Адреналин на губах

Чонгук сидел. Маленькое, оглушительное чудо — его приподняли, подложили под спину подушки, и теперь он смотрел в потолок не лежа, а почти как человек. Дренажные трубки еще торчали из боку, капельницы тянулись венами к стойкам, но он дышал сам. Тяжело, прерывисто, с хрипом, но сам. Чимин, вернувшись в Сеул накануне, не мог оторвать от него взгляда. Он сидел на краю койки, сжимая ладонь Чонгука, и улыбался той улыбкой, которая держалась только на силе воли. — Ты просто воин, — Чимин сглотнул комок, — Я так испугался, Гук-и. Мы все. Юнги стоял у окна, скрестив руки на груди. Впервые за две недели его лицо потеряло ту мертвую маску, которую он носил каждый день. Он не улыбался — Юнги вообще редко улыбался. Но его глаза блестели, и он позволял себе просто смотреть на Чонгука, живого, сидящего, дышащего. — Молодец, — коротко бросил Юнги, и это прозвучало весомее любой длинной речи. Чонгук медленно перевел взгляд с потолка на Чимина, потом на Юнги. Его глаза были чистыми, ясными — физически он вернулся. Зрачки реагировали, фокус держал, даже цвет лица уже не тот серо-синий, что в первые дни. — Чимин, — произнес Чонгук. Голос был слабый, хриплый, почти неузнаваемый. — Почему ты плачешь? — Я не плачу, — солгал Чимин, вытирая щеки рукавом, — Просто пыльно. Чонгук слабо усмехнулся. Уголки губ приподнялись, и это было настолько родное, что Юнги снова отвернулся к окну. А потом Чонгук спросил. Спокойно. Без надрыва. — Где Тэхен? Чимин и Юнги переглянулись. Коротко. Тревожно. — В Германии, — ответил Юнги, поворачиваясь, — В клинике. Он поправляется. Он каждый день говорил по видео с тобой, пока ты был в коме. Чонгук нахмурился. По-настоящему — не от боли, а от усилия вспомнить то, чего не было. — Каждый день? — переспросил он, — Я помню, как Хосок подошел ко мне перед стартом. Чимин замер. — Хосок? — Чон Хосок, — имя упало в палату, как кусок льда, — Мой соперник. Он сказал, что Тэхен не долетел до Германии. Что скорая встречала в аэропорту, но было поздно. В палате стало тихо. Мониторы пищали ровно, отмеряя чужое, спокойное сердцебиение. Юнги медленно выдохнул. — Чонгук, это ложь. Хосок тебе соврал. Тэхен жив. — Я видел его лицо, — голос Чонгука вдруг стал тверже, — Он не врал. Он улыбался, когда это говорил. Но глаза, в глазах была правда. Он хотел, чтобы я проиграл гонку. Чтобы я сломался на старте, — Чонгук посмотрел на свои руки, опутанные проводами, — И я сломался. Я вышел на трассу и думал только о том, что Тэхена больше нет. А потом была авария. Чимин прижал ладонь ко рту. — Гук, это был план. Хосок специально сказал тебе это, чтобы ты потерял контроль. Тэхее жив. Он долетел. Он в Гейдельберге. Он ждет тебя. Чонгук поднял глаза на Чимина. Долго смотрел. Потом медленно покачал головой. — Вы все так говорите, — его голос стал тише. Почти ласковым. — Может быть, вы тоже часть этого. Может быть, я все еще в коме. И вы голоса, которые пытаются меня удержать. — Чонгук, — Юнги шагнул к кровати, схватил его за плечо, — Ты не в коме. Ты здесь. Тэхен жив, и сейчас я тебе это докажу. Он рванул к штативу, включил планшет, набрал вызов. Трубка пошла долго — три гудка, четыре, пять. Юнги уже начал сжимать планшет так, что тот хрустнул. На шестом гудке экран засветился. В Гейдельберге был вечер. Тэхен сидел в кровати, лицо бледное, под глазами тени, но глаза живые, испуганные, надеющиеся. — Юнги? Что случилось? Чонгук? — он увидел его на экране и подавился воздухом, — Гук? Ты меня видишь? Я здесь. Я живой. Юнги повернул планшет к Чонгуку. Чонгук посмотрел на экран. И ничего. Ни слез. Ни облегчения. Ни улыбки. Он смотрел на Тэхена — живого, говорящего, тянущего к нему руки сквозь тысячи километров,и его лицо оставалось абсолютно пустым. — Гук-и, — Тэхен заплакал, не скрываясь, не вытирая слезы, — Пожалуйста. Я здесь. Я дышу. Я люблю тебя, слышишь? Чонгук медленно перевел взгляд на Юнги. — Он очень похож, — сказал Чонгук. Спокойно. Убийственно спокойно. — Голос, лицо, даже слезы. Мой мозг отлично поработал, — он коснулся пальцами виска, — Но я помню, как Хосок улыбался. Ты не видел эту улыбку. Это была улыбка человека, который знает то, чего не знаю я. И он знал, что Тэхен мертв. — Чонгук, мать твою, посмотри на меня, — Тэхен закричал так, что динамик захрипел, — Я жив. Я здесь. Ты сходишь с ума, если веришь этому ублюдку Чонгук посмотрел на экран. И в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Бедный Тэхен, — прошептал он, — Даже в моей голове ты такой