Адреналин на губах

Дыхание Тэхена стало глубоким и ровным, но даже во сне его лицо не покидала маска изнеможения. Его пальцы, только что сжимавшие ладонь Чонгука, расслабились и безвольно соскользнули на обивку дивана. Сон больше походил на беспамятство, тело просто отключилось, исчерпав все запасы адреналина. Чонгук осторожно, стараясь не шуметь колесами, выехал из гостиной. В груди все еще пекло от счастья, смешанного с тревогой, но когда он пересек порог кухни и увидел лицо Сокджина, его энтузиазм начал медленно остывать. Джин сидел, уставившись в одну точку, и его вид никак не вязался с образом человека, празднующего возвращение близкого друга. — Хен, — тихо позвал Чонгук, — Спасибо, что привезли его. Я не знаю, как вы это провернули, врачи в Гейдельберге ведь были против. Джин медленно поднял глаза. В них не было радости. Только бесконечная, выжженная усталость. Чимин только что ушел в магазин, и тишина в квартире стала почти осязаемой. — Они и сейчас против, Чонгук, — голос Джина звучал сухо, — Никто не давал разрешения на этот полет. Тэхен сам его подписал. Своим состоянием. Чонгук нахмурился, подъезжая ближе к столу. — Что ты имеешь в виду? Он же выглядит, ну, он просто устал, верно? Он сказал, что идет на поправку. Джин горько усмехнулся и, подавшись вперед, заговорил тихим, но отчетливым шепотом, от которого у Чонгука по спине пробежал холод. — Он не идет на поправку, Гук. Чтобы оказаться здесь сегодня, чтобы просто иметь силы сесть в самолет и дойти до твоей двери, мы заставили врачей изменить протокол. Он прошел ускоренный, агрессивный курс химиотерапии. Знаешь, что это такое? Это яд в двойной дозе. Его организм выжигали изнутри, чтобы на пару дней подавить симптомы и дать ему этот короткий всплеск энергии. Чонгук почувствовал, как воздух застревает в легких. Ладони, лежащие на подлокотниках кресла, начали мелко дрожать. — Он сделал это ради меня? — голос Чонгука сорвался. — Ради тебя, — жестко подтвердил Джин, — Когда ты там, в реанимации, перестал бороться, Тэхен понял, слова через экран тебя не спасут. Он решил вытащить тебя любой ценой. Но цена оказалась заоблачной. У него нет выздоровления здесь, в Сеуле. У него есть семьдесят два часа. Чонгук замер, его взгляд остекленел. — Семьдесят два часа? О чем ты говоришь? — О том, что через три дня этот заряд, который ему дали лекарства, закончится, — Джин в упор посмотрел на Чонгука, — Его показатели обрушатся. Иммунитет уничтожен химией. Если через три дня он не вернется в стерильный бокс Гейдельберга под круглосуточное наблюдение лучших онкологов Европы, все, что он сделал, будет зря. Он просто сгорит за сутки. Джин потянулся через стол и сжал руку Чонгука. Его пальцы были ледяными. — Слышишь меня, Чонгук? Три дня. Это не начало вашей долгой и счастливой жизни в этой квартире. Это украденное время. И если через три дня ты начнешь его удерживать, если ты устроишь истерику или попросишь его остаться еще на чуть-чуть. Ты его убьешь. Ты станешь тем, кто поставит точку в его истории. Слова Джина падали как тяжелые камни в колодец. Чонгук смотрел на дверь в гостиную, за которой спал человек, буквально выжегший себя дотла, чтобы просто коснуться его щеки. Весь его мир, только что восстановившийся из пепла, снова начал трещать по швам. — Он прилетел сюда умирать за меня, — прошептал Чонгук, и первая слеза упала на его колено. — Он прилетел дать тебе смысл жить дальше, — поправил его Джин, — Но теперь твоя задача быть сильным настолько, чтобы отпустить его обратно. Тэхен прошел свой ад ради тебя. Теперь твой черед пройти свой ради него. Ты должен будешь сам посадить его в ту машину, которая отвезет его в аэропорт. Без слез. Без просьб остаться. Сможешь? Чонгук не ответил. