Пока звезды не погаснут

      К 1982 году дом Паркеров в Портленде окончательно пропитался ядом. Это не был физический запах, хотя иногда мне казалось, что в воздухе висит кислый привкус лимона и застарелой, вываренной злобы. Скандалы в столовой и за тяжелыми дубовыми дверями кабинета давно перестали быть просто громкими ссорами; они превратились в методичное, почти ритуальное втаптывание матери в грязь. Джошуа, ослеплённый своей фанатичной гордыней и паническим страхом перед угасанием магической силы ковена, выливал на неё ушаты ледяного презрения. Он раз за разом препарировал её «вину» в рождении Кая, будто искал в её генах биологическую ошибку. Для него она была уже не любимой женщиной, а бракованным инкубатором. Мать на моих глазах осыпалась, становясь бесцветной, подобострастной тенью. Всё её существование теперь сводилось к жалкой попытке не злить «хозяина дома» и маниакальному желанию поскорее забеременеть снова. Джошуа был одержим идеей родить новых, «правильных» близнецов, которые смоют позор сифонства старшего сына.       В этой системе координат я была… никем. Лишним элементом. Даже мое имя — Эбигейл — теперь звучало как эхо из другой, давно похороненной жизни. В переводе оно означало «радость отца». И горькая правда заключалась в том, что когда-то это было правдой. Я не была «планом Б» или надеждой на спасение ковена — я была просто желанным ребенком в нормальной, любящей семье. Я помнила обрывки тех времен: теплые руки отца, его искреннюю улыбку, когда он качал мою колыбель, и отсутствие этого вечного свинцового напряжения в плечах матери. Мы были обычными. Мы были счастливы.       Но всё изменилось в тот день, когда Джошуа выяснил правду о Кае. Осознание того, что его сын — сифон, «магический паразит», сломало моего отца. Любовь мгновенно заместилась фанатичной одержимостью чистотой клана. И на фоне этой глобальной катастрофы, этой священной войны за будущее Близнецов, про меня просто… забыли. Я не была сифоном, но я не была и близнецом. Я не представляла ценности для ковена и не была угрозой. Я стала призраком, мебелью, о которой вспоминали только тогда, когда нужно было позвать всех к обеду.       Десятилетняя Джозетт, в отличие от родителей, про меня не забывала, и это было моей личной пыткой. Она оказалась зажата между молотом и наковальней: отец методично настраивал её против брата, и Джо, движимая страхом, поддавалась этому давлению. Чтобы заглушить скулящий голос совести, она ударилась в фанатичный, почти удушающий уход за мной. В свои два с небольшим года я была для неё идеальным громоотводом — живой куклой, за заботами о которой она пряталась от нарастающего в доме безумия.       Когда Джо в очередной раз врывалась в комнату с восторженным: «Эбби, давай порисуем!» или пыталась поправить мой бантик, сопровождая это приторным сюсюканьем, я чувствовала к ней лишь острое, взрослое презрение. Глядя в её испуганные глаза, я видела, как она пытается откупиться от собственной вины пеленками и сказками на ночь. Она добровольно становилась винтиком в системе Джошуа, выбирая комфорт послушной дочери вместо правды. Единственным местом, где меня не доставали ни скандалы родителей, ни удушающая «любовь» Джо, была комната Кая.       Первое время заходить туда было по-настоящему страшно. Я ведь знала каноничное будущее: знала про 1994 год и кухонный нож. Но реальность 1982 года оказалась прозаичнее. Кай не был монстром из ужастика. Он был ребенком, которого внезапно и жестоко перестали любить.       Честно говоря, к нему я относилась на порядок лучше, чем ко всем остальным обитателям этого дома. Пока Джо и мать упивались ролями жертв или праведниц, Кай был единственным, кто не пытался казаться кем-то другим. В его честной, неприкрытой злости на мир было больше жизни, чем во всем лицемерном «благополучии» клана Близнецов. Для моего сорокалетнего сознания он был понятнее и ближе — такой же аутсайдер, запертый в декорациях чужого и очень плохого сценария.       Мне было плевать на то, что мой брат — сифон. В мире, где магия была инструментом власти, его способность «вытягивать» её казалась мне скорее иммунитетом. Я даже немного ему завидовала. К тому же, у меня было преимущество: опыт воспитания собственного ребенка в прошлой жизни. Я знала правила общения с «дикими подростками»: не трогай его вещи и притворись частью интерьера.       Сначала я просто приносила альбом и садилась в углу. Затем появилась коробка с пластилином. Я могла часами превращать разноцветные комочки в бесформенных чудовищ, пока Кай отбывал очередное наказание. Я не лезла к нему. Я просто была рядом — единственное живое существо в этом доме, которое не вздрагивало, когда он проходил мимо.       В один из таких вечеров, когда за дверью затихли очередные крики отца, Кай впервые обратился ко мне напрямую. Он сидел на краю кровати, судорожно сжимая в руках обломок пластика.              — Зачем ты здесь, мелочь? — его голос прозвучал хрипло. — Хочешь посмотреть, как выглядит «ошибка природы»? Или Джо прислала тебя шпионить, чтобы потом доложить папочке?       Я проигнорировала его выпад, продолжая раскладывать карандаши по цветам.       — Почему ты вообще сюда таскаешься? — уже тише спросил он. Я подняла взгляд от коробки пластилина. Черт, мне под сорокет, и я леплю химер из мягкой глины. Сюрреализм.       — Я прячусь, — ответила я просто. — А к тебе никто не заходит.       Его мои слова явно удивили. Он подошел и сел передо мной на корточки, взяв одну из моих фигурок — смесь собаки и свиньи.       — И от кого такого ужасного ты прячешься в комнате своего «мерзкого» брата, ребенок?       — Ты не мерзкий, — я даже голову не подняла. — Или ты просто не разбираешься в мерзостях. Вот червяки — они мерзкие. Скользкие, розовые и все время извиваются. А еще очень легко рвутся, если на них наступить. Фу. Кай закатил глаза, но я заметила, как уголок его губ чуть дернулся.       — Так от кого?       — От мамы. И от Джо. Они вечно читают нотации трехлетке. Это утомительно. А здесь тихо.       Кай хмыкнул. Он аккуратно поставил мою фигурку обратно.       — Справедливо, — бросил он. — Садись где хочешь, малышка Эбби. Только пластилин с ковра потом соскреби.       Я начала методично сгребать свое богатство обратно в коробку. Выходя из комнаты, я чувствовала на спине его взгляд. Сегодня началась новая глава наших отношений. Очень надеюсь, что через пару лет он не захочет вырезать мне селезенку. Все-таки у меня на эту жизнь большие планы, и стать расходным материалом в магических разборках в них не входит. Для всей этой семьи я была «лишним» ребенком, о котором забыли сразу после обеда. И именно эта невидимость была моим лучшим шансом на выживание.