отчаянный. Таким ты и был. Ты никогда не сдавался. Он закрыл глаза. — Выключите, пожалуйста. Это причиняет боль. Видеть его и знать, что его нет. Чимин рухнул на стул, закрыв лицо руками. Юнги стоял с планшетом в руках, глядя то на экран, где Тэхен бился в беззвучных рыданиях, то на Чонгука, который отвернулся к стене и больше не реагировал ни на что. — Тэхен, — сказал Юнги в камеру. Голос его был сухим, сжатым. — Мы что-нибудь придумаем. Он не верит никому. Он думает, что мы галлюцинации. Весь мир для него сейчас бред умирающего мозга. Тэхен на том конце затих. Слезы текли по его щекам, но он перестал кричать. Он смотрел на экран, где за спиной Юнги виднелся профиль Чонгука — живой, настоящий, но недосягаемый. — Передай ему, — тихо сказал Тэхен, и голос его сломался, — Передай, что я докажу. Что бы ни делал Хосок, что бы он ни сказал. Я докажу, что я настоящий. Даже если для этого мне придется встать с этой кровати и прилететь в Сеул на костылях. Юнги кивнул. — Я передам. Он отключил связь. Подошел к кровати Чонгука. Сел на край, как сидел тысячу раз за эти дни. — Ты ошибаешься насчет одной вещи, — сказал Юнги тихо. Чонгук не повернулся. — Какой? — Ты сказал, что твой мозг отлично поработал, создавая иллюзию. — Юнги помолчал, — Но твой мозг разбит, Чонгук. Он вообще сейчас плохо работает. А тот голос, который ты слышал перед гонкой, он был настоящим. И он был ложью. И ты попался. Как мальчишка. Чонгук не ответил. Только его пальцы, лежащие поверх одеяла, сжались в кулак. Медленно. С усилием. А в Гейдельберге, через восемь тысяч километров, Тэхен сидел в темноте своей палаты и смотрел на черный экран. Сокджин ушел за врачом, но Тэхен его не ждал. Он думал о том, как Хосок улыбался, произнося эти слова. Как Чонгук поверил. Как поехал на гонку с мертвым сердцем. Как разбился. И как теперь воскресать для того, кто уже похоронил тебя заживо. Потому что ложь, сказанная врагом в нужный момент, сильнее любой правды. Она врастает в мозг, пускает корни, меняет реальность. И выкорчевать ее можно только одним способом — показать правду так, чтобы она стала неопровержимой. Но как показать живого человека тому, кто уверен, что все вокруг галлюцинация? Тэхен не знал. Но он знал одно, он не сдастся. Даже если Чонгук будет кричать, что он призрак. Даже если придется лететь через полмира на аппарате ивл. Он докажет. Потому что любовь это единственное, что сильнее лжи, сказанной вовремя. Следующие три дня в сеульской реанимации превратились в серую, тягучую пытку. Чонгук поправлялся. Это был самый жестокий парадокс — его тело, упрямое и сильное, цеплялось за жизнь с каждой капельницей, каждым уколом, каждым новым глотком воздуха без помощи аппарата. Врачи говорили о чудесной динамике. Дренажные трубки убрали одну за другой. Он начал есть сам — жидкий суп, который Чимин приносил из больничной столовой, и это было так обыденно, так по-человечески, что Юнги каждый раз смотрел на ложку в руке друга как на чудо. Но внутри Чонгука, там, где должна была жить надежда, зияла пустота. Он разговаривал с Чимином. С Юнги. С медсестрами, которые заходили проверить давление. Он был вежливым, тихим, послушным пациентом — тем, о котором врачи говорят идеальный. Но его глаза оставались стеклянными. Он смотрел на мир как на декорацию. — Сегодня ночью он не спал, — тихо сказала медсестра Юнги, когда тот пришел утром на третьи сутки,— Смотрел в потолок. Я спросила, не болит ли что-нибудь. Он сказал, все болит. Я подумала, что физически, но. — Но не физически, — закончил Юнги. Он вошел в палату. Чонгук сидел в той же позе, что и вчера — подушки под спиной, взгляд в окно. За стеклом был серый сеульский день, небо висело низко, и редкие капли дождя ползли по стеклу, как слезы. — Привет, — сказал Юнги, садясь на стул. — Привет, — ответил Чонгук. Голос становился крепче с каждым днем, но сейчас он прозвучал безжизненно. Чимин уже сидел в кресле у стены, листая телефон без всякого смысла — просто чтобы занять руки. Он бросил на Юнги быстрый взгляд, полный той беспомощности, которую они оба чувствовали последние семьдесят два часа. Планшет на штативе молчал. Они не включали его со дня разговора. — Как спалось? — спросил Юнги. — Я не сплю, — ответил Чонгук, — Во сне он приходит. А потом я просыпаюсь, и его снова нет. Юнги сжал подлокотники стула. — Чонгук, он не приходит во сне. Он есть наяву. Мы можем включить экран прямо сейчас, и ты увидишь его. Чонгук медленно повернул голову. Посмотрел на Юнги долгим, изучающим