Глава 3. Начало конца
26 марта 2026 г., 12:25
В один прекрасный день стены моей розовой тюрьмы перестали быть непреодолимым препятствием. Как только кости достаточно окрепли, а нейронные связи перестали «коротить» от перегрузок, я превратилась в самого активного и беспокойного ребенка в доме. Я совала свой нос во все щели, до которых могла дотянуться, просачиваясь в каждую незапертую дверь и бесцеремонно исследуя содержимое любого ящика. Пока взрослые поначалу умилялись энергичности, списывая её на здоровый детский задор, их терпение быстро начало иссякать. Постоянное, хаотичное присутствие в коридорах, на лестницах и под ногами у вечно занятых домочадцев стало безумно всех раздражать. Я была везде и нигде одновременно, превращая каждый день в серию хаотичных набегов на личное пространство «родственников», совершенно не заботясь о том, насколько неуместным было мое любопытство.
Попытки привить мне «хорошие манеры» или обуздать мой интерес к чужим вещам выглядели со стороны как плохо поставленный спектакль. Когда мать с притворной строгостью пыталась объяснить мне концепцию личного пространства, или когда отец, нахмурив брови, отправлял меня в угол за очередной перевернутый ящик, я едва сдерживала внутренний хохот. Их нравоучения на английском, полные банальностей о «послушных девочках», разбивались о мой прошлый опыт. Я послушно стояла лицом к стене, имитируя раскаяние и даже шмыгая носом для пущей убедительности, а сама в это время на родном языке раскладывала по полочкам их педагогическую беспомощность. Для них это было воспитание наследницы, для меня — скучная заминка между двумя сериями приключений в запретных зонах дома. Весь их авторитет строился на святой уверенности в моей детской глупости, и это неведение доставляло мне почти физическое удовольствие.
Мобильность стала моим главным инструментом в борьбе за личные границы. Как только я научилась уверенно перемещаться в пространстве, у меня появилась легальная возможность избегать навязчивых сеансов семейной нежности. Стоило матери зайти в комнату с тем самым характерным выражением лица, предвещающим очередную порцию объятий, как я мгновенно испарялась. Я ныряла под стол или целеустремленно уползала в соседнюю комнату, изображая крайнюю степень заинтересованности каким-нибудь пустяком на полу. Внезапная гиперактивность служила идеальным прикрытием, но за ней не стояло поиска душевного равновесия. На глубоком, почти инстинктивном уровне я просто не считала этих людей важными для себя. Они были случайными статистами в декорациях моей новой жизни, временными опекунами, чьи прикосновения вызывали не тепло, а лишь техническое неудобство. Мое нежелание вступать в эмоциональный контакт было следствием холодного безразличия человека, который уже прожил свою долю привязанностей и больше в них не нуждался.
Единственным исключением из моей системы тотального игнорирования стал старший брат. По каким-то необъяснимым причинам он не попадал в категорию «раздражающего шума», которой я отгородилась от остального мира. Каждый раз, когда Малакай оказывался в поле моего зрения, мой внутренний радар выдавал странные помехи: в нём не было той приторной предсказуемости, что исходила от матери или Джозетт. Напротив, от этого нескладного мальчика веяло чем-то знакомым, созвучным моей собственной инородности. Мой пока еще скудный лексикон выделил для него отдельное обозначение — «Ай» или «Аи». В этих коротких, резких звуках не было ни капли детской нежности или привязанности; скорее, это напоминало маркировку объекта, который я вычленила из общей серой массы обитателей дома. Пока родители умилялись моему первому «слову», видя в этом проявление сестринской любви, я лишь помечала территорию, отделяя единственного интересного мне человека от всех остальных статистов.
