Адреналин на губах

В тот момент, когда слова Тэхена достигли Сеула, пространство по обе стороны экрана словно натянулось до предела. На мониторах Чонгука кривая пульса сначала подскочила, рисуя хаотичные пики, а затем мир рухнул. Протяжный, невыносимый звук зуммера разрезал тишину реанимации. Тэхен увидел, как за спиной Юнги вспыхнул красный свет тревоги. В кадр ворвались врачи, их тени замелькали, закрывая обзор, а через секунду раздался сухой щелчок и голос Юнги, полный паники. — Чонгук! Давление падает! Дефибриллятор, живо! Экран смартфона мигнул и погас. Связь прервалась. Тэхен замер с телефоном в руках, прижатым к груди. Тишина в палате Гейдельберга показалась ему могильной. Он смотрел в черное стекло экрана, надеясь на повторный звонок, на чудо, на любой знак, но видел только собственное бледное отражение. — Нет, нет, — прошептал он, и его голос сорвался в беззвучный крик. Чувство вины хлынуло в него раскаленным свинцом. Каждая ссадина на лице Чонгука, каждая трубка, входящая в его тело, теперь Тэхен видел в этом только свою вину. Это он позволил страху забрать себя. Это из-за него Чонгук выкрутил ручку газа за грань возможного, пытаясь убежать от боли, которую ему причинила ложь о смерти Тэхена. Чонгук сейчас лежал там, на грани небытия, потому что боялся остаться в мире, где нет его солнца. — Тэхен, дыши. Посмотри на меня, — Сокджин вцепился в его плечи, видя, как племянник начинает синеть от нехватки кислорода. Тэхен поднял глаза на Намджуна. В его взгляде больше не было ярости, только бесконечная, выжженная пустыня осознания. — Это я сделал это с ним, — его голос звучал пугающе ровно, — Я улетел, и он сломался. Он борется за жизнь, потому что любит меня слишком сильно. Ему страшно, хен. Ему так страшно там одному, в темноте. Он судорожно вдохнул, и на этот раз не оттолкнул маску, которую Джин прижал к его лицу. Внутри него, под слоями боли и химии, что-то окончательно переродилось. Раньше он думал, что если Чонгук уйдет, он уйдет следом. Это казалось красивым и правильным. Но сейчас, глядя на пустой экран, он понял, какой это эгоизм. Если Чонгук сейчас отдаст свою жизнь, Тэхен не имеет права растратить свою. — Я буду жить, — произнес он сквозь пластик маски, глядя прямо перед собой, — Слышишь, Намджун? Сокджин? Я пройду этот чертов протокол. Я выпью всю эту отраву, я выдержу любые операции. Даже если, даже если его не будет рядом физически. Он сжал в кулаке гоночную перчатку Чонгука, чувствуя грубую кожу ладонью. — Если он уйдет, я буду жить за двоих. Я буду смотреть на закаты за него. Я буду дышать за него. Я стану его продолжением, чтобы его имя никогда не исчезло. Но сейчас я просто буду верить, что он выживет. Потому что он Чон Чонгук. Он никогда не проигрывал финиши. Намджун обнял его, пряча лицо в плече племянника, чтобы тот не видел его слез. В палате снова воцарился порядок, но это был порядок перед долгой, изнурительной битвой. Тэхен закрыл глаза. В голове он снова и снова повторял одну и ту же фразу, посылая ее через тысячи километров, через океаны и горы, прямо в ту темную палату в Сеуле. Живи, Гук-и. Живи ради нас. Но если ты устал, я справлюсь. Я обещаю, я буду сильным за нас обоих. Прошло несколько часов, превратившихся в бесконечную серую ленту ожидания. Тэхен не спал. Он полулежал на подушках, уставившись в одну точку на стене, пока Сокджин менял капельницу, а Намджун беспрерывно мерил шагами узкий коридор за дверью. Тишина в Гейдельберге давила на барабанные перепонки. Тэхен чувствовал, как лекарства медленно растекаются по венам, притупляя физическую боль, но не в силах заглушить тот самый звук — протяжный писк зуммера, который все еще звенел в его ушах. В три часа ночи телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Тэхен дернулся так резко, что игла катетера больно врезалась в вену, но он не обратил на это внимания. Дрожащими пальцами он схватил аппарат. На экране высветилось сообщение от Юнги. Всего несколько слов, за которыми стояли часы ада. Завели. Состояние крайне тяжелое, но он дышит. Мы ввели его в искусственную кому. Сейчас это единственный шанс для его мозга. Тэхен выдохнул, и этот звук был похож на хрип раненого зверя. Он прижал телефон к губам, закрывая глаза. Сердце, которое еще минуту назад готово было разорваться, забилось тяжелее и ровнее. — Дышит, — прошептал он вошедшему в палату Сокджину, — Джин-хен, он дышит. Джин обессиленно опустился на стул рядом, закрыв лицо ладонями. Напряжение, державшее их всех последние сутки, дало трещину. Намджун, стоявший в дверях, просто прислонился лбом к косяку, и его плечи мелко затряслись. — Теперь твоя очередь, Тэхен, — тихо сказал Джин, поднимая покрасневшие глаза, — Врачи ждут твоего окончательного согласия на экспериментальный блок. Нам нужно начинать подготовку к операции уже на рассвете. Если мы упустим это окно, опухоль. — Делайте все, что нужно, — перебил его