сказать хоть что-то, попытаться вернуть контроль над ситуацией, но слова застряли в пересохшем горле.       Ее взгляд, метнувшись вниз в отчаянной попытке разорвать зрительный контакт, предательски замер.       В мерцающих, рыжеватых отсветах искусственного пламени тени причудливо играли на плотной ткани его халата. И эта обманчиво расслабленная поза: корпус, откинутый на одну руку, разведённые колени, вторая рука, лениво удерживающая её щиколотку. Все это лишь подчеркивала то, что скрыть было уже совершенно невозможно.       Тяжелая материя натянулась в паху жесткой, бескомпромиссной линией. Это выглядело так, словно небрежно брошенная театральная драпировка обрисовала контуры спрятанного под ней мраморного обелиска - монументального, неподвижного и напряженного до предела. Эта недвусмысленная геометрия, проступающая сквозь мягкие складки, мгновенно ломала всю картину его хладнокровного превосходства. Под маской расчетливого стратега скрывалась первобытная, тяжелая и пульсирующая жажда.       Она туго сглотнула, глядя на то, как этот надменный, контролирующий всё на свете мужчина реагирует на нее на самом базовом, животном уровне. Его тело, в отличие от разума, не лгало и не играло в игры. Оно требовало ее, яростно и откровенно.       Павел, разумеется, проследил за направлением ее застывшего взгляда. Большой палец, до этого мягко поглаживавший ее щиколотку, вдруг замер, а затем сильнее вдавился в нежную кожу, фиксируя ее на месте, не давая сбежать даже мысленно. Он не попытался ни прикрыться, ни изменить позу. Напротив, в его тихом голосе, когда он наконец заговорил, зазвучали откровенно порочные ноты, от которых у Кати закружилась голова.       — Пытки, говорите? — он чуть склонил голову, и в его глазах вспыхнуло торжество пополам с голодом. — Если мне не изменяет память, в самых первых… столкновениях… жертва ничуть не сопротивлялась. Более того, она сама диктовала темп экзекуции. И, кажется, была совершенно безжалостна к своему палачу.       Его рука медленно, издевательски медленно скользнула от щиколотки чуть выше, по оголенной икре.       — Напомните мне, как именно она его истязала? — шепнул Павел, и это больше не было похоже на допрос. Это было прямое приглашение к капитуляции.       Грудь Кати тяжело вздымалась, каждый вдох давался с трудом. Повинуясь какому-то древнему, не поддающемуся логике инстинкту, который заглушил последние остатки осторожности, она чуть подалась назад, и едва заметно раздвинула колени.       Для Павла, полулежащего у ее ног, этот микроскопический, почти бессознательный сдвиг стал оглушительным ударом. Из-за угла обзора и тяжелых складок ее сбившегося халата он не видел ничего откровенного, лишь полоску бледной кожи в полумраке. Но само осознание этой внезапной, скрытой уязвимости, сам факт того, что там, в тени, стало свободнее и почти совсем не осталось преград, ударило по его нервам с силой высоковольтного разряда.       Мраморный обелиск под тканью его собственного халата резко сократился, судорожно дернувшись от невыносимого, почти болезненного предвкушения. Дыхание сорвалось, превратившись в хриплый, рваный выдох.       — Она его не истязала… — прошептала Катя. Ее голос вибрировал, балансируя на тончайшей грани между обвинением и стоном. — Это он… истязал. Сладко… невыносимо…       Раскрытая, обжигающе горячая ладонь Павла медленно, с тягучей неотвратимостью заскользила по ее икре вверх. Ткань ее халата с готовностью поползла следом. Его пальцы мягко обхватили колено, задержались на мгновение, словно пробуя на ощупь этот последний рубеж, а затем двинулись дальше. Кончики его пальцев едва ощутимо, дразняще мазнули по нежной, чувствительной коже на внутренней стороне бедер.       Катя судорожно втянула воздух. От этого невесомого прикосновения по венам побежал жидкий огонь. И всё же, каким-то немыслимым усилием воли, они продолжали цепляться за слова, ведя этот безумный диалог, словно он был последней нитью, удерживающей их от окончательного падения в бездну.       — Значит, пленница признает… — почти неразборчиво произнес Павел, и его пальцы чуть сильнее сдавили ее бедро, массируя мышцу и продвигаясь еще на миллиметр выше. — Что методы воздействия… были выбраны абсолютно верно?       — Методы… были вероломными, — выдохнула Катя. Ее пальцы впились в обивку дивана. — Удар из тени… Использование… запрещенного оружия… против мирного населения…       — Запрещенного? — Большой палец его руки медленно чертил невидимые круги на внутренней стороне ее бедра, подбираясь к пульсирующему узлу нервов, — Но, если мне не изменяет память, мирное население… не просило пощады. Напротив… оно требовало увеличить интенсивность… допроса.       — Пленница… была дезориентирована… — она обессиленно закрыла глаза, ее голова откинулась на спинку дивана, подставляя беззащитную шею мерцающему свету. — Она не понимала… какой разрушительной силой обладает… противник.       — И тем не менее, она вернулась на поле боя, — шепот Павла стал обволакивающим, гипнотическим. Его рука замерла в опасной, сводящей с ума близости от того места, где влажное тепло уже предательски выдавало ее капитуляцию. — Чтобы снова… подвергнуться этим пыткам. Скажите, Екатерина Валерьевна… чего она ждет сейчас?       Она тяжело, прерывисто дышала, грудь под тонкой махровой тканью вздымалась так, будто внутри неё бился пойманный зверь. Её колени уже не слушались приказа разума и разъехались ещё чуть шире, открывая ему доступ к тому, что она сама себе запрещала желать.       — Она ждёт… — пробормотала она почти неразборчиво, — чтобы негодяй наконец перестал трепаться. Чтобы он… перестал играть в гроссмейстера и начал… действительно двигать фигуры.       Павел издал короткий, низкий смешок, почти рычание.       — Неужели? — прошептал он, и в этом единственном слове было столько торжества, что у неё по позвоночнику пробежала дрожь.       Он подался вперёд, перетекая ближе к её ногам, словно хищник, который наконец позволил себе сократить дистанцию до жертвы. Его широкие плечи оказались между её коленей, тёплые и тяжёлые, прижимая их ещё дальше в стороны. Рука его, та самая, что только что дразнила внутреннюю сторону бедра, вынырнула из-под халата и уверенно, без спешки потянула за свободно болтающийся пояс её халата. Узел поддался мгновенно. Полы разъехались с тихим шорохом, словно театральный занавес, открывая взгляду всё, что раньше скрывала ткань.       Её полная, тяжёлая, с уже затвердевшими вершинами грудь оказалась полностью обнажена. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, заставив соски напрячься ещё сильнее. Павел не стал сразу касаться их. Вместо этого он обеими руками медленно, почти благоговейно откинул тяжёлые полы халата с её живота, с бёдер, с коленей, полностью освобождая тело от последнего прикрытия. Теперь она сидела перед ним открытая, как на ладони: спина всё ещё опиралась на диван, ноги разведены, а между ними только тонкая серая ткань хлопковых трусиков, сквозь которую уже проступило огромное, тёмное, предательски блестящее пятно. Смазка пропитала материал насквозь, обрисовывая контуры набухших складок, и в мерцающем свете камина это выглядело непристойно, откровенно, невозможно красиво.       Павел прижался губами к её колену, горячо, влажно, почти благоговейно. Поцелуй был долгим, затем он приоткрыл рот и провёл языком по внутренней стороне коленной чашечки, поднимаясь выше по бедру крошечными, обжигающими шажками. Его ладони легли на её ноги, обе работали в унисон: одна медленно гладила внешнюю сторону бедра, поднимаясь к талии, вторая скользила по внутренней, пальцы едва касались края промокшей ткани, дразня, но не переступая черту.       Катя не выдержала. Её пальцы нырнули в его густые волосы, вплелись в них жёстко, почти болезненно, и потянули его ближе. Не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, чтобы заставить его почувствовать, как сильно она дрожит. Из горла вырвался тихий, сдавленный звук. Павел поднял на неё взгляд. Глаза были почти чёрными, зрачки расширены до предела. