Адреналин на губах

Выписка была тихой. Без цветов, без улыбок, без обещаний скорейшего выздоровления. Чонгук сидел в инвалидном кресле, которое отныне стало частью его, как шлем когда-то. В руках он держал пакет с лекарствами — десяток коробок, блистеров, пузырьков. Химия, обезболивающие, противовоспалительные, витамины. Маленькая аптека на колесиках. Врач говорил что-то про режим, про упражнения, про то, что нельзя отчаиваться. Чонгук кивал, но не слушал. Он смотрел на дверь палаты, за которой его ждала новая жизнь. Жизнь, где он не мог ходить. Где мотоцикл стоял в гараже без хозяина. Где Тэхена не было. — Готов? — спросил Чимин, берясь за ручки кресла. — Нет, — ответил Чонгук, — Но выбора у меня нет. Они выехали в коридор. Юнги шел рядом, нес еще один пакет — с вещами, которые накопились за три недели. Там была футболка Тэхена, которую Чимин принес в первые дни, чтобы Чонгук чувствовал запах. Теперь она потеряла его, пахла только больницей — антисептиками, лекарствами, смертью. Чонгук попросил выбросить ее. Чимин не стал спорить. Лифт спустил их на первый этаж. Солнце ударило в глаза — яркое, осеннее, беспощадное. Чонгук зажмурился, потом открыл. Мир вокруг был таким же, как три недели назад. Люди спешили по своим делам, машины стояли в пробках, где-то играла музыка. Ничего не изменилось. Только его мир рухнул. Юнги подогнал машину — обычный седан, не тот, на котором Чонгук привык передвигаться. В багажник с трудом влезло кресло. Чонгука пересадили на заднее сиденье, пристегнули ремнем, как ребенка. Он не сопротивлялся. У него не было сил даже на это. — Куда? — спросил Юнги, садясь за руль. Чимин назвал адрес дома, где Чонгук теперь будет жить — квартира с широкими дверями, без порогов, с поручнями в ванной. Юнги завел двигатель. Но Чонгук смотрел не на дорогу домой. Он смотрел в другую сторону. — Юнги, — сказал он, когда они отъехали от больницы, — Завези в гараж. Чимин и Юнги переглянулись. Оба знали, что там. Оба надеялись, что Чонгук не вспомнит. — Гук, может, не сегодня? — осторожно спросил Чимин, — Ты только из больницы, тебе нужно. — Я хочу его увидеть, — перебил Чонгук. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Я имею право. Юнги молчал несколько секунд. Потом кивнул и повернул руль. Гараж находился в промышленном районе, недалеко от трассы. Юнги арендовал его еще три года назад, когда начал работать с Чонгуком. Здесь пахло маслом, бензином и железом. Здесь Чонгук чувствовал себя дома больше, чем в любой квартире. Юнги припарковался у ворот. Вышел, открыл замок. Ржавые петли заскрипели, и створки разъехались в стороны, впуская внутрь серый осенний свет. Чонгук замер. Посреди гаража, на подъемнике, стоял его мотоцикл. Точнее, то, что от него осталось. Рама была скручена в гармошку. Переднее колесо вывернуто под неестественным углом. Бак смят, как бумажный лист. Ручки газа не было — только торчащие провода. Краска ободрана до голого металла, и на нем, въевшейся глубоко, темнела кровь. Его кровь. Чонгук смотрел на этот металлолом и не мог отвести взгляд. — Мы хотели его выкинуть, — тихо сказал Юнги, вставая за спиной, — Сразу после аварии. Чимин сказал, что тебе будет больно смотреть. Но я не смог. Не смог поднять руку. — Я тоже не смог, — добавил Чимин, — Это был твой байк. Твоя жизнь. Твой выбор. Мы не имели права. Чонгук не ответил. Он попросил подкатить его ближе. Юнги подтолкнул кресло, и колеса зашуршали по бетонному полу. Чонгук протянул руку. Коснулся обломанного зеркала заднего вида. Потом смятого бака. Потом руля, который смотрел в небо, как сломанное крыло. И память накрыла его. Чонгук убрал руку от разбитого мотоцикла. Пальцы дрожали. — Он боялся в первый раз, — тихо сказал Чонгук, — Дрожал, как осиновый лист. Сжал меня так, что я чуть не