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись в беззвучном рыдании. На кухне тикали часы, безжалостно отсчитывая минуты их первого из трех дней. Время, которое должно было быть вечностью, сжалось до размеров короткого, предсмертного вдоха. Рыдания Чонгука были почти беззвучными — он боялся, что даже этот надрывный всхлип долетит до гостиной и разрушит хрупкий сон Тэхена. Его пальцы судорожно впивались в лицо, оставляя красные следы на бледной коже. — Значит, это снова ложь, — выдохнул он сквозь зубы, — Он зашел сюда, улыбаясь, сказал, что все позади. А на самом деле он принес себя в жертву, чтобы я просто открыл глаза? — Это не ложь, Чонгук. Это любовь, которая не считается с потерями, — голос Джина смягчился, он встал и налил стакан воды, поставив его перед младшим, — Он не хотел, чтобы ты чувствовал вину. Он хотел, чтобы ты чувствовал жизнь. Если ты сейчас сорвешься, если он увидит тебя в таком состоянии, его сердце просто не выдержит нагрузки. Ему нельзя волноваться. Чонгук резко отнял руки от лица. Его глаза были красными, а взгляд лихорадочным. — Три дня, — он посмотрел на настенные часы, — Мы потратили уже два часа. Хен, я не могу просто сидеть и смотреть, как песок уходит сквозь пальцы. Если у нас есть только это время, я не позволю ему провести его в стенах этой душной квартиры, пахнущей моими лекарствами и безнадегой. — Чонгук, ты не слышишь? Ему нужен покой, — начал было Джин, но Чонгук перебил его с той властностью, которая всегда пугала окружающих в золотом макнэ на трассе. — Ему нужна жизнь. Настоящая, а не больничная, — Чонгук рванул колеса кресла, разворачиваясь, — Он говорил про море. Он хотел туман и старые крыши. Если это финишная прямая, Джин-хен, я не буду плестись в хвосте. Я сделаю эти три дня такими, чтобы ему хватило сил бороться в Германии. В этот момент входная дверь открылась, и в квартиру зашел Чимин с пакетами, полными продуктов. Он замер, переводя взгляд с разъяренного, заплаканного Чонгука на бледного Джина. — Что произошло? — Чимин поставил пакеты прямо на пол. — Мы едем в Пусан, — бросил Чонгук, уже направляясь в сторону гостиной, — Чимин-а, звони Юнги. Скажи, пусть пригонит самый комфортабельный фургон, какой только сможет найти. С диваном, с подушками, с чем угодно. Нам нужно три часа до побережья. — Пусан? Чонгук, ты с ума сошел? — Чимин бросился к нему, — Тэ едва держится на ногах. Чонгук остановился у самого входа в гостиную и обернулся. В его глазах больше не было слез — только холодная, стальная решимость человека, который точно знает, на какой риск идет. — Он прилетел сюда, поставив на карту свою жизнь. Неужели вы думаете, что он сделал это, чтобы лежать на моем диване и смотреть в потолок? Он прилетел за нами. За тем, что мы потеряли. Я отвезу его к воде. Я покажу ему закат, который он обещал мне из Гейдельберга. Чонгук заехал в гостиную. Тэхен все еще спал, его голова чуть съехала с подушки, а на губах застыло едва уловимое, болезненное выражение. Чонгук осторожно протянул руку и коснулся его волос, шепча так тихо, чтобы слышал только он сам. — Я не подведу тебя на этот раз, Тэ. Я буду сильным. Я отпущу тебя через три дня, обещаю. Но эти семьдесят две тысячи минут, они будут нашими. И смерть подождет в прихожей. На кухне Джин бессильно привалился к стене, глядя, как Чимин дрожащими руками набирает номер Юнги. — Мы все сошли с ума, — прошептал Джин. — Нет, хен, — отозвался Чимин, прижимая трубку к уху, — Мы просто впервые за полгода решили не сдаваться. Через час под окнами дома затормозил черный тонированный фургон. Юнги, не задавая лишних вопросов, выгружал из багажника переносные баллоны с кислородом и аптечку, которую собрал Намджун. Битва против времени началась, и ее поле боя теперь перемещалось к кромке океана. Дорога до Пусана казалась бесконечной лентой, разрезающей серые корейские пейзажи. Внутри