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он потянулся выше, прижался губами к тому месту на внутренней стороне бедра, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, и прикусил её зубами, совсем легко, но достаточно, чтобы Катя выгнулась и тихо, протяжно застонала.       Его пальцы наконец коснулись края трусиков, но не стали стягивать их. Вместо этого он провёл подушечкой большого пальца вдоль мокрой полоски ткани, чувствуя, как жар и влага пропитывают хлопок, как она пульсирует под его прикосновением. Он надавил чуть сильнее, ровно там, где клитор уже набух и требовал внимания, и замер, не двигаясь дальше. Просто держал давление, чувствуя, как она дрожит под его рукой.       — Продолжай… — выдохнул он ей в кожу бедра, голос был низким, вибрирующим. — Продолжай меня мучить, моя прекрасная предательница. Посмотрим, кто из нас первым попросит пощады.       Она сжала пальцы в его волосах сильнее, притягивая его лицо ближе, но не позволяя коснуться губами. Её бёдра мелко дрожали. Оба замерли в этой мучительной, сладкой паузе. Он между её ног, она открытая и беспомощная под его ладонями, оба на грани, но ни один не переходил черту. Только дыхание. Только пальцы. Только взгляды, полные голода и вызова. Игра продолжалась, только фигуры теперь двигались не на доске, а на коже.       Катя качнулась вперёд одним плавным, почти хищным движением, словно тело наконец перестало спрашивать разрешения у разума. Повела плечами, и распахнутый халат соскользнул на ковёр позади неё. Она опустилась на колени совсем близко к Павлу, почти упираясь грудью в его грудь, и её пальцы, тонкие, но неожиданно сильные, нашли узел его махрового пояса. Один рывок, и ткань послушно разошлась в стороны.       Под халатом не было ничего.       Павел был полностью обнажён, открытый, готовый, твёрдый до боли. Его член стоял вертикально, тяжёлый, налитой, с набухшей головкой, уже влажно блестевшей в свете камина. Вены проступали рельефно, пульсируя в такт его учащённому сердцебиению. Катя на мгновение замерла, глядя на него сверху вниз. Не говоря ни слова, она положила ладонь ему на грудь, прямо на середину, где под кожей бешено колотилось сердце, и толкнула. Не грубо, но властно.       Он позволил себе откинуться назад, мягко опустившись спиной на ковёр. Его широкие плечи коснулись тёплого ворса, ноги чуть раздвинулись, давая ей место. Теперь он лежал перед ней, как шахматная доска, на которой она только что объявила мат. Она перекинула ногу через его бедро и медленно опустилась сверху. Намокшая насквозь, горячая, липкая ткань белья прижалась точно к его обнажённому члену. Раздеваться полностью она не стала. Пока. Просто прильнула, чувствуя, как его твёрдость упирается в набухшие складки сквозь тонкую преграду. И начала двигаться: неспешно, мучительно, едва заметными круговыми качками бёдер. Трение было невыносимым. Влажная ткань скользила по горячей гладкой коже, обхватывая, дразня, но не позволяя войти. Каждый раз, когда она подавалась ниже, головка упиралась в самую чувствительную точку, и Катя тихо выдыхала.       Павел беззвучно выругался. Его глаза закрылись на секунду, всего на одну, но она успела заметить, как веки дрогнули, как напряглась челюсть. Рука сама потянулась к её бедру, пальцы впились в мягкую плоть, но Катя не позволила. Перехватила за запястье и аккуратно сняла его ладонь с себя.       Она наклонилась вперёд, и её соски скользнули по его груди, как два раскалённых уголька. Мягкие, горячие губы прошлись по ключицам, по ложбинке между рёбер, оставляя влажные следы поцелуев. Она спускалась ниже, потом поднималась обратно. Когда её рот добрался до шеи, она вплела пальцы в его густые волосы на затылке и резко, требовательно потянула назад, заставляя его запрокинуть голову и полностью открыть ей горло. Её губы прижались к пульсирующей жилке, язык медленно, влажно, почти укусом прошёлся по коже.       Его правая рука снова потянулась к ней, пальцы заскользили по её бедру, оставляя огненные следы. На этот раз Катя поймала её на полпути. Подняла вверх, над их головами, и прижала к ковру. Пальцы переплелись. Он мог вырваться в любой момент, оба это знали. Но не стал. Пока.       Свободной рукой она поймала и его левую. Теперь обе его руки были прижаты над головой, полностью обездвижены, а её собственная ладонь удерживала их обе за переплетённые пальцы. Катя вернулась к его шее, целуя, покусывая, дыша жарко и прерывисто прямо в кожу. А бёдра все сильнее и настойчивее продолжали своё медленное, безжалостное движение. Она прижималась к нему всем весом, трусики промокли насквозь, и каждый скользящий толчок заставлял его дёргаться под ней, биться о её вход, но так и не проникать внутрь. Только давление. Только трение. Только пытка.       — Вот так… — прошептала она ему в шею, голос был низким, дрожащим от собственного желания. — Теперь вы мой пленник, Павел Олегович. И правила диктую я.       Её бёдра сделали особенно медленный, глубокий круг, вжимая его между своих складок так плотно, что он почувствовал, как её влага стекает по стволу, пропитывая кожу. Павел выгнулся под ней, мышцы живота напряглись, но руки остались прижатыми, он позволял ей эту иллюзию контроля. Глаза его открылись, но он молчал. Только тяжёлое, рваное дыхание выдавало, насколько близко он был к краю.       — Вы там… говорили про «заставить умолять», — прошептала она хрипло, и в голосе её, несмотря на дрожь, звенела та самая дерзкая, интеллектуальная насмешка, которую он так хорошо помнил по их партиям. — Так вот, Павел Олегович. Умоляйте меня. По-настоящему. А я… подумаю, стоит ли вам это дать.       Она качнула бёдрами особенно медленно, почти остановившись в нижней точке, вжавшись в него всем весом, так что его головка вдавилась в неё сквозь ткань, почти - почти - раздвигая её. Он почувствовал обволакивающий жар её тела и глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его бёдра дёрнулись вверх непроизвольно, инстинктивно, и Катя почувствовала, как он прижался к ней ещё плотнее, как головка толкнулась в неё сквозь мокрый хлопок, и сама закусила губу до боли, чтобы не застонать.       Руки Павла, всё ещё прижатые ею над головой, сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Жилы на предплечьях вздулись канатами. Челюсть напряглась, скулы заострились. Он мог бы освободиться в любую секунду, они оба это знали. Схватить её за бёдра, перевернуть, вжать в ковёр и войти так, чтобы она забыла собственное имя. Но он не шевельнулся. Только часто, тяжело дышал, грудь вздымалась под ней в ритме сдерживаемой бури, и его член дёргался у неё между ног - горячий, мокрый от неё, на самом краю.       — Екатерина Валерьевна, — выдохнул он низко, почти рыча, — вы сейчас выиграете партию, в которую мы даже не начали играть. Ещё одно… движение… — голос сорвался, когда она качнулась снова, — и я финиширую, так и не выйдя на старт. Разрешите мне сначала прикоснуться к вам. Прошу.       Катя улыбнулась и сделала особенно медленный круг бёдрами, вжимаясь в него сильнее.       — Недостаточно убедительно, — прошептала она, наклоняясь ближе, так что её губы почти коснулись его губ, но не коснулись. — Вы же умеете лучше. Или это всё, на что способен человек, привыкший выигрывать любую партию?       Павел закрыл глаза на секунду, борясь с собой. Он дёрнулся под ней резко, требовательно.       — Умоляю вас, Екатерина, — голос его стал ниже, глуше, с хрипотцой, но в нём всё ещё сквозила та железная воля, которая не позволяла ему сдаться полностью. — Разрешите мне освободить руки. Разрешите провести ладонями по вашим бёдрам, почувствовать, как вы трепещете. Разрешите сдвинуть эту последнюю преграду и ощутить вас по-настоящему, без иллюзий. Прошу.       Катя наклонилась и провела языком по его нижней губе, едва касаясь, дразня. Подумала секунду. Две.       — Руки - разрешаю, — выдохнула она. — Остальное - заслужите.       Она отпустила его запястья. Павел не бросился сразу. Он действительно начал медленно, пальцы коснулись её коленей, потом скользнули вверх по внешней стороне бёдер, обхватывая, разминая тёплую кожу. Когда ладони добрались до края трусиков, он замер.       — Я чувствую, как вы горите сквозь ткань, — произнёс он едва слышно. — Горячая. Готовая. Вы меня уничтожаете. Умоляю, разрешите коснуться губами. Там, где вы так отчаянно меня ждёте. Дайте мне вкусить вас. Я сделаю это так, как вы заслуживаете.       Катя прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от его слов. Её собственное тело уже предавало её, бёдра двигались всё настойчивее, дыхание сбивалось. Она ещё держала контроль, но тонкой паутинкой, которая вот-вот порвётся.       — Пока нет, — выдохнула она. — Вместо этого… разрешаю поцеловать мою грудь. Только вершины. Очень медленно. И если ослушаетесь, я остановлюсь и сбегу через балкон.       Павел молча, послушно приподнялся, и губы его горячо и влажно обхватили напряжённый сосок. Он сосал медленно, языком кружа вокруг затвердевшей вершины, втягивая глубже, и Катя выгнулась. Его торс качнулся вперёд, бёдра сместились, и член вдавился в нее снизу под новым углом, прижавшись всей длиной сквозь пропитанную влагой ткань, и головка упёрлась точно в набухший клитор.       Её прошило насквозь.       Не удовольствие, а удар. Электрический, слепящий. Внутренние мышцы сжались сами, резко и судорожно, и оргазм подкатил к самому краю горячей волной от низа живота вверх по позвоночнику. Еще секунда, еще одно движение, еще одно давление его головки на эту точку, и она кончит. Прямо так, не раздевшись до конца. Сидя на нём верхом, как школьница, которая впервые в жизни почувствовала мужчину.       Нет. Нет, нет, нет. Не так. Не сейчас. Не на его условиях.       А Павел почувствовал. Как она сжалась на нём даже сквозь ткань, как оборвалось дыхание. Его руки на её бёдрах жадно стиснулись, прижимая плотнее. Он читал ее тело, как шахматную доску перед решающим ходом. Еще чуть-чуть, и она сломается. Его губы на её соске сжались сильнее, и он толкнулся бедрами вверх, едва заметно, но достаточно, чтобы головка снова проехалась по клитору сквозь мокрый хлопок.       Пушкарева резко отстранилась.       Рывком, почти грубым, почти паническим. Оторвала себя от него, от его губ, от его жара, от этого невыносимого давления между ног. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле. Внутри все обиженно и требовательно пульсировало, на самом краю обрыва, с которого она чуть не сорвалась. Бедра еще дрожали. Между ног было горячо и мокро, и она чувствовала, как клитор бьётся собственным тяжёлым, оглушительным пульсом. Она поднялась на ноги одним движением, которое ей самой далось труднее, чем выглядело, колени едва держали. Встала перед ним, обнаженная, с высоко поднятой головой, хотя все внутри ходило ходуном.       Павел остался сидеть на ковре. Смотрел на нее снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась, влажные, припухшие от её кожи губы блестели. И в шальных глазах горело понимание. Он знал, почему она встала. Знал, что она была в одном движении от того, чтобы проиграть.       — Вы меня слишком взволновали, Павел Олегович, — произнесла она низко, и голос почти не дрожал. Почти. — Я могу… сорваться. А это неправильно. Не в этой партии.       Пауза. Его кулаки медленно разжались. Он не двинулся. Только тяжело, голодно смотрел, с одержимостью, которую прятал ото всех, кроме неё. Катя чуть улыбнулась уголком губ, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как тело ненавидит её за эту паузу.       — Вы еще не попросили прощения.       Фраза повисла в воздухе. Она увидела, как что-то изменилось в его лице. Не дернулось, нет, Жданов не позволял себе таких жестов. Просто стало на долю секунды темнее. Плотнее. Как будто он только сейчас понял, за какую цену ему собираются выдать то, о чём он умолял всем телом последние полчаса.       — Не просил, — согласился он наконец сорванным голосом.       Медленно, не сводя с нее глаз, он оперся ладонью о ковер и поднялся. На колени, не выше. Его движения были точными, выверенными, как всегда, когда он знал, что проигрывает по очкам, но ещё не сдался. Пальцы потянулись к краю её белья, но не коснулись. Замерли в сантиметре от ткани. Катя чувствовала жар его ладоней кожей бёдер, так близко, что волоски вставали дыбом.       — Извиняйтесь.       Одно слово. Без паузы. Без улыбки. Спокойно, сверху, как приговор, который она носила в кармане уже давно и только ждала нужного момента его достать. Его пальцы в сантиметре от её белья не шевельнулись. Но она увидела, как он втянул воздух, резко, носом, и как напряглась линия его плеч. Увидела, как дёрнулась мышца у его челюсти. Увидела, как он на одну секунду замешкался.       Он не стал уточнять за что. Он знал. Знал по пунктам лучше неё самой.       — Жестокая женщина, Екатерина Валерьевна, — сказал он наконец, и сквозь хрипотцу в голосе прорезалась знакомая сухая ирония. — Доводите мужчину до состояния, в котором он готов подписать что угодно, и требуете признаний.       — Это называется «переговорная позиция». — Она постаралась, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно чуть дрогнул от того, как его большой палец, наконец не выдержав, лёг ей на бедро. Не двинулся. Просто лёг. — Вас, кажется, учили ценить хорошие переговорные позиции.       — Учили, — согласился он глухо. — Но обычно я в них сверху.       — Привыкайте.       Он коротко, почти беззвучно рассмеялся, и от этого смеха, горячего, сорванного, у неё внутри всё сжалось до белой точки. Его вторая ладонь легла ей на другое бедро. Большие пальцы медленно, очень медленно пошли вдоль косточки, затем к паху, и обратно. Не под ткань. По коже.       — Я жду, — напомнила она, и собственный голос показался ей чужим. Низким. Хриплым. Не её.       — Я знаю, — промычал он ей в живот. — Дай мне секунду. Это слово мне нелегко даётся.       — Оно короткое.       — Оно дорогое.       Он закрыл глаза. Она видела его длинные, тёмные ресницы, видела, как бьётся жилка на шее. Его дыхание, горячее и частое, касалось её кожи чуть ниже пупка. Когда он открыл глаза, в них уже не было последнего рубежа. Он плавно подался вперёд и прижался губами к её животу, чуть ниже пупка. Долго. Горячо.       — Прости, — выдохнул он ей в кожу.       Поцелуй сместился чуть в сторону. Губы задержались, приоткрылись, язык медленно, благоговейно прошёлся по коже. Она прикусила нижнюю губу, чтобы не издать ни звука.       — Прости за нервы. — Ещё поцелуй, чуть ниже. — Я знал, что с тобой делаю. И делал.       — В этом весь ужас ситуации, — выдохнула она, и собственный голос её выдал.       — В этом, — он коснулся губами ещё раз, чуть выше, — моя главная профессиональная компетенция.       Еще один поцелуй - обратно к центру, ниже, у самого края ткани. Ее пальцы, до этого висевшие вдоль бёдер, сами собой зарылись в его волосы, и она почувствовала, как он коротко выдохнул в её кожу. Почти стон, почти победа.       — Прости за пиджак. — Губы обжигали. — Ты хотела исчезнуть. Я не позволил.       — Вы всегда возвращаете одежду с таким пафосом?       — Только когда в ней ушёл кусок меня.       Это было сказано так тихо и без улыбки, что у неё на секунду остановилось дыхание. Губы его поднялись по косой, к изгибу талии, к ребру. Он целовал её кожу с методичной нежностью, будто выписывал контур тела, который больше не собирался отпускать. Она чувствовала, как его щетина слегка царапает ей живот, как его ладони на ее бедрах становятся тяжелее, горячее, как большие пальцы всё смелее ходят по внутренней стороне, и как все в ней собирается в одну пульсирующую точку между ног, совсем рядом с его лицом, на расстоянии тонкой ткани.       — Прости за Маргариту. — Голос его стал глуше. — Я знал, что тебе рядом с ней будет невыносимо, на это и рассчитывал. Хотел, чтобы ты была на пределе, когда я до тебя доберусь.       У Кати сорвалось дыхание. Не потому, что было обидно. А потому что это сработало. Она сейчас и была на пределе, ее выдавало все: сжатые бедра, подгибающиеся колени, то, как ее пальцы непроизвольно притянули его голову чуть ближе, к себе.       — И как вам результат?       — Лучше, чем я рассчитывал, — ответил он честно, и прикусил зубами ее кожу на ребре. Не больно. Ровно настолько, чтобы она коротко ахнула.       Его руки, все это время медленно ходившие по ее бедрам, скользнули выше и обхватили ее талию, не удерживая, не притягивая, просто касаясь, будто спрашивая разрешения остаться.       — Прости за Лондон. Я не умею иначе. — Он поднял на нее взгляд снизу вверх. И ирония в них уже не прикрывала ничего, только горела поверх чистого, голого желания, — Прости, — сказал он в последний раз, просто и без украшений. — За все. — Пауза. Уголок рта дрогнул. — Но на искреннее раскаяние не рассчитывай. Я официально отказываюсь жалеть о ходах, которые привели меня сюда.       Катя смотрела на него сверху. Дыхание сбилось где-то на третьем «прости», а на четвертом в горле встал горячий, твердый ком. Между ног пульсировало так, что она всерьез боялась кончить просто от его лица, поднятого к ней. Этот мужчина стоял перед ней на коленях и повторял слово, которое, может быть, говорил всего несколько раз за всю жизнь. И ещё успевал при этом шутить. И это было невыносимо.       Она медленно провела пальцами по его виску. По щеке. По уголку губ.       — Прощаю, — шепнула она. Голос предательски дрогнул, но она уже не пыталась это скрыть. — Теперь разрешаю снять с меня белье, — сказала она спокойно, почти деловито, будто отдавала распоряжение на совете директоров. — Но медленно. Покажите, что умеете ждать.       Павел коротко, без слов кивнул и стянул ее трусики вниз медленно, сантиметр за сантиметром, словно разворачивал последний, самый ценный контракт. Ткань с сопротивлением отлипала от её кожи, и когда она наконец соскользнула по бедрам, за ней потянулась густая, блестящая, серебристая в свете камина нить смазки, длинная и не желающая рваться. Нить размазалась по его пальцам, по запястьям, по его собственному животу и бедрам. Павел не спешил. Он аккуратно стянул белье до щиколоток, помог ей шагнуть из него, и только тогда отложил в сторону, словно трофей, который еще предстояло заслужить.       Теперь она стояла перед ним полностью обнаженная. Жданов медленно поднял взгляд, от ее ног вверх, по животу, по груди, к глазам. В его глазах вспыхнуло что-то темное, почти болезненное.       — Позволь мне войти, — выдохнул он хрипло, голос был низким, с той самой бархатной властностью, которую он никогда не терял, даже сейчас. — Умоляю. Иначе я сейчас… умру от этой пытки.       Катя смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Ну, раз иначе умрёте… — произнесла она с лёгкой, почти нежной насмешкой. — Разрешаю.       Павел встал. Медленно, тяжело, мышцы бедер дрожали от напряжения, и Пушкарева увидела это, увидела, чего ему стоило подчиняться, и что-то внутри нее сжалось от острого удовольствия.       Теперь они стояли напротив друг друга. Два противника на одном уровне. Он был выше на голову, шире в плечах, и его разгорячённое, напряжённое тело излучало жар, который она чувствовала кожей, даже не касаясь. Его тяжелый, темный от прилившей крови член стоял между ними, подрагивая в такт пульсу. Она заставила себя не смотреть вниз. И не смогла.       Павел чуть присел - согнул колени, опустился ровно настолько, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его ладони осторожно, невесомо легли на ее талию, будто она была чем-то, что могло рассыпаться от неверного движения. Большие пальцы замерли на её подвздошных косточках, чуть поглаживая, и от этого крошечного кругового движения у неё всё внутри сжималось.       Катя не отстранилась. Просто смотрела ему в лицо, прикусив нижнюю губу, и ждала. Ее руки медленно поднялись к его плечам, как будто каждое движение было ходом на доске, и пальцы легли на горячую кожу. Она чувствовала, как мышцы под ее ладонями подрагивают мелкой дрожью сдерживаемой силы.       Он плавно, осторожно качнулся вперед. Одной рукой скользнул ниже, обхватил ее бедро, приподнял чуть в сторону, раскрывая, и Катя инстинктивно сместила ногу, впустила его ближе. Его горячая, тупая, широкая головка коснулась ее входа, и они оба перестали дышать. Он был прямо там, у самого края. Она чувствовала, как он пульсирует у нее между ног, как ее собственное тело раскрывается навстречу.       Он вошел одним медленным, непрерывным движением. Не толчком - скольжением. Плавным, неотвратимым, как прилив. Головка раздвинула ее, и Катя услышала собственный вздох, тихий, рваный, почти жалобный. Ее тесные, пульсирующие внутренние стенки сомкнулись на нем, обхватывая каждый миллиметр, и она чувствовала все - каждую вену, каждый выступ, как он растягивает ее, заполняет, входит глубже и глубже.       Ее выгнуло. Пальцы до белых лунок на коже впились в его плечи. Ноги задрожали. Он был так глубоко, что она чувствовала его где-то под самым сердцем, горячий, тяжёлый, заполняющий её целиком, и от этой полноты хотелось плакать и смеяться одновременно. Павел замер. Не двигался. Только стоял в ней, вокруг неё, и тяжело, прерывисто дышал ей в лицо. Его лоб прижался к её лбу. Его бездонные глаза смотрели на нее с расстояния в пару сантиметров, и в них было что-то, от чего стало страшно. Не одержимость, не похоть... Что-то большее. Что-то, чему в их игре не было названия.       Она сжала его внутри себя — одним коротким, сознательным сокращением мышц, тесно и плотно. И увидела, как его веки дрогнули, как рот приоткрылся, как всё его контролируемое, выстроенное самообладание дало трещину на одну секунду. Она сделала это снова, медленнее, сильнее, и он глухо выдохнул, пальцы на ее бедре сжались до синяков.       — Екатерина… — прошептал он, — Разрешите следующий ход..?       Она не ответила словами.       Вместо этого она закинула одну ногу ему на бедро, раскрываясь шире, впуская его глубже. Угол изменился, и они оба это почувствовали. Он проскользнул ещё на сантиметр внутрь, туда, где она была особенно чувствительной, и Пушкарева сдавленно втянула воздух через нос. Её пятка упёрлась ему в поясницу, притягивая ближе.       Он понял. Его ладони скользнули ниже по изгибу талии, по крутому подъему ягодиц, и обхватили ее снизу широко и уверенно. Пальцы вдавились в кожу, и он поднял ее, без рывка, без видимого усилия, одним плавным, восходящим движением, как будто она ничего не весила. Бицепсы вздулись, предплечья окаменели, но руки не дрожали. Ее тело поднялось по его органу на несколько сантиметров, и она почувствовала, как головка почти вышла, как растянутые стенки сомкнулись на самом кончике, не отпуская, а потом он позволил ей соскользнуть обратно, медленно, под тяжестью собственного веса, и она насадилась на него до упора, до самого основания, глубже, чем когда-либо.       Звук, который вырвался из её горла, был почти неузнаваемым.       Вторая нога оторвалась от пола и обвила его бедро, щиколотки скрестились за его спиной, и теперь она висела на нем полностью, открытая, беззащитная, удерживаемая только его руками и собственной хваткой на его шее. Пальцы вплелись в волосы на затылке, ногти царапнули кожу за ухом. Их лица оказались на одном уровне: лоб ко лбу, нос к носу, рот напротив рта. Она чувствовала его дыхание на своих губах, горячее, рваное. Ее соски, твердые до боли, прижимались к его груди, и от каждого микроскопического движения, его дыхания, ее дрожи, они терлись о его кожу, посылая вспышки удовольствия вниз по позвоночнику прямо в ту точку, где они были соединены.       