Адреналин на губах

Тэхен проснулся от того, что не мог дышать. Это было не новое чувство, за последние месяцы он привык, что легкие отказывают, когда им что-то не нравится. Но сейчас было иначе. Сейчас ему казалось, что кто-то сидит у него на груди. Тяжелый, невидимый, беспощадный. Он открыл глаза. Потолок был белым. Больничным. Чужим. — Джин-хен, — позвал он. Голос сел, превратился в шепот, который, наверное, не было слышно даже за дверью. Но Сокджин услышал. Он спал в кресле, свернувшись калачиком, в той неудобной позе, которую освоил за время болезни Тэхена. Услышал и подскочил. — Я здесь, — сказал он, оказываясь рядом,,— Что случилось? — Воздуха, — выдохнул Тэхен, — Мало воздуха. Сокджин открыл окно. Ночной Гейдельберг впустил в палату холодный, влажный воздух, пахнущий осенью и рекой. Тэхен вдохнул — глубоко, насколько мог. Грудную клетку сдавило, но кислород дошел. — Лучше? — спросил Сокджин, садясь на край кровати. — Немного. Тэхен откинулся на подушку. Его лицо в свете ночника казалось восковым — бледное, прозрачное, с темными кругами под глазами, которые стали такими глубокими, что казались синяками. Волосы, которые начали выпадать на третьей неделе лечения, теперь лежали редкими прядями, и Тэхен попросил Сокджина сбрить их. Сейчас его голова была гладкой, и это делало его еще более уязвимым — без защиты, без привычной маски. — Ты выглядишь как инопланетянин, — сказал тогда Сокджин, пытаясь шутить. — Как симпатичный инопланетянин, — поправил Тэхен. Они оба засмеялись. Это был последний раз, когда Тэхен смеялся. Сейчас он не смеялся. Он смотрел на свои руки — исхудавшие, с синими дорожками вен, с пигментными пятнами от химии. Руки, которые когда-то держали кисти, обнимали Чонгука, сжимали ручку газа на его мотоцикле. Теперь они тряслись, когда он пытался поднять стакан с водой. — Два дня, — сказал Тэхен. Не вопрос. Утверждение. — Два дня, — подтвердил Сокджин, — Послезавтра в это время мы будем в самолете. — Я боюсь, — признался Тэхен. Сокджин удивился. Тэхен никогда не признавался в страхе. Даже когда ему сказали диагноз. Даже когда он летел в Германию и задыхался в самолете. Даже когда ему вкалывали химию в первый раз, и он кричал от боли. Он никогда не говорил я боюсь. — Чего? — спросил Джин. — Что я не успею, — Тэхен повернул голову, посмотрел на него. В его глазах блестели слезы, но он не плакал, просто смотрел. — Что я умру в самолете или сразу после посадки. И он так и не узнает, что я был жив. Что я пытался. — Ты не умрешь, — сказал Сокджин. — Откуда ты знаешь? — Я твой врач, — Сокджин сжал его руку, — Я не дам тебе умереть. Тэхен слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, болезненной, но настоящей. — Ты хороший врач, хен. Но даже ты не можешь обещать такое. — Могу, — упрямо сказал Сокджин, — Я обещаю. Ты увидишь Чонгука. Ты обнимешь его. Ты докажешь, что ты живой. А потом мы вернемся и продолжим лечение. И ты выздоровеешь. Все будет хорошо. Тэхен закрыл глаза. — Ты врешь, — прошептал он, — Но я люблю тебя за это. Сокджин не ответил. Он сидел, держал его за руку и смотрел на капельницу, которая мерно капала в вену Тэхена. Оставалось еще два дня уколов, два дня тошноты, два дня боли. А потом перелет. А потом встреча. Он молился всем богам, чтобы Тэхен выдержал. Утром пришел Намджун. Он прилетел из Сеула накануне, чтобы забрать их, Сокджин не справился бы один с перелетом и транспортировкой. Намджун стоял в дверях палаты и смотрел на племянника. Его лицо ничего не выражало — прокурорская выучка, но Сокджин видел, как дрожат его пальцы, сжимающие папку с документами. — Ты выглядишь дерьмово, — сказал Намджун, входя. — Спасибо, дядя, — ответил Тэхен, не открывая глаз, — Ты всегда умел подбодрить. Намджун сел на стул, который Сокджин освободил для него. Положил папку на колени. — Я нашел Хосока, — сказал он. Тэхен открыл глаза. — Что ты с ним сделал? — Пока ничего, — Намджун поправил очки,— Собрал доказательства. Заявление о намеренном психологическом давлении перед гонкой. Экспертизу, что это могло повлиять на результат. Плюс старые дела, он не в первый раз так делает. Его дисквалифицируют. Возможно, будет уголовное дело. — Он заслуживает большего, — тихо сказал Тэхен. — Получит, — пообещал Намджун, — Но сначала ты должен выздороветь. Потому что если ты умрешь, Тэхен, я лично найду его и сделаю то, за что меня посадят. Ты понял? Тэхен посмотрел на дядю. В глазах Намджуна была такая ярость, такая любовь, которую он никогда не показывал при посторонних. — Понял, — сказал Тэхен, — Не умру. — Вот и молодец. Намджун встал, подошел к окну. За стеклом занимался рассвет — серый, немецкий, холодный. Он смотрел на старые крыши Гейдельберга и думал о том, что через два дня он повезет Тэхена в Сеул. Что его племянник, может быть, в последний раз увидит свой город. Что он, Намджун, единственный родственник, который остался у Тэхена после смерти сестры, несет ответственность за каждое его решение. И он принял это решение. Ускоренный курс. Перелет. Риск. Потому что альтернативой была смерть Чонгука. А Чонгук был для Тэхена тем же, чем Тэхен был для Намджуна — смыслом. — Дядя, — позвал Тэхен. — Что? — Ты привезешь меня к нему? Сам? Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я войду в палату. Намджун обернулся. — Привезу, — сказал он, — Держись. Тэхен кивнул. Закрыл глаза. Через минуту он уже спал — сон был тяжелым, без сновидений, но хотя бы без боли. Сокджин сидел рядом, поправлял одеяло, следил за капельницей. Намджун стоял у окна и смотрел, как просыпается город. Они не знали, что в Сеуле, в это же время, Чонгук сидел в инвалидном кресле посреди чужой квартиры и сжимал в руке обломок зеркала от разбитого мотоцикла. Что он тоже не спал. Что он тоже ждал. Сам не зная чего. Тэхен не помнил, когда последний раз чувствовал себя человеком. Он лежал на кровати, укрытый тремя одеялами, и все равно мерз. Температура поднялась до 38,7 — не критично, но достаточно, чтобы тело ломило, а мысли путались. Сокджин сидел рядом, каждые полчаса проверял давление, пульс, сатурацию. Цифры были плохими, но не настолько, чтобы вызывать реанимацию. — Терпи, — сказал Сокджин, стирая пот со лба Тэхена, — Остался один день. — Один день, — повторил Тэхен. Губы его потрескались, в уголках запеклась кровь. Голос был чужим — тонким, хриплым, почти невидимым. Он попытался улыбнуться. Не получилось. Намджун вошел в палату с бумажным стаканчиком кофе. Посмотрел на Тэхена, перевел взгляд на мониторы. Ничего не сказал — просто сел на стул у двери и стал ждать. Он научился ждать за эти месяцы. Ждать, когда Тэхен проснется. Когда поест. Когда боль отступит. Когда анализы станут лучше. Ждать это было единственное, что он умел делать хорошо. — Дядя, — позвал Тэхен. — Я здесь. — Ты боишься? Намджун задумался. Он никогда не врал племяннику — не врал о смерти его родителей, не врал о диагнозе, не врал о рисках. Не собирался врать и сейчас. — Боюсь, — сказал он, — Каждый день. Каждую минуту. — А я нет, — Тэхен открыл глаза. В них, сквозь боль и усталость, пробивалось что-то светлое, — Я боюсь только одного, что он не поверит. Что я приду, а он скажет ты не настоящий. И тогда все это будет зря. — Он поверит, — сказал Сокджин. — Откуда ты знаешь? — Потому что если он не поверит, я лично заставлю его, — ответил Сокджин, — Я врач. Я умею убеждать. Тэхен слабо хмыкнул. Это был почти смех. После обеда пришла медсестра, чтобы взять кровь на анализ. Тэхен протянул руку — вену нашли с трудом, все они были спавшимися от бесконечных уколов. Игла вошла в кожу, и Тэхен даже не поморщился. Он привык к боли. Она стала его фоном, его воздухом, его способом существовать. — Лейкоциты все еще очень низкие, — сказала медсестра, глядя на пробирку с кровью, — Но выше, чем вчера. Это хороший знак. — Хороший знак, — эхом повторил Тэхен. Он не верил в хорошие знаки. Он верил только в то, что через день увидит Чонгука. Или умрет. Третьего не дано. Вечером Сокджин помог ему принять душ — насколько это было возможно с капельницей и катетером. Тэхен сидел на пластиковом стуле в душевой кабине, а Сокджин поливал его теплой водой из душа. Тэхен смотрел, как вода стекает по его телу — исхудавшему, бледному, в синяках от уколов. Он не узнавал себя. — Джин-хен, — сказал он. — М? — Я был красивым? Сокджин замер. Потом сел на корточки перед ним, выключил воду. — Ты самый красивый человек, которого я знаю, — сказал он, — Был, есть и будешь. — Ты врешь, — прошептал Тэхен. — Никогда. Сокджин обнял его — осторожно, чтобы не задеть катетеры, не выдернуть капельницу. Тэхен уткнулся лицом ему в плечо и заплакал. Тихо, без звука, только плечи дрожали. Сокджин держал его и гладил по гладкой голове. — Завтра последний день химии, — сказал Сокджин, — Послезавтра мы летим. Ты увидишь его. Ты обнимешь его. Ты скажешь ему, что он дурак, если до сих пор не верит. Тэхен кивнул в плечо. Слезы не кончались. Ночью он не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Сокджин уснул в кресле, уронив голову на сложенные руки. Намджун ушел в гостиницу, ему нужно было подготовить документы для перелета, разрешения, страховки. Тэхен остался один. — Я вернусь, — прошептал Тэхен, глядя на фото Чонгука, — Я вернусь к тебе. Даже если ты меня не ждешь. Даже если ты похоронил меня. Даже если ты смотришь на меня и видишь призрака. Я вернусь. Он убрал телефон. Закрыл глаза. Завтра последний день химии. Послезавтра перелет. Он должен выжить.