Адреналин на губах

В Гейдельберге наступил тот час между ночью и утром, когда больничные коридоры вымирают окончательно. Тэхен не спал. Он сидел на кровати, подтянув колени к груди, и смотрел на телефон, который держал в обеих руках, как бомбу замедленного действия. Юнги звонил сорок минут назад. Сорок минут Тэхен смотрел на черный экран и переваривал то, что услышал. Чонгук не верит. Чонгук думает, что он мертв. Чонгук отвернулся от экрана, потому что предпочел похоронить его заживо, чем жить с надеждой, которая может оказаться ложной. — Я лечу, — сказал Тэхен в пустоту, когда Юнги закончил. Это был не вопрос. Не размышление. Приговор самому себе. Он уже начал спускать ноги с кровати, когда в палату вошел Сокджин. Джин стоял в дверях, держась за косяк, и смотрел на Тэхена так, как смотрят на человека, который собрался прыгнуть с крыши. В его глазах не было злости. Была усталость — та глубокая, выжженная усталость, которая появляется у тех, кто слишком долго держит на себе чужую жизнь. — Я все слышал, — сказал Джин, — Ты даже не спросил меня. — Я лечу, — повторил Тэхен, — Чонгук умирает. — Чонгук не умирает. Он поправляется. Юнги сказал, его тело идет на поправку. — Не тело, — Тэхен поднял на Джина глаза. Красные, сухие, воспаленные, слез больше не было, только жжение. — Его разум умирает, хен. Он думает, что я призрак. Он похоронил меня. Если я не приеду, он навсегда останется в этом бреду. Джин молчал несколько секунд. Потом закрыл дверь, подошел к кровати и сел напротив Тэхена. Взял его руки в свои. — Ты должен закончить курс, — сказал Джин тихо, но твердо, — Ты слышишь меня, Ким Тэхен? Ты должен закончить курс лечения. — Я знаю, — голос Тэхена дрогнул. — Нет, ты не знаешь. — Джин сжал его пальцы, — Ты не знаешь, потому что я скрывал от тебя цифры. Потому что боялся, что ты сломаешься. Но сейчас у меня нет выбора. Он достал из кармана сложенный лист бумаги — результаты последней биопсии, анализы крови, графики маркеров. Развернул. Положил перед Тэхеном на одеяло. — Смотри. Тэхен посмотрел. Цифры плыли перед глазами, но некоторые он узнавал. Те, которые выучил за месяцы болезни. Те, которые врачи называли критическими. — Это было до начала терапии, — сказал Джин, тыча пальцем в столбец, — А это после двух недель лечения в Гейдельберге. Тэхен проследил за его пальцем. Цифры упали. Не намного, но упали. Впервые за полгода они пошли вниз. — Видишь? — голос Джина стал тише, — Это работает, Тэхен. Эта адская, выматывающая, убивающая тебя химия работает. Но если ты прервешь курс сейчас, если ты сядешь в самолет и улетишь на две недели, все вернется. С такой скоростью, что мы не успеем даже понять, что случилось. Тэхен смотрел на цифры. Они не врали. Бумага не умела врать. — Рак начнет прогрессировать, — продолжал Джин, — Быстро. Агрессивно. Потому что ты дашь ему паузу, а он этого только и ждет. И через месяц, Тэхен, через месяц ты действительно умрешь. Не в бреду Чонгука. Настоящий. Из плоти и крови. И тогда он реально потеряет тебя. Без возможности на возвращение. Тэхен закрыл глаза. В палате стало тихо. Только монитор пищал ровно, отмеряя чужое, чужое сердцебиение. — Что мне делать? — прошептал Тэхен, — Если я останусь он навсегда останется в своем бреду. Если я полечу я умру. И тогда он все равно потеряет меня. Но уже по-настоящему. Джин молчал. Потому что не знал ответа. — Я поговорю с Намджуном, — сказал он наконец, — Он умнее нас всех. Может быть, он найдет выход. Тэхен не ответил. Он смотрел на свои руки, лежащие поверх больничной простыни. Бледные, исхудавшие, с синими дорожками вен. Руки, которые хотели обнять Чонгука. Руки, которые не могли даже поднять чемодан. — Передай ему, — тихо сказал Тэхен, — Что если он запретит мне лететь, я все равно полечу. Даже если он закроет меня в палате. Даже если привяжет к кровати. Я найду способ. Джин кивнул. Встал. Вышел. Коридор больницы в Гейдельберге был длинным, белым, стерильным. Джин шел по нему, чувствуя, как каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Он не спал двое суток. Не ел почти столько же. Кофеин давно перестал работать, и тело двигалось на одной только воле. Комната Намджуна находилась в конце коридора, за двумя поворотами и тяжедой