Адреналин на губах

Прошли сутки. Вторые сутки в Гейдельберге тянулись для Намджуна как бесконечная пытка. Тэхену начали вводить первый агрессивный протокол терапии. Его тело горело, кости ломило от препаратов, стимулирующих костный мозг, но он не жаловался. Он смотрел на экран своего планшета, где Чимин, по строгой, почти военной указке Намджуна, прислал короткое видео. На кадрах байк Чонгука, снятый издалека на треке, рев мотора и поднятый вверх большой палец в черной перчатке. Тэхен не знал, что это архивные кадры с прошлогодних тестов в Мотеги. — Видишь, хен? — прошептал Тэхен, бледными губами улыбаясь Намджуну, — Он тренируется. Даже не заехал домой переодеться. Сумасшедший. Намджун стоял у окна, сжимая в кармане телефон, на который только что пришло сообщение от Юнги. Второе переливание. Отек мозга не спадает. Врачи готовят нас к худшему. Мы не можем сдерживать прессу, Хосок начал давать интервью. — Да, Тэ, — голос Намджуна был ровным, отточенным годами судебных прений, — Он сказал, что не приедет к тебе с пустыми руками. Хочет привезти контракт с европейской лигой. Ты же знаешь его амбиции. Но Тэхен не был глуп. Он вырос в семье Кимов, где интриги были воздухом, а недосказанность этикетом. На третий день он заметил первую трещину в их идеальном фасаде. Это случилось во время утреннего обхода. Профессор Вебер что-то обсуждал с Джином на немецком, стоя в изножье кровати. Тэхен, который когда-то брал уроки языка для поездок на выставки, уловил обрывок фразы. Schwerer Unfall. Kritischer Zustand. Keine Reaktion. Тяжелая авария. Критическое состояние. Нет реакции. — О ком они говорят? — спросил Тэхен, когда профессор вышел. Сокджин замер со шприцем в руках, его спина неестественно выпрямилась. — О пациенте из соседнего блока, Тэ. Там разбился местный парень на автобане. Грустная история, — Джин обернулся и выдавил свою самую мягкую, врачебную улыбку, — Давай, еще один укол. Тебе нужны силы, чтобы встретить Чонгука, когда он прилетит. Тэхен послушно подставил руку, но его глаза стали холодными, как лед. Вечером, когда в палате воцарились сумерки и остался только Намджун, Тэхен заговорил снова. — Хен, покажи мне его последнее фото. Не видео с трека, а просто селфи. Я хочу увидеть его лицо. Его глаза. Сейчас. Намджун не дрогнул, хотя сердце его пропустило удар. — Тэ, я же говорил, на базе у них режим строгой дисциплины. Юнги забрал у него телефон, чтобы он не отвлекался от подготовки. — Намджун, — Тэхен впервые назвал его по имени, без почтительного суффикса, — Чонгук никогда не оставляет меня без сообщений дольше, чем на три часа. Сейчас прошло три дня. Из палаты исчез телевизор, интернет в планшете работает только на медицинские сайты. Почему ты запрещаешь медсестрам говорить со мной, Намджун? Тэхен потянулся к тумбочке и взял свою перчатку. — Она пахнет бензином. Но запах выветривается. А от тебя пахнет страхом. И ложью. Почему ты не смотришь мне в глаза, когда говоришь о его победе? Намджун подошел к кровати и сел на край. Это был момент истины. Он взял исхудавшее лицо племянника в свои ладони — сухие, властные, надежные. — Ты хочешь знать правду? Хорошо. Чонгук поссорился со спонсорами из-за того, что хотел бросить всё и лететь сюда до Гран-при. Сейчас идут тяжелые юридические тяжбы. Юнги запретил ему выходить на связь, чтобы юристы не могли обвинить его в нарушении условий контракта. Ты хочешь, чтобы он потерял карьеру? Чтобы он прилетел сюда никем, потому что не смог сдержать эмоции? Это была полуправда — самая ядовитая форма лжи. Тэхен на мгновение обмяк. Его плечи опали. — Я просто, я чувствую, что мне холодно, Намджун. Даже под этим термоодеялом. Словно часть меня замерзла где-то очень далеко. — Это побочный эффект терапии, — быстро вставил Джин, входя в палату, — Твое тело перестраивается. Это хорошая боль, Тэ. Она означает, что ты борешься. Когда Тэхен наконец забылся тяжелым сном, Намджун вышел на балкон клиники. Его била крупная дрожь. Ночной Гейдельберг сиял огнями, но Намджун видел только темноту. — Сколько еще мы сможем это делать? — спросил он подошедшего Джина. — Пока Чонгук либо не придет в себя, либо, — Джин не договорил, — Если его сердце остановится, Намджун, нам придется сказать. Потому что Тэхен почувствует это в ту же секунду. Эти двое сцеплены крепче, чем мы думали. В это самое время в Сеуле, в стерильной тишине реанимации, Юнги осторожно приложил телефон к уху находящегося в коме Чонгука. На линии была тишина палаты в Германии. — Слышишь? — прошептал Юнги, глядя на ровную, пугающую линию ээг, — Это его дыхание. Он верит, что ты на треке. Он верит, что ты победил. Не смей делать Тэхена вдовцом до того, как вы успели попрощаться. Проснись, чертов гонщик. Финишная черта еще впереди. На мониторе Чонгука внезапно проскочил неритмичный всплеск. Короткий, едва заметный, но сердце, которое врачи считали ленивым, вдруг сделало один мощный, болезненный толчок. Он был там. В глубокой темноте, среди обломков своего байка и разбитых надежд, он услышал шепот через океан. И это была единственная причина, по которой он все еще не позволил себе окончательно исчезнуть. Ночь в Гейдельберге не