взглядом — как ученый смотрит на образец под микроскопом. — А ты уверен, — тихо спросил он, — Что тот, кого ты покажешь мне на экране это не твоя галлюцинация? Может быть, это ты сошел с ума, Юнги? Может быть, ты не вынес смерти Тэхена и придумал себе этот фальшивый звонок, эту фальшивую Германию? Может быть, я единственный, кто видит правду? Юнги открыл рот. И закрыл. Потому что в этой безумной логике была своя, чудовищная, неопровержимая стройность. Для человека, чей мозг отказался принимать реальность, любой аргумент становился частью бреда. — Гук, — Чимин поднялся с кресла, подошел к кровати, взял его за руку, — Посмотри на меня. Я настоящий? Или я тоже галлюцинация? Чонгук посмотрел на их сплетенные пальцы. Потом на лицо Чимина. — Ты пахнешь, — сказал он после паузы, — У тебя теплые руки. Галлюцинации не пахнут. Так что ты, наверное, настоящий. — Тогда поверь мне, когда я говорю. — Но ты можешь быть настоящим, — перебил Чонгук, — И при этом ошибаться. Ты можешь верить в то, чего нет. Люди верят в богов, Чимин. От этого боги не становятся реальными. Чимин отпустил его руку, как будто обжегся. В коридоре послышались шаги. Юнги обернулся — в дверях стоял лечащий врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, который вел Чонгука с самого первого дня. За его спиной маячил молодой психиатр в очках — Юнги видел его мельком накануне. — Минуту можно? — спросил врач. Юнги вышел в коридор. Чимин остался с Чонгуком, который снова отвернулся к окну. — Мы провели мрт, — сказал врач без предисловий, — Физических повреждений мозга, которые могли бы объяснить его состояние, нет. Гематомы рассосались, отек спал. То, что мы видим это психотическая реакция на травму. Посттравматический психоз с бредовым компонентом. — Он не сумасшедший, — резко сказал Юнги. — Я не использую это слово, — спокойно ответил психиатр, — Его мозг защищается. Представьте, что реальность нанесла ему удар такой силы, что выдержать ее было невозможно. Смерть любимого человека это всегда катастрофа. Но узнать о ней за секунду до того, как самому едва не погибнуть в аварии? Это слишком. Его психика выбрала единственный способ выжить, отвергнуть реальность. Он создал альтернативную, в которой Тэхен мертв, а все, что говорит об обратном обман. — И что делать? — голос Юнги сел. — Время, — сказал врач, — И терапия. Но самое главное доказательства, которые он не сможет отвергнуть. Видеозвонок он уже отторг. Слова тем более. Нужно что-то тактильное. Что-то, что соединит его веру в реальность с его чувствами. Юнги молчал. — Его парень в Германии? — спросил психиатр. — Да. — Насколько он здоров? Физически? Юнги поднял глаза. — Вы предлагаете. — Я ничего не предлагаю, — психиатр поднял руки, — Я говорю о медицинских фактах. Иногда единственное лекарство это присутствие. Если человек не верит, что любимый жив, нужно, чтобы любимый вошел в эту дверь. Своими ногами. В палате Чимин пытался заставить Чонгука поесть. Ложка с супом застыла в воздухе — Чонгук не открывал рта. — Я не голоден, — сказал он. — Ты не ел шесть часов. — Какая разница? — Чонгук посмотрел на Чимина. В его глазах не было злости. Была усталость. Бесконечная, высасывающая усталость человека, который живет в двух реальностях сразу. — Если все вокруг иллюзия, то и голод иллюзия. Чимин поставил тарелку на тумбочку. Вышел в коридор. Прислонился к стене и закрыл глаза. — Он не ест, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — Он не спит. Он говорит, что еда иллюзия. Что мы иллюзия. Что Тэхен на экране иллюзия. Он живет в аду, где ничего нельзя коснуться и ничему нельзя верить. Юнги смотрел на дверь палаты. Сквозь маленькое окошко было видно Чонгука — он сидел все в той же позе, профиль на фоне серого неба. — Я звоню Тэхену, — сказал Юнги, — Не для того, чтобы он показался на экране. Для того, чтобы он готовился к перелету. Чимин открыл глаза. — Ему нельзя лететь. Он сам едва ходит. — А Чонгук ест? — Юнги повернулся к нему, — Спит? Живет? Он помолчал. — Я выбираю между двумя смертями. Я не хочу выбирать. Он достал телефон и вышел в конец коридора, где никто не мог услышать. В Гейдельберге было раннее утро. Трубку взял Сокджин — его голос был сонным и встревоженным. — Что случилось? — Нужно, чтобы Тэхен прилетел в Сеул, — сказал Юнги без приветствия, — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что он не готов. Но Чонгук умирает на наших глазах. Не телом, тем, что внутри. Врачи говорят, что только присутствие может его спасти.