противопожарной дверью. Джин постучал. Не дожидаясь ответа, вошел. Намджун сидел за столом, заваленным бумагами. Очки съехали на кончик носа, в руках застыла ручка. Он поднял глаза на Джина и сразу все понял — по лицу, по плечам, по тому, как Джин держался за дверной косяк, будто без него упадет. — Что случилось? — спросил Намджун, откладывая ручку. Джин сел на стул напротив. Не потому, что хотел сесть — потому что ноги перестали держать. — Тэхен хочет лететь в Сеул, — голос Джина был ровным, но это была ровность натянутой струны, — Чонгук вышел из комы, но его мозг, он не принимает реальность. Ему сказали, что Тэхен умер. Он поверил. Он смотрел на Тэхена по видео и сказал, что это галлюцинация. Врачи говорят, что только присутствие может его спасти. Намджун слушал, не перебивая. Его лицо не изменилось ни на миллиметр — профессиональная маска, которую он носил двадцать лет. — И ты хочешь, чтобы я благословил этот перелет? — спросил Намджун, когда Джин закончил. — Я хочу, чтобы ты сказал, есть ли хоть какой-то шанс. Хотя бы маленький. Что мы можем это сделать без, — Джин запнулся, — Без того, чтобы убить его. Намджун снял очки. Протер их краем пиджака. Медленно — слишком медленно. Потом посмотрел на Джина в упор. — Нет, — сказал он, — Нет никакого шанса. Джин замер. — Тэхен не может лететь. Не сейчас. Не в этом состоянии. — Намджун откинулся на спинку стула, — Ты видел его анализы, Джин. Ты видел, как тяжело идет терапия. Его легкие работают на шестьдесят процентов. Иммунитет на нуле. Перепад давления в самолете, даже в медицинском борту, может спровоцировать отек. И тогда мы потеряем его за несколько часов. — Я знаю, — сказал Джин, — Я все это знаю. — Тогда зачем ты пришел? — голос Намджуна стал жестче, — Зачем ты просишь меня сказать то, чего не существует? — Потому что если я не попрошу, — Джин поднял на него глаза, — То буду всю жизнь себя ненавидеть. За то, что не попытался. Намджун молчал долго. Потом встал, подошел к окну. За стеклом занимался серый немецкий рассвет — небо было бледным, без единого просвета, и старые крыши Гейдельберга лежали внизу, как декорации к чужой жизни. — Ты понимаешь, о чем ты просишь? — сказал Намджун, не оборачиваясь, — Ты просишь меня подписать племяннику смертный приговор. Потому что если он улетит сейчас, он не вернется. Я не могу этого сделать. Я не могу. — Чонгук тоже не вернется, — тихо сказал Джин, — Не физически. Он останется жив. Но человек, которого мы знали, умрет. Он навсегда останется в мире, где Тэхена нет. Он будет жить с призраком. — Это не моя ответственность. — А чья? — Джин повысил голос — впервые за этот разговор, — Чья, Намджун? Ты спасаешь тело Тэхена. Но кто спасет его душу, если он узнает, что остался здесь, пока Чонгук сходил с ума там? Ты думаешь, он сможет жить с этим? Ты думаешь, он скажет тебе спасибо? Намджун резко обернулся. — Не смей, — сказал он ледяным тоном, — Не смей говорить мне о том, что я спасаю. Я ночами не спал. Я плакал в душевой, чтобы никто не видел, потому что он сын моей сестры. Не смей говорить мне, что я делаю недостаточно. Джин опустил голову. — Извини, — сказал он тихо, — Я не хотел. Намджун отвернулся снова. Плечи его под пиджаком дрожали — мелко, едва заметно. — Я знаю, — сказал он после паузы. Голос его сел. — Я знаю, что ты не хотел. Ты просто любишь его. Как и я. Они молчали долго. Секунды складывались в минуты, минуты тянулись, как резина. В комнате было тихо — только тикали часы на стене и где-то далеко, за несколькими стенами, начиналась жизнь больницы: шаги, голоса, капельницы, чужие надежды и чужие потери. — Есть один вариант, — сказал наконец Намджун. Джин поднял голову. — Какой? — Ускорить курс. — Намджун повернулся, — Это рискованно. Очень рискованно. Мы сжимаем три недели терапии в десять дней. Увеличиваем дозировки, добавляем поддерживающую терапию. Его будет тошнить, у него не будет сил даже голову поднять. Но если он выдержит, если его организм не откажет, через десять дней мы сможем отпустить его на два-три дня. С медицинским сопровождением. С аппаратом ивл на борту. С риском, который я не могу исключить, но который я могу минимизировать. Джин вцепился в подлокотники кресла. — Он выдержит, — сказал он, — Тэхен выдержит