Адреналин на губах

Утро выдалось серым, выстиранным до дыр холодным сеульским дождем. Тэхен смотрел в окно, прижимая лоб к стеклу, и чувствовал, как внутри него ворочается тяжелый, липкий страх. Слова Намджуна за ночь не выветрились, они проросли в нем, как метастазы, отравляя даже те крохи тепла, что оставил в его душе Чонгук. Расскажи ему все. И посмотрим, как быстро он заведет свой байк. Тэхен сглотнул вязкий ком. Он представлял этот разговор сотни раз. Представлял, как произносит слово лейкоз, и как оно, словно осколок гранита, разбивает идеальное лицо Чонгука. Он видел, как в глазах гонщика азарт сменяется жалостью, той самой липкой, удушающей жалостью, от которой Тэхен бежал всю свою жизнь. Сообщение от Чонгука пришло, когда Тэхен уже готов был сдаться и остаться в постели. Спорткомплекс "Орион". Бассейн закрыт для всех, кроме нас. Приезжай, Тэ. Мне нужно смыть с себя эту неделю. И мне нужен ты. Зал бассейна встретил его гулким, влажным эхом. Запах хлора и озона был настолько резким, что на мгновение Тэхену показалось, будто он снова в клинике, и сейчас из-за угла выйдет Джин в белом халате с очередным шприцем. Он вздрогнул, но тут же увидел Чонгука. Тот стоял на бортике, освещенный снизу ядовито-лазурной подсветкой воды. Его тело, лишенное гоночной экипировки, казалось высеченным из темного камня. Каждая мышца, каждый изгиб дышали силой — той первобытной, необузданной энергией, которой у Тэхена больше не было. Чонгук обернулся, и его взгляд — острый, жадный, пригвоздил Тэхена к месту. — Снимай все, — негромко сказал Чонгук. Его голос, усиленный акустикой, вибрировал где-то в солнечном сплетении Тэхена. — Здесь нет Намджуна. Нет камер. Нет правил. Только вода. Тэхен медленно, словно во сне, начал раздеваться. Руки дрожали. Он чувствовал себя обнаженным еще до того, как скинул последнюю рубашку. Ему казалось, что его болезнь эта черная гниль внутри — просвечивает сквозь бледную кожу, что Чонгук вот-вот увидит его выступающие ребра и синяки от катетеров, которые не смог скрыть даже грим. Скажи ему сейчас. Шептал внутренний голос. Прекрати это безумие. Но когда Тэхен ступил в воду, теплая лазурь обняла его, даря обманчивое чувство легкости. Он подплыл к Чонгуку, который замер на середине дорожки. Вода скрывала их тела, оставляя на поверхности только лица — одно полное жизни, другое прозрачное, как пергамент. — Чонгук, я должен сказать тебе, почему дядя так злится, — начал Тэхен, и его голос сорвался, утонув в мерном плеске. Чонгук не дал ему договорить. Он сократил расстояние между ними в одно движение, и Тэхен почувствовал под водой жар его тела. Сильные руки легли на талию Тэхена, удерживая его на плаву, прижимая к себе с такой неистовой силой, будто Чонгук пытался поделиться собственной жизнью через это касание. — Не надо, — выдохнул Чонгук прямо ему в губы. Его глаза были темными, как ночное шоссе. — Мне плевать на его причины. Мне плевать на то, что ты собираешься сказать. Я вижу тебя, Тэ. Не того, кого он прячет, а того, кто смеялся на моем байке. Тэхен хотел возразить, хотел закричать, что того парня на байке больше нет, что он всего лишь декорация, которая скоро рухнет. Но страх потерять этот момент оказался сильнее честности. Он струсил. Он просто закрыл глаза, поддаваясь вперед, к теплу, которого ему так не хватало в стерильных простынях его спальни. Когда их губы встретились, мир для Тэхена перестал существовать. Это не был поцелуй из любовных романов. Это был вкус отчаяния, смешанный с хлорированной водой и металлом. Это было горько, мрачно и жадно. Чонгук целовал его так, словно пытался вырвать из Тэхена его боль, забрать ее себе, переплавить в своем бесконечном внутреннем огне. Тэхен вцепился в плечи гонщика, чувствуя под пальцами твердые мышцы. В этот миг он позволил себе поверить в ложь. Позволил себе забыть о приговоре, о Намджуне, о том, что завтра его тело может снова отказать. В этой лазурной воде, в объятиях Чонгука, он впервые за месяцы почувствовал себя не пациентом, а