Тэхен. В его голосе больше не было сомнений, только холодная решимость. — Больше никаких отказов. Никаких я устал. Он посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, испещренные следами от уколов. В них не было силы, но внутри него теперь горел ледяной огонь. Он знал: где-то там, в стерильном боксе сеульской клиники, Чонгук сражается со смертью в темноте комы. И если Тэхен сдастся здесь, в Германии, он предаст ту жертву, которую Чонгук принес на ночной трассе. — Напиши Юнги, — Тэхен посмотрел на Намджуна, — Скажи ему, что я иду на операцию. Скажи, что я буду ждать его звонка на финише. Утро в Гейдельберге началось с резкого запаха антисептиков и шума каталок. Тэхена везли по длинным коридорам в сторону операционного блока. Мимо проплывали лампы дневного света, лица медсестер в масках, и все это казалось сюрреалистичным фильмом. Перед самыми дверями операционной он почувствовал, как чья-то рука сжала его ладонь. Это был Намджун. — Мы будем здесь, когда ты проснешься, — пообещал он. Тэхен слабо улыбнулся. Его сознание уже начало путаться под воздействием премедикации, но одна мысль оставалась кристально чистой. Он не был один. Там, за тысячи километров, под мерный стук аппарата ивл, билось сердце, которое принадлежало ему. И пока оно бьется, он не имеет права закрыть глаза навсегда. Я чувствую тебя, Гук-и. Подумал он, когда на лицо опустилась наркозная маска. Не отпускай мою руку. Мы еще не проехали наш последний круг. Мир погрузился в вязкую, глубокую темноту, но на этот раз Тэхен не боялся в нее входить. Ведь теперь в этой темноте их было двое. Операция длилась девять часов. Девять часов, в течение которых время в Гейдельберге и Сеуле словно зациклилось, превратившись в бесконечный лимб. Когда Тэхен начал всплывать из вязкого небытия, первым, что он почувствовал, был холод. Пронзительный, медицинский холод, пробирающий до костей, и тяжесть в голове, будто череп заполнили густым бетоном. Он попытался пошевелить пальцами — они отозвались слабым, едва уловимым покалыванием. — Тэхен? Тэ, ты слышишь меня? — голос Сокджина доносился будто из-под толщи воды. Тэхен с трудом приоткрыл веки. Свет резал глаза, превращая все вокруг в размытые белые пятна. Он хотел спросить про Чонгука, хотел узнать, не оборвалась ли та невидимая нить, что тянулась через океан, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, сиплый хрип. — Тише, маленький, не пытайся говорить, — Джин возник над ним, бледный, с темными кругами под глазами, но в его взгляде впервые за долгое время теплилась надежда, — Операция прошла успешно. Врачи говорят, что им удалось убрать основной массив. Ты справился. Ты здесь. Тэхен едва заметно качнул головой. Его не интересовали отчеты хирургов. Его взгляд лихорадочно метался по палате, пока не остановился на Намджуне, который стоял у окна с зажатым в руке телефоном. Намджун понял его без слов. Он подошел ближе и включил экран. — Юнги звонил час назад. Чонгук стабилен. Показатели выровнялись, хотя он все еще в коме. Врачи в Сеуле говорят, что это чудо, с такими повреждениями он должен был уйти еще на операционном столе. Но он держится. Тэхен закрыл глаза, и одна-единственная слеза скатилась из-под ресниц, исчезая в складках госпитальной подушки. Стабилен. Это слово стало для него кислородом. Боль возвращалась волнами, когда действие анестезии ослабевало, но Тэхен принимал ее почти с благодарностью. Боль означала, что он жив. А значит жив и Чонгук. Вечером, когда Намджун и Джин на мгновение вышли, чтобы поговорить с лечащим врачом, Тэхен, собрав остатки сил, потянулся к тумбочке. Пальцы дрожали, телефон казался неподъемным слитком железа, но он включил фронтальную камеру. На него смотрел чужой человек. С бледной, почти прозрачной кожей, с плотной повязкой, закрывающей часть головы, с запавшими глазами. Тэхен горько усмехнулся. Два разбитых бойца на разных концах света. Он открыл чат с Юнги и, не имея сил печатать, записал короткое видео. Всего три секунды. Он просто смотрел в камеру, а потом приложил ладонь к губам и коснулся экрана, прежде чем его рука бессильно упала на одеяло. Покажи ему это. Пусть он почувствует, что я догнал его на этом повороте. В Сеуле, в реанимационном боксе, Юнги сидел у кровати Чонгука, слушая мерный ритм аппаратов. Услышав сигнал уведомления, он открыл сообщение и долго смотрел на бледное лицо Тэхена на экране. Юнги встал, подошел к Чонгуку и осторожно приложил телефон к его ладони, обмотанной бинтами. — Слышишь, мелкий? — негромко произнес он, глядя на неподвижное лицо друга, — Он проснулся. Он выжил. Так что попробуй только подвести его сейчас. Тэхен ждет тебя на финише, а он очень не любит ждать долго. В этот момент на мониторе Чонгука кривая пульса едва заметно дрогнула, рисуя новый, чуть более уверенный пик. Начиналась самая долгая неделя в их жизни — неделя борьбы за право снова увидеть друг друга не через стекло экрана.