приносила облегчения. Для Намджуна она превратилась в бесконечный сеанс балансирования над пропастью. Каждый раз, когда Тэхен вздрагивал во сне или звал Чонгука, Намджун чувствовал, как фундамент их лжи осыпается мелкой крошкой. Он стоял на балконе, вдыхая холодный немецкий воздух, который казался слишком разреженным, чтобы насытить легкие. — Ты видел сводки из Сеула? — тихо спросил Сокджин, выходя к нему. В руках он сжимал планшет с открытой вкладкой закрытого медицинского форума. — Юнги прислал снимки мрт. Гематома сдавливает ствол мозга. Врачи говорят, если в ближайшие двенадцать часов он не придет в сознание, начнется необратимая дегенерация. Намджун закрыл глаза, прижавшись лбом к холодному металлу перил. — Врачи в Корее готовят документы на отключение? — Юнги пока держит их за горло. Но он не всесилен. Юридически, если мозг умрет, они не имеют права занимать койку в реанимации. В этот момент из палаты донесся резкий, надрывный кашель. Оба мужчины бросились внутрь. Тэхен сидел на кровати, согнувшись пополам, его тонкие пальцы судорожно сжимали края термоодеяла. На белой ткани виднелись пугающие алые капли. — Тэ, — Джин мгновенно оказался рядом, натягивая стерильные перчатки, — Дыши, малыш, просто дыши. Это реакция на цитостатики, все под контролем. Тэхен поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, а в глазах застыло выражение такого глубокого, нечеловеческого отчаяния, что Намджун невольно отступил на шаг. — Хватит, — прохрипел Тэхен, отталкивая руку Джина с кислородной маской, — Хватит врать мне про юридические тяжбы. Хватит врать про тренировки. Он медленно, превозмогая слабость, указал на свой планшет, который лежал на тумбочке. — Я не дурак, Намджун. Я заметил, что время на видео с тренировок не совпадает с текущим положением солнца в Корее. И тени, они слишком длинные для полудня в Сеуле. Вы присылаете мне старые записи. Намджун почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Ложь, такая безупречная и милосердная, треснула по швам под взглядом человека, который умирал, но отказывался быть обманутым. — Где он? — Тэхен сорвался на крик, переходящий в сухой кашель, — Скажи мне правду. Если он не звонит, если он не присылает даже короткого люблю своим голосом, значит, он не может этого сделать. Намджун, он жив? — Он жив, Тэ, — Намджун упал на колени перед кроватью, хватая племянника за ледяные руки, — Клянусь тебе, он жив. Но он попал в аварию. Слова повисли в стерильном воздухе палаты, как тяжелый ядовитый газ. Тэхен замер. Его зрачки расширились, заполняя радужку чернотой. Весь мир для него в этот миг схлопнулся до пульсации в ушах. — Насколько все плохо? — шепотом спросил он. — Он в коме, — ответил за Намджуна Сокджин, понимая, что скрывать дальше, значит убить Тэхена недоверием, — Врачи в Сеуле делают все возможное. Юнги и Чимин не отходят от него ни на шаг. Тэхен закрыл глаза. Из-под его ресниц медленно покатились слезы, оставляя дорожки на впалых щеках. Он не кричал. Не бился в истерике. Он просто начал раскачиваться из стороны в сторону, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри рассыпающуюся на куски душу. — Это из-за меня, — монотонно повторял он. — Тэхен, послушай, — начал Намджун. — Нет, это ты послушай, — Тэхен резко вскинул голову, — Вы заперли меня здесь, пичкаете лекарствами, пока он там умирает в одиночестве. Вы понимаете, что вы натворили? Внезапно Тэхен схватил телефон Намджуна, лежащий на кровати. — Набери Юнги. Сейчас же. Включи видеосвязь. — Тэ, тебе нельзя это видеть, — Джин попытался перехватить аппарат, — У него отек, он на аппаратах, это зрелище не для твоих нервов. — Мне все равно, — вскричал Тэхен, и его пульс на мониторе взлетел до критических 160 ударов в минуту. Аппараты в палате зашлись в тревожном писке. — Если вы не дадите мне увидеть его, я вырву эти чертовы капельницы и умру здесь прямо сейчас. Соедини меня с ним. Намджун, видя, что племянник доведен до грани, дрожащими пальцами набрал номер Юнги. Гудки тянулись вечность. Наконец, экран вспыхнул. В Сеуле было раннее утро. Юнги, осунувшийся и серый от бессонницы, смотрел в камеру из полумрака реанимации. — Намджун? Что случилось? Тэхену плохо? — Юнги-хен, — Тэхен выхватил телефон, — Покажи мне его. Пожалуйста. Юнги замолчал. Он посмотрел куда-то в сторону, за кадр, и Тэхен услышал этот звук. Ритмичное, механическое шипение аппарата искусственной вентиляции легких. Звук, который стал колыбельной для его любимого человека. Юнги медленно развернул камеру. Тэхен задохнулся. На экране, среди хитросплетения проводов и трубок, лежал его Чонгук. Его золотой мальчик, его неукротимый ветер. Голова была забинтована, лицо — бледная маска, испещренная синяками и ссадинами. Он казался таким маленьким и хрупким под этой огромной машиной, которая дышала за него. — Гук-и, — Тэхен прижал экран к своим губам, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, — Прости меня пожалуйста, прости. Я здесь. Слышишь? Я живой. Я дышу. Я в Гейдельберге, врачи лечат меня, я скоро буду в порядке. Пожалуйста, не уходи. Если ты уйдешь, я пойду за тобой, ты же знаешь. Я не останусь в этом мире без тебя ни на секунду.