задохнулся. Чимин прижал кулак ко рту. Юнги смотрел в пол. — Я никогда никого не сажал на байк, — продолжал Чонгук, — Только его. Один раз. Как будто знал, что второго раза не будет. — Гук, не надо, — прошептал Чимин. — Надо, — Чонгук поднял глаза. Красные, сухие, воспаленные. — Я должен помнить. Пока помню он жив. Хоть где-то. В моей голове. В этом гараже. На этом байке, который убил меня, но подарил мне его. Он замолчал. Долго смотрел на разбитый мотоцикл. Потом сказал. — Не выкидывайте его. — Чонгук,— начал Юнги. — Не выкидывайте, — повторил Чонгук, — Поставьте в угол. Я хочу на него смотреть. Чтобы помнить. Чтобы не забыть, как он смеялся мне в спину. Чтобы не забыть, что я был счастлив. Хоть недолго. Юнги кивнул. Чимин отвернулся, вытирая глаза. Чонгук развернул кресло и покатил к выходу из гаража. На пороге остановился. — Юнги? — Да. — Ты сказал, что сможешь переделать мотоцикл под ручное управление. — Смогу. — Сделай это, — Чонгук посмотрел на разбитый байк в последний раз, — Не для того, чтобы гоняться. Для того, чтобы просто ездить. Там, где мы ездили с ним. По тем же дорогам. С той же скоростью. Чтобы он знал, что я не забыл. Они выехали из гаража. Юнги закрыл ворота. Чонгук смотрел на них, пока машина не свернула за угол. Он не знал, что через несколько дней эти ворота откроются снова. Что в гараж войдет человек, которого он похоронил. Что этот человек коснется разбитого мотоцикла, заплачет и скажет. Он помнит. Он помнит меня. Значит, он еще не потерян. Но это будет потом. А сейчас Чонгук ехал домой, сжимая в руках смятый обломок зеркала, который оторвал от байка, пока никто не видел. И не знал, что в Гейдельберге, на седьмой день ускоренного курса, Тэхен открыл глаза после двенадцатичасового бреда и первое, что сказал, было. — Я видел его. Он ждет меня. Я должен вернуться. Сокджин сидел рядом, держал его за руку и плакал. Потому что это были первые осмысленные слова за двое суток. Потому что Тэхен еще не умер. Потому что шанс еще был. Они занесли его в квартиру через пандус, который Юнги установил накануне. Чимин шел сзади, держал пакеты. Чонгук сидел в кресле, в центре новой жизни, и оглядывал пространство, которое должен был называть домом. Квартира была чужой. Не та, где он жил. Не лофт с высокими потолками и кирпичными стенами, где на подоконнике сохли краски, а на диване вечно валялась чья-то футболка. Эта квартира была стерильной. Правильной. Приспособленной под инвалидное кресло — широкие проходы, низкие выключатели, поручни в душе. Чимин постарался. Но Чонгук ненавидел ее уже в первую секунду. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Чимин, толкая кресло в спальню. Кровать была низкой, чтобы можно было пересадиться без посторонней помощи. Чонгук посмотрел на нее и вспомнил их кровать в лофте. Высокую, с кучей подушек, где они спали в обнимку, переплетя ноги. — Я не хочу спать, — сказал Чонгук. — Тогда поешь. Я привез суп из дома. — Не хочу. Чимин вздохнул. Юнги, который заносил вещи, остановился в дверях спальни. — Чонгук, тебе нужно набираться сил. Реабилитация начнется послезавтра. — Я знаю, — ответил Чонгук, — Но не сейчас. Оставьте меня. Пожалуйста. Чимин хотел возразить, но Юнги положил руку ему на плечо. — Пойдем, — тихо сказал он, — Ему нужно время. Они вышли. Чонгук остался один в спальне. В руках он все еще сжимал обломок зеркала, который оторвал от разбитого мотоцикла. Металл был холодным, шершавым, с зазубринами. Чонгук поднес его к лицу. В маленьком осколке отражался его глаз — красный, усталый, чужой. Он положил зеркало на тумбочку. Повернул кресло к окну. За стеклом был Сеул. Серый, бесконечный, равнодушный. Чонгук смотрел на город, в котором вырос, в котором гонял, в котором любил, и не узнавал его. Все стало плоским, как на