что угодно. Ты же знаешь. — Я знаю, что он упрямый идиот, — беззлобно ответил Намджун, — Этого недостаточно. Нужно, чтобы его тело согласилось. — А если не согласится? Намджун посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Тогда мы потеряем его. Не в самолете. Здесь. Потому что ускоренный курс может убить его так же верно, как и перелет. Джин закрыл глаза. — Тэхен согласится, — сказал он. — Он согласится на что угодно, лишь бы увидеть Чонгука. — Я знаю, — Намджун сел обратно за стол, взял ручку, — Поэтому я и не хочу ему предлагать. Потому что он не сможет отказаться. Даже если это убьет его. — А ты можешь отказать ему? — спросил Джин. Намджун замер. Ручка застыла в воздухе. — Нет, — сказал он через долгую паузу, — Не могу. Джин кивнул. Встал. У двери обернулся. — Намджун? — Что? — Если он умрет, — тихо сказал Джин, — Я никогда тебя не прощу. Но я буду знать, что это был его выбор. Намджун не ответил. Дверь закрылась. В комнате было тихо. Намджун сидел за столом, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез Сокджин. В его голове все еще звучали последние слова врача. Я никогда тебя не прощу. Но я буду знать, что это был его выбор. Он снял очки. Положил их на стол. Потер переносицу — жест, который Тэхен перенял у него в детстве и который сейчас, в этой тишине, казался почти издевательским напоминанием о том, как тесно переплетены их жизни. Намджун не всегда был прокурором. И уж точно не всегда был единственным родителем для сына своей сестры. Он вспомнил тот день — черный, выжженный, навсегда врезавшийся в память. Скорая, мигалки, запах крови и резины. Сестра. Ее муж. Два тела на мокром асфальте, накрытых простынями. С того дня он стал ему всем. Отцом. Матерью. Защитником. Судьей в школьных драках. Тем, кто проверял уроки и приходил на родительские собрания в прокурорском костюме, пугая учителей одним видом. Тем, кто учил его завязывать шнурки, а потом не доверять людям, потому что мир жесток. И теперь этот мир, который он так старательно ограждал от Тэхена, нанес удар оттуда, откуда Намджун не ждал. Не от болезни — с болезнью он знал, как бороться. От любви. Он взял телефон. Набрал номер, который знал наизусть. — Мин Юнги, — сказал в трубку, когда на том конце ответили после второго гудка. Голос его был ровным, официальным — голосом прокурора, который привык спрашивать и требовать. — Мне нужно, чтобы вы все мне рассказали заново. С самого начала. Про Хосока. Про аварию. Про то, что сказал Чонгуку перед стартом. И про то, что происходит сейчас. В сеульской реанимации Юнги стоял в коридоре, прижав телефон к уху. Он узнал этот голос — они говорили пару раз за время болезни Тэхена, коротко, по делу. Намджун всегда был сдержанным, почти холодным. Но сейчас в его тоне было что-то новое. Что-то, чего Юнги не слышал раньше. Он рассказал. Все. Без утайки. Про Хосока — многолетнего соперника Чонгука, который на старте последней гонки подошел к нему с улыбкой и сказал. Твой парень не долетел. Он умер в самолете. Сочувствую. Про то, как Чонгук побелел, как сел на мотоцикл с пустыми глазами. Про аварию на третьем круге — вылет на мокрой трассе, удар в отбойник, три часа операции. Про кому. Про то, как они с Чимином держали связь с Гейдельбергом круглосуточно. Про звонок Тэхена. Про то, как Чонгук открыл глаза, посмотрел на экран и сказал. Это не он. Вы галлюцинации. Намджун слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, сжимающие телефон, побелели. — Этот Хосок, — сказал он, когда Юнги закончил, — Он сейчас в Сеуле? — Не знаю, — Юнги помолчал, — Думаю, да. Он местный. Все гонки проходят здесь. — Найдите его, — сказал Намджун, — Не иы, не Чимин. Пусть этим займутся люди, которые умеют. Я позвоню в сеульскую прокуратуру. Чон Хосок ответит за ложь, которая едва не убила двух человек. Юнги хотел что-то сказать, но Намджун уже переключился на другое. — Теперь про Тэхена. — Голос его стал тише, — Вы должны понимать, что я не могу его отпустить. Не сейчас. Не в этом состоянии. — Я понимаю, — сказал Юнги, и добавил тихо, — Но вы должны понимать, что Чонгук без него умирает. — Я знаю, — Намджун помолчал, — Поэтому есть другой план. Ускоренный курс. Десять дней ада, потом перелет. Риск сорок