Гравитация делала свое. Без единого толчка с его стороны она медленно, непрерывно сползала по нему вниз, и он заполнял ее заново с каждым вздохом, тяжелый, горячий, пульсирующий. Она чувствовала, как его головка упирается в самую глубокую точку внутри, и каждый раз, когда его пальцы на ее ягодицах чуть сжимались, приподнимая и снова отпуская, это было как прилив и отлив, медленный, неотвратимый, от которого все внутри скручивалось в тугой, горячий узел.       Павел стоял неподвижно. Держал ее. Ноги расставлены чуть шире плеч, центр тяжести низко, мышцы бедер и спины работали на пределе, но ни единого признака слабости. Он чувствовал ее всю: как она сжимается вокруг него волнами, горячая, тесная, мокрая, как внутренние мышцы пульсируют в собственном ритме, как стенки обхватывают его так плотно, что каждое микродвижение, каждый ее вздох, каждый сдвиг бедер отзывалось в нем оглушительным, ослепляющим удовольствием. Он был на грани с того момента, как вошел. Нет, с того момента, как она села на него на ковре и начала это сладкое, убийственное скольжение. И теперь, чувствуя ее вес на своих руках, ее жар вокруг себя, ее дыхание на своих губах, он понимал, что долго не продержится.       — Екатерина Валерьевна, — его голос был хриплым, сорванным, но в нём ещё тлел отблеск той бархатной иронии, — я чувствую, что доска опрокинется… быстрее, чем мы оба рассчитывали.       Катя улыбнулась — медленно, с той дерзкой искрой, от которой он терял рассудок. Она чуть сжала бёдра, скрестив ноги плотнее за его спиной, и её внутренние мышцы снова сократились на нём. Он глухо выдохнул ей в губы.       — Ничего страшного, Павел Олегович, — прошептала она, не отводя взгляда. — Есть и другие способы завершить начатое. Вы же не привыкли сдаваться после первого хода?       В этих словах было разрешение. И обещание. И он начал двигаться.       Первый толчок - медленный, контролируемый. Он приподнял её на руках и опустил обратно, и его член прошёлся по всей длине её внутренних стенок, от входа до самой глубокой точки. Катя закусила губу, ее ногти впились в его плечи.       Второй — резче. Он качнул бёдрами навстречу, и влажный, откровенный звук наполнил тишину комнаты. Его головка задела что-то внутри, нервный узел, от которого всё тело прошила горячая судорога, и она не смогла сдержать стон, низкий, протяжный, вибрирующий у него на губах.       На третьем его пальцы на её ягодицах сжались до отметин на коже.       Ритм ломался. Его контроль трещал. Он уже не приподнимал её, просто вбивался снизу, коротко, мощно, и каждый удар отдавался у неё в позвоночнике, в затылке, в закрытых веках. Их тела были мокрыми от пота, скользили друг по другу, и влажные звуки их соединения смешивались с рваным дыханием, со стонами, которые ни один из них больше не пытался сдерживать.       Его лоб упёрся ей в плечо. Дыхание оборвалось.       Последний толчок — глубокий, отчаянный, почти жестокий. Он вошел до конца и замер, вжавшись в нее всем телом, и она почувствовала это: как он кончает внутри. Горячая, тяжелая пульсация, волна за волной, толчок за толчком. Он дергался в ней, и каждый спазм отзывался обжигающим теплом, заполняющим, растекающимся. Тело содрогнулось, крупная дрожь прошла по нему от бедер вверх, через живот, через грудь, и вырвалась из горла глухим, низким звуком.       Но он не опустил её. Не ослабил хватку. Стоял - ноги расставлены, мышцы дрожат, пот стекает по вискам - и держал её на весу, всё ещё внутри, всё ещё глубоко, пока последние волны проходили сквозь него.       Его лоб прижался к её лбу. Глаза - мокрые, абсолютно обнажённые, нашли её глаза.       — С удовольствием, — выдохнул он, и в сорванном голосе скользнула тень усмешки над самим собой, — как прикажете.       Обещание. Что это не конец. Что ей ещё предстоит получить своё.       Катя закрыла глаза, позволяя себе на секунду раствориться в его жаре внутри неё, в его руках, которые даже сейчас не дрожали ни на миллиметр, в ощущении его горячего семени, медленно стекающего по внутренней стороне бедра.       Отдышаться не получалось. Тело звенело, как перетянутая струна, между ног пульсировало. Она всё ещё стояла, держась за его плечи, колени подгибались, и мысль была одна: лечь. Просто лечь и дышать.       Но Павел не дал ей этого сделать.       Его руки, те самые, которые только что держали ее на весу не дрогнув, скользнули с ягодиц на талию и мягко, но неотвратимо потянули вниз. Он опустился на ковер первым, лег на спину, широко, тяжело, как человек, который привык занимать пространство, и потянул ее за собой. Катя подчинилась инерции, думая, что он хочет, чтобы она легла рядом. Или на него. Она начала устраиваться у него на бедрах, привычно, понятно, но ладони на ее талии не остановились. Они скользнули ниже, обхватили бедра и потянули выше.       Не к бёдрам. К груди. Выше.       К лицу.       Катерина замерла. Колени стояли по обе стороны от его ребер, и она вдруг поняла физически, всем телом, куда он ее ведет. Бедра были прямо над его лицом. Его горячее, тяжелое дыхание касалось внутренней стороны бедра. Она была раскрыта перед ним полностью, мокрая, припухшая, все еще хранящая следы его семени, и он смотрел на нее снизу вверх с выражением, от которого у нее перехватило горло.       Тихий, сосредоточенный, абсолютный голод, как у человека, который наконец сел за стол после долгого поста и не собирается торопиться. И что-то внутри неё сжалось. Не возбуждение, и не страх... А стыд. Старый, привычный, въевшийся в кожу стыд Кати Пушкаревой, которая никогда, никогда-никогда не позволяла себе быть настолько обнажённой. Не физически. Физически она раздевалась и раньше. Но это было другое... Это было: вот я, вся, смотри, бери, пробуй. Без единого слоя защиты, без маски, без тусклого света, без возможности спрятаться за поцелуем, закрытыми глазами, за его телом поверх.       Её плечи дрогнули. Непроизвольно ссутулились, как в те моменты в офисе, когда Андрей проходил мимо, не заметив её. Колени сдвинулись, пытаясь сомкнуться. Одна рука потянулась вниз, скорее прикрыться, заслониться, стать невидимой.       — Я… Нет, нет, это… — выдохнула она тихим, просящим голосом.       Его пальцы на её бёдрах сжались. Твёрдо, удерживая, не позволяя отступить и сомкнуть колени. Большие пальцы медленно, успокаивающе погладили кожу на внутренней стороне бёдер мягкими, круговыми движениями, от которых мурашки побежали по всему телу. И он не сказал ни слова, просто приподнял голову и коснулся её языком.       Первое прикосновение было лёгким, невесомым, едва ощутимым. Кончик языка прошёлся по самому краю, по внешним губам, даже не касаясь того, что пульсировало глубже. Просто — «я здесь. не бойся. не закрывайся.» И Катя, которая уже набрала воздух, чтобы сказать «я не могу», выдохнула. Медленно, как человек, который стоял на краю, готовый отступить, и вдруг понял, что внизу не пропасть, а вода.       Второе прикосновение было глубже. Его широкий, горячий, влажный язык прошёлся от входа вверх, медленным, непрерывным движением, собирая на себя всё: её влагу, остатки его самого, их общий, смешанный вкус. Он не брезговал и не колебался, он пробовал её всю, и она вдруг ослабела. Она упёрлась ладонями в ковёр над его головой, чтобы не рухнуть, и услышала собственный тихий, удивлённый, жалобный стон.       Третье — кончик его языка нашёл её клитор. Набухший, сверхчувствительный после всего, что было, он пульсировал собственным ритмом, и когда язык Павла медленно, по кругу обвёл его раз, другой, её тело прошила судорога, резкая, как удар тока. Бёдра сами непроизвольно дёрнулись вниз, прижимаясь к его рту, и она услышала, как он выдохнул. Глубоко и удовлетворённо. Как человек, который наконец получил то, чего ждал.       Стыд ее растворился. Не мгновенно и не сразу, как лёд, который тает не от удара, а от тепла. С каждым движением его языка, с каждым влажным, медленным, точным прикосновением что-то в ней размягчалось, сдавалось, открывалось. Плечи расправились. Колени раздвинулись шире. Пальцы, вцепившиеся в ковёр, разжались и нашли его волосы, сначала осторожно, едва касаясь, как будто она не была уверена, что ей позволено.       