фотографии. Ни глубины, ни цвета, ни жизни. Он закрыл глаза. И сразу увидел Тэхена. Не того, с экрана. Не галлюцинацию, которую показывал Юнги. Настоящего. Того, который сидел на заднем сиденье его мотоцикла, вцепившись в куртку побелевшими пальцами. — Я тебя люблю, — прошептал Чонгук в пустоту,— Идиот. Зачем ты ушел? Тишина не ответила. В гостиной Чимин сидел на диване, обхватив голову руками. Юнги стоял у окна, сжимая телефон. На экране было сообщение от Сокджина. Седьмой день. Он пришел в себя. Говорит, что видел Чонгука. Держится. Юнги не знал, что ответить. Написать правду — что Чонгук не верит, что он в кресле, что он сломлен — значило убить Тэхена быстрее, чем его болезнь. Скрыть значило предать друга. Он убрал телефон в карман. — Как он там? — спросил Чимин, не поднимая головы. — Жив. Держится. — А Чонгук? Юнги посмотрел в сторону спальни. — Не знаю. Впервые не знаю, что делать. Они молчали. В соседней комнате было тихо. Через час Чонгук позвал их. Голос его звучал ровно, почти спокойно. — Чимин, ты говорил, что есть суп. Чимин вскочил, побежал на кухню разогревать. Юнги зашел в спальню. Чонгук сидел у окна в той же позе, но в глазах его появилось что-то новое. Не надежда. Скорее принятие. — Я хочу расписание, — сказал Чонгук, — Реабилитация. Упражнения. Все, что нужно делать. Я буду это делать. Юнги сел на край кровати. — А цель? — спросил он, — У тебя есть цель? Чонгук посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Я хочу сесть на мотоцикл, — сказал он, — Не чтобы гоняться. Чтобы проехать по той дороге, где мы ездили с ним. Один раз. А потом не знаю. Потом посмотрим. Юнги кивнул. Это была не месть. Это было прощание. Он знал, что, скорее всего, Чонгук не встанет. Врачи сказали шанс есть, но маленький. А даже если встанет — вернется ли чувствительность, хватит ли сил? Никто не знал. Но у Чонгука появилась цель. Пусть маленькая. Пусть почти бессмысленная. Но она была. Чимин принес суп. Тарелку поставил на низкий столик, который придвинул к креслу. Чонгук взял ложку. Рука дрожала, но он поел. Не много — несколько глотков. Но это было больше, чем вчера. — Спасибо, — сказал он. Чимин улыбнулся. Впервые за много дней. Вечером приехал массажист — молодой парень, который должен был делать упражнения с ногами Чонгука, чтобы не атрофировались мышцы. Чонгук смотрел, как чужие руки сжимают его бесполезные ноги, и ничего не чувствовал. Ни боли, ни прикосновений. Только видел, как двигаются пальцы массажиста, и понимал, что это его тело. Но оно было чужим. — Вы чувствуете что-нибудь? — спросил массажист. — Нет, — ответил Чонгук. — Ни покалывания? Ни тепла? — Нет. Массажист кивнул, записал что-то в блокнот. Чонгук отвернулся к стене. Ночью он не спал. Сидел в кресле у окна, смотрел на огни Сеула и держал в руке обломок зеркала. Пальцы гладили шершавый металл, находили знакомые зазубрины, как слепые ищут дорогу. — Я не знаю, где ты, — прошептал Чонгук в темноту, — Я не знаю, есть ли ты вообще. Но если есть скажи мне. Не во сне. Наяву. Я не выдерживаю больше этой тишины. Никто не ответил. Только где-то далеко, за тысячами километров, в палате гейдельбергской больницы, Тэхен лежал с открытыми глазами и смотрел на потолок. Рядом спал Сокджин, уронив голову на край кровати. Тэхен не будил его. Он просто лежал и считал часы до перелета. Осталось три дня. Три дня ада. Три дня надежды. Три дня, которые разделяли их — живого и мертвого в сознании Чонгука. Тэхен закрыл глаза и представил, как войдет в квартиру. Как увидит Чонгука. Как скажет. Я здесь. Я вернулся. Прости, что заставил ждать. Он не знал, что Чонгук в инвалидном кресле. Что он не может ходить. Что его цель проехать по их дороге один раз и попрощаться. Они оба готовились к встрече. Каждый по-своему. Каждый в своем аду.