фургона царила напряженная, почти сакральная тишина. Тэхен полулежал на разложенном кожаном диване, укрытый пледом, его голова покоилась на коленях Чонгука. Он проснулся еще на выезде из Сеула, и поначалу в его глазах отразился испуг, но Чонгук лишь крепче сжал его ладонь и прошептал. Мы едем смотреть на твой туман, Тэ-тэ. Просто доверься мне. Тэхен не спорил. Он видел по лицу Чонгука, что тот все знает. Видел эту новую, отчаянную взрослость в изломе бровей и сжатых губах. Секрет семидесяти двух часов перестал быть тайной, он стал их общим врагом, которого они решили игнорировать до самого конца. — Смотри, — Чонгук указал в окно, когда фургон заложил пологий вираж. Горизонт впереди начал светлеть, наливаясь тяжелой, свинцовой синевой Японского моря. Пусан встретил их именно так, как описывал Тэхен, густым молочным туманом, который выползал из воды и поглощал прибрежные скалы. Юнги остановил машину на закрытой смотровой площадке, где ветер гулял между бетонными парапетами. — Мы на месте, — коротко бросил Юнги, не оборачиваясь. Его руки все еще сжимали руль до белизны костяшек. — У вас есть два часа, потом температура упадет, и я силой затащу вас обратно. Чонгук кивнул. С помощью Чимина и Джина он перебрался в свое кресло, а затем они помогли Тэхену выйти. Тэхен едва стоял, его ноги дрожали, но как только соленый, влажный воздух ударил в лицо, он вдохнул полной грудью и закашлялся, прижимая платок к губам. — Хен, оставьте нас, — попросил Чонгук. Старшие отступили к фургону, оставив их двоих у самого края обрыва. Чонгук подкатился к Тэхену, и тот, обессиленный, опустился прямо на колени к младшему, обхватывая его шею тонкими руками. Кресло Чонгука стало их общим маленьким островом среди наступающего тумана. — Ты сумасшедший, Гук-и, — прошептал Тэхен, зарываясь носом в изгиб его шеи, — Джин-хен, должно быть, проклял тебя всеми словами мира. — Пусть проклинает, — Чонгук уткнулся лбом в плечо Тэхена, вдыхая запах лекарств и едва уловимый аромат цитрусового одеколона, который Тэхен всегда любил, — Ты обещал мне этот вид из Гейдельберга. Ты сказал, что мы приедем сюда не в больницу. Я просто, я просто не хотел ждать до следующего года. Тэхен отстранился и посмотрел Чонгуку в глаза. В этом взгляде было столько боли и столько нежности, что у Чонгука перехватило дыхание. — У нас нет следующего года, если я не вернусь через два дня, — тихо произнес Тэхен, решив, что теперь, когда маски сброшены, лгать нет смысла. — Я знаю, — Чонгук поймал его лицо в свои ладони, — И я сам отвезу тебя в аэропорт. Я сам прослежу, чтобы ты зашел в тот самолет. Но сейчас забудь про Гейдельберг. Забудь про химию. Посмотри на воду. Они сидели в тишине, слушая, как волны с грохотом разбиваются о камни далеко внизу. Туман окутывал их, скрывая от всего мира, от болезни, от лжи Хосока, от страха смерти. В эти минуты Чонгук не был калекой, а Тэхен не был умирающим. Они были просто двумя влюбленными, которые наконец-то догнали друг друга на самом краю земли. — Тэхен-а, — позвал Чонгук через долгое время, — Ты слышишь этот звук? — Шум моря? — Нет. Мое сердце. Оно снова бьется в нормальном ритме. Оно ждало, когда ты придешь и заведешь его снова. Пообещай мне, что ты выдержишь все там, в Германии. Потому что я буду здесь, на этом самом берегу, ждать твоего звонка. Не на экране. Я буду ждать твоего возвращения навсегда. Тэхен прикрыл глаза, чувствуя, как горячая слеза Чонгука падает ему на ладонь. — Обещаю, — выдохнул он, — Я выпью весь яд мира, чтобы снова вернуться сюда и пройтись по этому песку своими ногами. Над морем медленно догорал закат, скрытый тучами, но для них двоих свет сейчас исходил не от солнца, а друг от друга. Время безжалостно тикало, осталось шестьдесят пять часов. Но в этот момент, в Пусане, вечность казалась достижимой.