Но он позволял. Он позволял ей всё.       Его язык работал неторопливо, как его разум, методично, точно, с абсолютным знанием территории. Широкие, медленные движения по всей длине, от входа до клитора и обратно. Потом кончиком, быстро, дразняще, по самой вершине, заставляя её дёргаться и хватать воздух ртом. Потом снова широко, мокро, лениво, давая ей отдышаться, прежде чем начать сначала. Он читал её тело, как шахматную доску, каждая реакция, каждый вздох, каждое сокращение мышц говорили ему, куда двигаться дальше.       И она начала двигаться.       Сначала едва заметно. Лёгкое покачивание бёдер в такт его языку, короткие, осторожные движения, будто извиняясь за собственное удовольствие. Её пальцы в его волосах чуть сжались. Она приподнималась и опускалась на миллиметр, не больше, направляя его туда, где ей было нужнее всего, и каждый раз, когда его язык попадал точно, она вздрагивала, и из горла вырывался тихий, задушенный звук.       Потом смелее. Бёдра качнулись шире, ритмичнее. Она уже не извинялась, а брала. Её ладони легли ему на голову, пальцы вплелись в волосы, и она начала прижиматься к его рту сильнее, откровеннее, чувствуя, как его губы и язык подстраиваются под неё, как его ладони на её бёдрах не направляют, а поддерживают, давая ей вести.       Потом жадно. Что-то переключилось внутри неё, тихо, без щелчка и осознания. Спина выгнулась, голова откинулась назад, волосы рассыпались по лопаткам. Бёдра двигались широко, безудержно, вперёд-назад, вперёд-назад, и она скользила по его языку, по его губам, по его подбородку, мокро, горячо, бесстыдно. Одна её ладонь откинулась назад, упёрлась ему в грудь, ловя опору, другая легла на собственную грудь, сжала сосок сквозь ничего, сквозь воздух. Звуки, которые рвались из неё, были уже не стонами. Это были всхлипы. Короткие, рваные, с каждым движением бёдер, как будто из неё выбивали воздух.       Павел лежал под ней и чувствовал всё. Её вес на своём лице - тяжёлый, живой, настоящий. Её обжигающий, мокрый, пульсирующий жар на своих губах. Её вкус на языке - острый, солёный, с привкусом его собственного семени, и от этой смеси что-то первобытное, собственническое скручивалось у него внутри. Она двигалась по его лицу, как по доске, сначала робко, потом уверенно, потом яростно, и он позволял ей, удерживая бёдра ровно настолько, чтобы она не потеряла равновесие. Его собственное возбуждение возвращалось оглушительной тяжестью внизу живота, приливом крови, глухим, нарастающим пульсом.       Она скакала у него на лице, и он дышал ею, и это было больше, чем секс. Это было подчинение. Его - ей. Добровольное, абсолютное, и от этого подчинения он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо в жизни.       Оргазм настиг не волной - обвалом. Он копился в ней - горячий, тугой, невыносимый узел внизу живота, который затягивался с каждым движением, с каждым прикосновением его языка, и когда узел лопнул, тело скрутило. Бёдра дёрнулись вниз, прижимаясь к его рту так плотно, что он едва мог дышать. Спина выгнулась дугой, внутренние мышцы сокращались мощными, ритмичными, бесконечными волнами, и каждая проходила по всему телу, от промежности до кончиков пальцев, заставляя её дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Она чувствовала его язык, он не останавливался, даже сейчас, мягкий, медленный, бережный, продлевая каждую волну, не давая отхлынуть, и она не могла ни остановиться, ни остановить его, и не хотела.       Вечность. Или секунды. Она не знала.       Когда волны наконец стихли, не закончились, а именно стихли, как прибой перед штормом, она обнаружила, что сидит неподвижно, уронив голову на грудь, бёдра мелко дрожат. Его руки мягко поглаживали её от бёдер до талии и обратно, и он всё ещё был под ней, и не отпускал, и не торопил.       Она посмотрела вниз.       Павел смотрел на неё снизу, его лицо было мокрым, губы блестели, а глаза - ясные, абсолютно трезвые посреди всего этого безумия. И в них горел не утолённый, не удовлетворённый азарт. Обострённый, как будто он уже видел следующие десять ходов, которые она ещё не начала просчитывать.       Медленно, на дрожащих ногах, Пушкарева сползла с него. Рухнула рядом на ковёр, лицом в потолок, грудь тяжело вздымалась. Между ног сладко, болезненно пульсировало. Тело словно было чужим. И впервые за всё время, за все встречи, за все ночи, за все побеги на рассвете, внутри не было привычного холодного голоса. Не было «что ты делаешь». Не было «тебе пора бежать». Не было Кати Пушкаревой с её сутулыми плечами и виноватым взглядом.       Маски слетели. Не до утра и не до следующего дня в офисе. Окончательно. Безвозвратно.       Здесь, на ковре лондонского отеля, с его вкусом на языке и синяками на бедрах, от наслаждения умирал один целый человек. Не половинка и не вторая половинка, а одна Катя, в которой одновременно жила та, что шарахалась в офисе от каждого шороха и сутулилась под взглядом Андрея, и та, что осмелела настолько, чтобы сесть напротив Павла Жданова за доску и бросить ему вызов. Полностью. Без остатка. И впервые за всё время эта мысль не пугала, а пьянила чистой, настоящей, абсолютной свободой.       Но не успела она прийти в себя, не успела она порадоваться собственной цельности, как Павел навис над ней, опираясь на локти, и его тело, всё ещё горячее от её недавней победы, прижало её к ковру. Он отвел прилипшую к её виску прядь, жест почти нежный, но рука задержалась, обхватила её нижнюю челюсть, и нежность кончилась.       — Не могу ничего поделать с собой, — сказал он с вновь нарастающим желанием, — Когда вижу, как ты кончаешь… мне хочется тебя ещё и ещё.       И он вошёл в неё снова, но не до конца. Только самый край, только начало, только обещание. И замер. Катя инстинктивно подалась бёдрами навстречу, пытаясь вобрать его целиком, но он отстранился ровно настолько, чтобы она почувствовала пустоту. Мучительную пустоту там, где еще недавно было так полно, так горячо, так правильно.       Он накрыл ей рот ладонью, сразу, заранее. И начал двигаться.       Медленно. Неглубоко. Погружаясь всего на пару сантиметров, ровно столько, чтобы она чувствовала, как он растягивает её на входе, как самая чувствительная точка внутри вспыхивает от каждого неглубокого толчка. И тут же выходил почти полностью, оставляя только головку, только мучительное ощущение края. Снова. И снова. И снова.       Это была пытка.       Катя глухо и отчаянно замычала ему в ладонь. Тело, ещё горящее после недавнего оргазма, требовало его целиком, каждой клеточкой, каждым нервным окончанием. Она чувствовала каждый миллиметр его скольжения невыносимо остро, и так невыносимо мало. Как глоток воды, поднесённый к губам и отнятый.       А он наслаждался.       Смотрел на неё сверху вниз и улыбался. Он видел, как она мечется под ним, как её тело выгибается, пытаясь поймать то, чего он не даёт. Видел, как влага блестит на её ресницах, как пальцы впиваются в его предплечья до белых костяшек. Каждый её всхлип под его ладонью отдавался внизу его живота тяжёлой, сладкой пульсацией. Ему самому стоило нечеловеческих усилий держать этот ритм, её тело сжималось на нём при каждом неглубоком толчке так, что темнело в глазах. Но он держал. Потому что её мука была его наслаждением. Потому что вот эта Катя, эта беспомощная, жадная, потерявшая всякий контроль, была самым сильным наркотиком, который он когда-либо пробовал.       Бёдра её подбрасывались вверх, ноги обхватили его талию, пятки упёрлись в поясницу, толкая, умоляя, требуя. Но он был упрям. Железно, жестоко упрям. Входил только на эти невыносимые пару сантиметров. Выходил до самого края. И от этой пустоты ей хотелось кричать. Она уже не стонала, она хныкала. Тихо, жалобно, прямо ему в ладонь. Слёзы скатились по вискам в волосы. Тело дрожало крупной дрожью, мышцы сводило от напряжения и неутолённого желания. Она сходила с ума - медленно, по-настоящему, и он видел каждую секунду этого безумия и жадно, не отрываясь, любовался.       