процентов. — Сорок? — голос Юнги дрогнул впервые за этот разговор. — Сорок, — подтвердил Намджун, — Но шестьдесят это шанс. Для них обоих. Юнги закрыл глаза. Прислонился лбом к холодной стене коридора. — Что я должен сказать Чонгуку? — спросил он, — Что Тэхен не летит? Что он умер? Что я солгал? — Скажите ему правду, — ответил Намджун, — Скажите, что Тэхен проходит лечение. Что он придет, как только сможет. Что он дерется за свою жизнь, чтобы вернуться к нему. — Он не поверит, — Юнги открыл глаза, — Он ничему не верит. — Тогда не говорите ничего, — Намджун взял ручку, повертел в пальцах, — Пусть Чонгук просто живет следующие десять дней. Дышит. Ест. Смотрит в окно. А Тэхен в это время будет умирать здесь, чтобы воскреснуть там. Он положил трубку. В комнате снова стало тихо. Намджун посмотрел на дверь, за которой, через несколько коридоров и дверей, в своей палате сидел Тэхен. Он знал, что племянник сейчас не спит. Что он тоже смотрит в потолок и перебирает в голове те же цифры — сорок процентов, шестьдесят, жизнь, смерть, Чонгук. Намджун встал. Поправил пиджак. Вышел в коридор. Он не пошел к Тэхену сразу. Сначала он зашел в ординаторскую, где дежурила ночная медсестра, и попросил распечатку анализов за последние две недели. Потом график терапии на следующие десять дней. Потом список препаратов, которые потребуются для медицинского сопровождения в случае перелета. Он делал это механически, как прокурор, собирающий доказательства. Потому что если он собирался рискнуть жизнью племянника, он должен был быть уверен, что перебрал все варианты, проверил все цифры, предусмотрел все риски. Через час он вошел в палату Тэхена. Тэхен сидел в той же позе — колени подтянуты к груди, телефон зажат в руках. При виде дяди он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Не перед смертью. Перед тем, что Намджун скажет нет. — Дядя, — начал Тэхен, — Я. — Десять дней, — перебил Намджун, садясь на стул напротив, — Ты выдержишь десятидневный ускоренный курс. Потом три дня в Сеуле. Потом возвращаешься. И до конца лечения ты не имеешь права больше никуда уезжать. Даже если Чонгук будет просить. Даже если он умрет. Даже если мир рухнет. Ты понял меня? Тэхен смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты разрешаешь? — прошептал он. — Я не разрешаю, — поправил Намджун, — Я ставлю условия. Если ты их нарушишь, я лично прилечу в Сеул и привезу тебя назад в наручниках. Я прокурор, Тэхен. У меня есть связи. Тэхен не улыбнулся шутке. Он сорвался с кровати — медленно, неуклюже, хватаясь за поручни, но сорвался. И повис на шее у Намджуна, как в детстве, когда тот возвращался с работы и приносил шоколад. — Спасибо, — прошептал Тэхен в плечо дядиного пиджака, — Спасибо, спасибо, спасибо. Намджун не обнял его в ответ. Стоял прямо, как солдат, позволяя племяннику висеть на себе. Но его рука — та, что не была занята, медленно поднялась и легла на затылок Тэхена. Пальцы запутались в отросших, неухоженных волосах. — Ты должен жить, — сказал Намджун тихо, почти неслышно, — Не ради него. Ради себя. Потому что если ты умрешь, я не переживу этого второй раз. Тэхен замер. Потом отстранился, посмотрел в лицо дяди. Впервые за много лет он увидел там то, что Намджун всегда прятал за маской прокурора страх. — Я не умру, — сказал Тэхен, — Я обещаю. — Не обещай, — ответил Намджун, — Просто сделай. Он встал, поправил пиджак. На пороге обернулся. — Сокджин останется с тобой на время курса. Он врач, он нужен. Я лечу в Сеул завтра утром. — Зачем? — Тэхен нахмурился. — Займусь Хосоком, — глаза Намджуна стали холодными, профессиональными, теми, от которых в зале суда плакали даже бывалые преступники, — Никто не говорит моему племяннику, что он мертв, и остается безнаказанным. Дверь закрылась. Тэхен остался один. Посмотрел на телефон. Написал Сокджину одно сообщение. Десять дней. Потом я лечу к нему. Через минуту пришел ответ. Я с тобой. Всегда. Тэхен улыбнулся впервые за много дней. Слабо, едва заметно, но улыбнулся. За окном занимался рассвет — серый, немецкий, чужой. Но где-то там, за тысячами километров, в Сеуле, его ждал человек, который думал, что он мертв. И Тэхен собирался доказать ему, что чудеса случаются. Даже если для этого нужно умереть несколько раз.