Ким Тэхеном — живым, любимым и бесконечно грешным в своем молчании. Он так и не сказал. Он просто прижался к Чонгуку теснее, пока поцелуй становился все глубже, превращаясь в единственный способ дыхания для двоих. Под водой, скрытая от глаз, ладонь Тэхена судорожно сжалась на груди Чонгука, прямо над его сердцем — мощным, ровным, которое билось за них обоих. Мир за пределами бассейна перестал существовать. Остался только этот лазурный купол, запах хлора, ставший вдруг слаще любого парфюма, и бешеное, рваное дыхание на двоих. Тэхен чувствовал, как под водой пальцы Чонгука до боли впиваются в его талию, словно гонщик пытался врасти в него, заземлиться, удержать от падения в ту самую бездну, о которой Тэхен так и не решился сказать. Поцелуй был со вкусом отчаяния и невысказанных слов. Чонгук целовал его жадно, почти грубо, как будто вырывал у судьбы каждую секунду этого украденного времени. Тэхен ответил с той же неистовостью. Он вложил в это касание все: свой страх перед завтрашним днем, свою любовь к скорости, которую открыл в нем этот человек, и свою вину за молчание. В этот миг он позволил себе поверить, что болезнь это просто дурной сон, который растворяется в теплой воде. Что его тело не предаст его прямо сейчас. Чонгук медленно отстранился, но не выпустил Тэхена из кольца рук. Его лоб прижался к лбу младшего, и в тишине зала было слышно только их тяжелое дыхание. — Тэ, — выдохнул Чонгук. Его голос вибрировал от переизбытка чувств. — Я не знаю, что ты там себе напридумывал. Не знаю, какие стены возводит твой дядя. Но здесь и сейчас я клянусь, я не дам тебе погаснуть. Тэхен прикрыл глаза. Его сердце колотилось где-то в горле — слишком быстро, слишком неровно, но сейчас это казалось не симптомом болезни, а просто реакцией на близость Чонгука. Он чувствовал себя живым. По-настоящему, пугающе живым. — Ты азартный игрок, Чонгук-а, — прошептал Тэхен, коснувшись носом его щеки, — Ставишь на того, кто даже не уверен, что доберется до финиша. — Я всегда ставлю на фаворитов, — Чонгук слабо улыбнулся, и его рука медленно скользнула вверх по позвоночнику Тэхена, заставляя того вздрогнуть, — А ты для меня единственный заезд, который имеет значение. Плевать на кубки. Плевать на все. Тэхен улыбнулся в ответ — впервые за долгое время легко и открыто. Страх, который внушал ему Намджун, не исчез совсем, но он отступил в тени, притаился в углах огромного зала. Здесь, в центре лазурной чаши, было безопасно. Они провели в воде еще долгое время, просто качаясь на волнах и разговаривая ни о чем. Чонгук рассказывал о своем первом байке, который он собрал в гараже из металлолома, а Тэхен слушал, положив голову ему на плечо. В этот час не было ни прокуроров, ни больниц, ни страшных диагнозов. Была только обманчивая, но такая необходимая тишина. Когда они наконец вышли из воды, Тэхен почувствовал легкое головокружение, но оно было мягким, почти приятным, как после долгого сна. Чонгук накинул на него полотенце и бережно, словно драгоценную вазу, растер его плечи. — Я отвезу тебя домой, — сказал Чонгук, заглядывая ему в глаза, — Намджун не должен нас увидеть вместе. Пока не должен. Но знай, завтра я буду у твоих окон. Или под ними. Тэхен кивнул. Он все еще не сказал правду. Он оставил ее там, на дне бассейна, надеясь, что хлорированная вода разъест эти страшные слова. Чонгук довез его до угла квартала, где стоял особняк Кимов. Прежде чем Тэхен вышел из машины, Чонгук перехватил его руку и быстро, почти невесомо поцеловал костяшки пальцев. — Никогда не прекращай гонку, Тэ. Помнишь? Тэхен вышел из машины и смотрел вслед удаляющимся огням, пока они не скрылись в тумане. Он вошел в дом бесшумно. Намджуна еще не было — совещание затянулось. Джин тоже не вернулся с дежурства. Тэхен поднялся в свою комнату, упал на кровать, даже не переодевшись, и поднес ладонь к губам. Они все еще горели. — Я расскажу ему, — пообещал он самому себе, засыпая под мерный шум дождя, — Завтра. Когда солнце будет ярче. Я обязательно ему все расскажу.