Она доверилась ему. Полностью. Не закрывалась, не пряталась, не отворачивалась. Раскрылась. Отдала. Позволила её такую увидеть.       Моя, — думал он, глядя, как она извивается под ним, как хнычет в его ладонь. Моя, — повторял про себя, считая каждый её всхлип, каждую слезинку. Каждый волосок, каждая родинка, каждый этот рваный вдох — мой. Каждый стон в эту ладонь — мой. Этот вкус во рту — мой. Эта дрожь — моя. Только моя. Он смотрел на неё, растрёпанную, потерявшуюся в собственном теле, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее. Ни одной женщины. Ни одной партии. Ни одного закрытого контракта. Ничего.       И когда ее хныканье перешло в сдавленный, отчаянный всхлип, он вошёл на всю длину. Одним мощным, безжалостным толчком.       Катю выгнуло так, что лопатки оторвались от ковра. Рваный, беззвучный крик застрял у неё в горле под его ладонью. Внутри всё взорвалось: наполненность после пустоты ударила по нервам с такой силой, что она на секунду ослепла. Стены её тела сомкнулись на нём судорожно, не отпуская, и Павел сам низко, утробно зарычал сквозь стиснутые зубы, потому что это сжатие было невыносимым, потому что её тело приняло его так, словно умирало без него эти бесконечные минуты пытки.       Он начал двигаться - жёстко, глубоко. Каждый толчок до конца, каждый выход - почти полный, и снова - на всю глубину. Она задыхалась ему в ладонь, голова моталась из стороны в сторону, ногти рвали кожу на его плечах. А он смотрел на её лицо, на закатывающиеся глаза, на мокрые ресницы, на искусанные губы под его пальцами, и сам тонул.       И он знал — он уже проиграл. Давно. Безнадёжно. Ещё тогда, за доской го.       Оргазм подступал медленно. Не как в первый раз. Не стремительной, острой волной, которая накрыла и отпустила. Этот шёл издалека, из самого основания позвоночника, тяжёлый, неотвратимый, как подземный гул перед землетрясением. Павел чувствовал, как внизу живота затягивается тугой, горячий, почти болезненный узел, и каждый толчок в неё затягивал его туже, и каждое сокращение её тела вокруг него подталкивало ближе к краю, с которого он не хотел падать. Не потому что боялся. Потому что хотел остаться здесь, внутри неё, над ней, в ней, как можно дольше.       Но тело не спрашивало разрешения.       Он замедлился. Не от контроля, а от того, что мышцы начало сводить. Бёдра двигались тяжело, с усилием, каждый толчок - глубокий, протяжный, с длинным, мучительным выходом и медленным, неумолимым возвращением. Он входил в неё так, словно пытался запомнить это ощущение каждой клеткой, как её стенки обхватывают его, как она сжимается на нём, когда он достигает самой глубокой точки, как её бёдра приподнимаются ему навстречу, принимая его всего.       Узел лопнул.       Не сразу. Не одним ударом. А медленно, мучительно, слой за слоем, будто из него вытягивали что-то живое. Первый спазм прошил его от поясницы до затылка, и он вошёл в неё до конца и замер, челюсть стиснулась, сухожилия на шее натянулись. Его член дёрнулся внутри неё тяжело, болезненно, и первая густая, обжигающая волна выплеснулась в неё. Она почувствовала это, почувствовала жар, пульсацию, как он заполняет её изнутри, и тихо, сквозь его ладонь, выдохнула что-то без слов, без смысла, просто звук.       Второй спазм. Сильнее. Его бёдра дёрнулись вперёд непроизвольно и судорожно, вбивая его ещё глубже, хотя глубже было некуда. Глухой, почти страдальческий стон вырвался из груди. Пальцы, зажимавшие ей рот, разжались, и ладонь соскользнула на её щёку, на шею, вцепилась в ковёр рядом с её головой.       Третий. Четвёртый. Каждый, как удар тока, от которого всё тело содрогалось. Он пульсировал в ней тяжело, ритмично, с болезненной, запредельной чувствительностью, когда каждое прикосновение - слишком много и недостаточно одновременно. Он изливался в неё долго. Дольше, чем в первый раз, и каждая волна выходила с усилием, с оттяжкой, как будто тело отдавало что-то, что не хотело отпускать. Лоб упёрся ей в плечо, мокрый от пота, и он дышал ей в кожу рвано и хрипло, плечи его задрожали, но не от усилия. От чего-то другого.       Последняя волна прошла через него медленно, протяжно, и отпустила. Тело обмякло. Не рухнуло на неё - он удержался на локтях, - но обмякло, тяжёлое, опустошённое, дышащее. Какое-то время он всё ещё был в ней и не выходил. Не хотел. Не мог.       Тишина.       Только их дыхание - его тяжёлое, хриплое, и её - частое, поверхностное, постепенно выравнивающееся. Только стук сердец в противофазе, потом совпавших на мгновение, потом снова разошедшихся.       Павел поднял голову.       Медленно, с усилием, как человек, который очнулся после долгого падения. Нашёл её мокрые, огромные глаза и что-то в его лице сдвинулось. Тектонически. Как будто плиты, которые он выстраивал годами, разошлись, обнажив что-то живое и незащищённое.       Он наклонился и поцеловал её.       Не как раньше. Не с голодом, не с одержимостью, не с тем тёмным, собственническим жаром, который был между ними с первой ночи.       Поцеловал мягко. Нежно. Губы едва коснулись её искусанных, солоноватых губ и задержались. Просто прижались. Просто побыли. Потом уголок рта. Подбородок. Щека мокрая от слёз, которые она даже не заметила. Закрытое веко, одно, другое. Переносица. Висок, где пульс ещё колотился, как пойманная птица. Каждый поцелуй лёгкий, невесомый, как камень, положенный на доску го. Не атака, а признание.       — Больше не сбежишь? — прошептал он ей в висок. Голос был сорванным, но в нём пробилась слабая, измученная усмешка.       Катя не ответила. Только повернула лицо к нему, и её губы тронула маленькая, беззащитная улыбка. Он приподнялся на локте, посмотрел на неё сверху вниз. Мокрые волосы упали на лоб.       — Учти, Пушкарёва, — сказал он медленно, с нарочитой серьёзностью, — если ты опять исчезнешь, оставив мне пиджак и сообщение «партия окончена»… В следующий раз я тебя не в Лондон заманю, а в Северную Корею. Виза на въезд, без визы на выезд. Гостиница «Корё», номер с видом на портрет вождя. Интернет отсутствует, побег невозможен, на завтрак варёный рис и я.       Тишина.       А потом Катя засмеялась. Искренним, настоящим смехом. Лёгким, звонким, с всхлипом на выдохе, от которого у неё задрожали плечи и заболел живот. Она смеялась, лёжа на ковре лондонского отеля, голая, мокрая, и это было так нелепо, так невозможно, так правильно, что она не могла остановиться. Павел смотрел на неё и улыбался. Широко, по-настоящему. Морщинки у глаз собрались в лучи, и на одну секунду он выглядел не как основатель «Зималетто», не как человек, которого боялся весь совет директоров, а как мужчина, который рассмешил женщину и был от этого очень счастлив.       — Павел Олегович… — начала она, отдышавшись, пытаясь вернуть остатки достоинства.       Он вопросительно приподнял бровь.       — Какой я тебе «Павел Олегович», — сказал он с ленивым возмущением, — после того как ты у меня на лице прыгала, как на батуте?       Катя зажала рот ладонью. Щёки вспыхнули до ушей, и это было так контрастно с тем, что она вытворяла пятнадцать минут назад, что теперь засмеялся он. Низко, грудью, с хрипотцой, откинув голову назад.       — Я… это было… вы сами… — она путалась в словах, и румянец полз с щёк на шею, на грудь. — Вы сами меня туда…       — Затащил? — подсказал он невинно. — Помилуйте, Екатерина Валерьевна. Я просто лежал. Всю работу сделали вы. Очень, — он выдержал драматичную паузу, — энергично.       Она ткнула его кулаком в плечо. Он перехватил её руку, поднёс к губам, поцеловал костяшки - легко, быстро, почти по-мальчишески. Они лежали рядом на ковре. Он на спине, она на боку, подложив руку под щёку. Дыхание выравнивалось. Пот подсыхал. Лондонская ночь за окном была тихой, равнодушной, не подозревающей о том, что происходило на седьмом этаже.       — Давай закажем поесть, — сказал он вдруг, и голос был будничным, простым, как будто они обсуждали это каждый вечер. — Я голодный, как зверь.       Катя посмотрела на него, растрёпанного, расслабленного, с красными полосами от её ногтей на плечах и мокрым пятном от ковра на лопатке, и что-то внутри неё сжалось. Не от страха и не от стыда, а от чего-то нового, тёплого и опасного, чему она пока не решалась дать название.       — Я тоже, — сказала она тихо.       Он нашёл меню рум-сервиса, всё ещё лёжа на ковре, и начал листать. Катя придвинулась ближе, заглядывая через его плечо, и он машинально, без паузы, без рефлексии, обнял её одной рукой, притянул к себе и положил подбородок ей на макушку, продолжая изучать список.       Простой жест. Самый обычный, из тех, что делают люди, которые вместе давно. Которым не нужно думать, прежде чем коснуться.       Катя замерла от нового ощущения, которое наконец оформилось в связную мысль. Его рука на её плече, его подбородок на её макушке, тепло его тела вдоль всего её бока, было таким правильным, таким точным, что стало совершенно понятно: всё было неизбежно. Клуб. Го. Машина. Подсолнухи. Пиджак. Лондон. Всё вело сюда. На этот ковёр, к этому меню, к этому жесту.       — Стейк? — спросил он.       — С кровью, — ответила она.       Он усмехнулся и набрал номер. Говорил коротко, по-английски. Безупречное произношение, ленивый тон человека, привыкшего, что его пожелания выполняются без уточнений. Два стейка, medium rare, салат, бутылка красного, вода без газа. Пожалуйста. Да. В номер. Спасибо.       Положил телефон на ковёр рядом с собой.       — Двадцать минут, — сказал он, глядя в потолок. — Будут готовить.       Пауза. Потом он повернул голову, посмотрел на неё, лежащую рядом, с подсыхающей дорожкой пота на виске и его рукой на плече.       — Пойдём пока душ примем. — Голос был спокойным, будничным. И после секундной паузы, чуть тише: — Или хочешь раздельно?       Вопрос повис в воздухе. Лёгкий, необязательный, и одновременно совсем не лёгкий. Потому что «раздельно» - это было больше, чем про душ. Это было про всё. Про то, как она уходила на рассвете. Про утренний свет, в котором заканчивалось волшебство. Про границу между ночью и днём, между Ведьмой и Пушкаревой, которую она так тщательно охраняла.       Катя помолчала. Одну секунду. Две.       — Не хочу раздельно, — сказала она. Тихо, просто и без игры. И добавила, глядя ему в глаза: — Ничего раздельно больше не хочу.       Что-то в его лице дрогнуло. Мелькнуло и исчезло, быстро, как тень облака на воде. Он не стал это комментировать. Не стал превращать в шутку. Просто тяжело, с глухим выдохом поднялся с ковра, мышцы протестовали после всего. Протянул ей руку и сказал негромко, серьёзно, глядя сверху вниз:       — И правильно.       Два слова. Четыре слога. Но в них было столько, сколько другой мужчина не вместил бы в целый монолог. Благодарность. Облегчение. Обещание.       Катя вложила свою ладонь в его. Он потянул её вверх, поставил на ноги, и на секунду они стояли друг напротив друга - голые, исцарапанные, пахнущие друг другом, - и это было не стыдно. Впервые - совсем не стыдно.       Он не отпустил её руку. Повёл через комнату мимо разбросанных халатов, скомканных и бесформенных. Его лежал у кресла, там, где она стянула его с его плеч. Её белый и слишком большой - рядом, распахнутый, как сброшенные крылья. Они прошли мимо окна, за которым Лондон дышал ночной прохладой и мерцал равнодушными огнями, не подозревая, что на седьмом этаже два человека только что сломали все правила, которые сами же себе установили.       Его пальцы переплелись с её пальцами. Крепко, естественно, будто они делали это тысячу раз.       — Поедим и спать сразу, — сказал он, не оборачиваясь, — Завтра очень много работы.       Катя остановилась. Их сцепленные руки натянулись, и он обернулся.       Она стояла и смотрела на него с выражением такого искреннего возмущения, что он едва не рассмеялся.       — Не хочу работать, — сказала она. И после паузы, с прищуром: — Вы что, правда меня сюда работать позвали?       Он посмотрел на неё. Секунду. Две. Уголок рта дрогнул. А потом - одним движением, быстрым и уверенным - подхватил её на руки. Легко, как будто она ничего не весила. Одна рука под коленями, другая - за спину. Катя ахнула, вцепилась ему в шею, ноги дёрнулись в воздухе.       — К сожалению, Екатерина Валерьевна, — сказал он с убийственной серьёзностью, шагая с ней в ванную, — работать тоже придётся. IPO само себя не проведёт. Я проверял.       Она уткнулась лицом ему в шею, пряча смех. Её тёплое, частое дыхание щекотало ему кожу. Он нёс её и чувствовал, как её пальцы на его затылке из вцепившихся стали мягкими, гладящими. Как она перестала держаться и просто доверилась.       Он опустил её на тёплый мрамор у душевой кабины. Осторожно, не убирая рук. Она стояла перед ним, маленькая, босая, с растрёпанными прядями, прилипшими к вискам, и смотрела снизу вверх.       — Паша, — сказала она.       Не «Павел Олегович». Не игра. Просто имя. Впервые. Его рука поднялась и убрала прядь с её лица. Медленно. Кончиками пальцев. Заправила за ухо. Задержалась на щеке.       — Катя, — ответил он тихо и просто.       Вода шумела за стеклянной перегородкой. Пар оседал на зеркале, превращая их отражения в мягкие, размытые силуэты.       Он наклонился и поцеловал её в лоб. Долго. Закрыв глаза. И в этом поцелуе не осталось ни похоти, ни жажды. Только тепло. Только «я здесь». Только тишина двух людей, которые очень долго шли в темноте.       Потом он открыл дверцу душевой кабины, пустил воду сначала на свою руку, проверяя температуру, затем мягко потянул Пушкареву за собой под тёплые струи. Она закрыла глаза. Вода текла по лицу, по плечам, смывая всё - пот, страх, остатки грима, которого давно не было, но который она носила годами. Она стояла, запрокинув голову, и слушала, как шумит вода, и как рядом дышит Жданов-старший, и как гулко стучит её собственное сердце.       А потом почувствовала его руки.       Он выдавил на ладонь немного геля и растёр между пальцами. И начал мыть её. Осторожно, бережно. Ладони заботливо и нежно скользили по её плечам, по рукам медленными, круговыми движениями.       — Паш, — сказала она негромко, сквозь шум воды. — Есть ещё одна вещь. Которую я должна рассказать.       Он не остановился. Ладони продолжали скользить по талии, по рёбрам.       — Ещё не все тайны? — В его голосе была лёгкая усмешка, но без напряжения. Без подвоха. Просто констатация: эта женщина - шкатулка с двойным дном. И тройным. И четверным.       Катя сглотнула. Вода текла по её лицу, и было удобно, можно было спрятаться за ней, если бы она заплакала. Но она не плакала. Она говорила ровно и чётко, голосом аналитика, который привык работать с цифрами.       — Реальная картина после провала коллекции гораздо хуже. Гораздо хуже того, что мы с Андреем и Романом показали на совете директоров. — Она выдержала паузу. — Продажи не шли вообще. Возвратов была целая волна. Убытков значительно больше, чем в отчёте.       Его руки остановились. Замерли у неё на рёбрах - мокрые, скользкие от геля, горячие. Тишина. Только шум воды.       Павел смотрел на неё. Она видела, как работает его лицо, как сдвигаются брови, как напрягается скула, как на секунду проступает тот самый Жданов, которого боятся все.       Но он смотрел ей в глаза. И видел в них не расчёт. Не манипуляцию. Он видел человека, который тащил на своих плечах чужие ошибки и чужого сына, и врал ради него. И который сейчас, голый и мокрый, под душем, стоя перед ним, решил больше не врать. Никому. Ни про что. Он поджал губы, озадаченно потер лоб. Вернул взгляд на Катино лицо. И выдохнул:       — Хрен с ним, — негромко и спокойно, даже буднично. — Разберёмся.