К полутора годам мой радиус перемещений расширился настолько, что скрывать очевидное стало невозможно: дом жил по законам, не имеющим ничего общего с привычным устройством мира. После дня рождения близнецов, когда Каю и Джо исполнилось по девять лет, в особняке воцарилась странная, напряженная атмосфера. Я, вечно путающаяся под ногами и вовремя ныряющая за тяжёлые портьеры, стала невольной свидетельницей их первых семейных уроков. Происходящее не имело ничего общего с обычным образованием; Джошуа запирался с ними в кабинете или уводил вглубь сада, где проводил медитации, заставляя их часами сохранять неподвижность, тренировать концентрацию и пытаться пробудить интуитивное восприятие окружающего пространства. Никаких визуальных эффектов — только изматывающая работа с собственным вниманием. Однако само упорство, с которым отец заставлял их заучивать эти ментальные техники, выдавало исключительную важность процесса. Я смотрела на их неподвижные фигуры и понимала: это не игра и не семейная причуда. Похоже, магия была реальна для этого мира.
Наблюдение за этими занятиями со стороны позволяло видеть то, чего, судя по всему, не замечал или не хотел замечать отец. В то время как Джозетт постепенно погружалась в требуемое состояние, становясь тихой и сосредоточенной, «Аи» с каждым разом выглядел всё более взвинченным. Его неподвижность была обманчивой; я почти физически чувствовала исходящее от него глухое, тяжёлое раздражение. Он старательно копировал позу сестры, закрывал глаза и замирал, но ритм его дыхания выдавал внутреннюю бурю. Кай отчаянно пытался нащупать то, что так легко давалось Джо, и неспособность поймать этот невидимый поток превращала каждую медитацию в пытку. Напряжение в нём росло по экспоненте, и я, наблюдая за его сжатыми челюстями и побелевшими костяшками пальцев, понимала: он не просто проваливает упражнение. Что-то было не так.
Гром грянул в один из дней, когда привычная, почти стерильная тишина этого сонного пригорода была разорвана скандалом, каких здесь прежде не случалось. Это не было похоже на обычную семейную ссору, которую можно скрыть за плотными шторами и вежливыми улыбками соседям. Ярость, выплеснувшаяся из-за закрытых дверей кабинета, обладала почти физическим весом: от неё вибрировал воздух и дребезжала посуда в столовой. Я, как обычно, «вовремя» замерла в тени коридора, превратившись в слух. В голосе отца, всегда холодном и выверенном, теперь рокотала такая первобытная злоба, что по спине пробежал холодок. Причиной стал «Аи». Судя по обрывкам криков, его очередная неудача на семейном уроке окончательно обрушила фасад родительского терпения. Слова Джошуа хлестали наотмашь: он называл сына мерзостью природы, ошибкой, лишённой искры, которой достоин каждый член их семьи.
Но точкой невозврата стала фамилия Паркер, произнесенная отцом с той самой отчетливой, чеканной гордостью, сработала как детонатор, после которого яростные крики и звон дребезжащей посуды мгновенно превратились в глухой, неразличимый шум. Пока я замирала в тени коридора, в голове с пугающей чёткостью всплывали кадры из моей прошлой жизни, заставляя меня внутренне зайтись в беззвучном хохоте над этой издевательской шуткой мироздания: конечно, мало ли в мире ведьм или близнецов с именами Кай и Джо, но Паркеры, чёртов Портленд и этот клан Близнецов из полузабытого сериала, фанаткой которого я когда-то была — это было уже слишком. Сорок лет жизни в двадцать первом веке превратились в беспощадный фарс, ведь в каноне никакой Эбигейл Паркер никогда не существовало, и я могла быть либо системным багом, либо той самой безымянной жертвой, чьё тело Кай аккуратно разложит по дому в 1994 году. В свете открывшихся обстоятельств я иначе взглянула на единственного человека, который за это время стал мне близок — на по сути еще мальчишку, почти ребенка, чье будущее было предопределено этим домом так же жестко, как и мое. У меня не было ни малейшего желания спасать мир или вступать в бессмысленную борьбу с сюжетом; во мне крепло лишь одно стойкое, холодное намерение — просто выжить любой ценой и, если получится, дать шанс на спасение нескладному «Аи», вытащив его из-под обломков чужих амбиций.
