Пока звезды не погаснут

      В моих самых ранних воспоминаниях этот дом дышал совсем иначе. Я еще застала то короткое время, когда Лилиан — мама — умела смеяться в голос, и этот звук был чистым, как звон дорогого хрусталя, а не обрывался испуганным вдохом при каждом резком движении отца. Тогда в комнатах пахло лавандой и домашним печеньем, а не пылью старых гримуаров и застоявшимся страхом. Я помню, как Джошуа мог подхватить меня на руки и кружить по гостиной, пока Кай и Джо, еще не разделенные клеймом «дефектных», сидели на ковре и вместе строили башни из конструктора. Тот мир был цельным, теплым и понятным, но он рухнул в одночасье, когда отец окончательно осознал природу Кая. Свет в доме словно выключили, и за несколько лет мы превратились в группу теней, запертых в одной каторжной камере, где даже воздух казался застывшим.       Теперь же в доме Паркеров больше не ели в привычном понимании этого слова — мы совершали акт приёма пищи, лишённый всякого тепла, дружеских подколок или хотя бы подобия живого диалога. Сидя на своём высоком стуле и методично размазывая пюре по тарелке рядом с куском сухой индейки, я невольно смаковала очередную горькую иронию, которой это место было пропитано насквозь. Мою мать звали Лилиан, и это имя, так созвучное с матерью братьев Сальваторе, вызывало у меня, знающей канон, почти физическую тошноту от предчувствия неизбежного. Лили Сальваторе из сериала тоже была жертвой, женщиной, которая не смогла защитить своих детей от деспотичного мужа и в итоге сломалась, выбрав путь, разрушивший всё. Само моё имя — Эбигейл, означающее «радость отца», — теперь звучало как злая шутка, плевок в лицо реальности, где Джошуа Паркер видел во мне лишь фоновый шум, не представляющий магической ценности. Мы были коллекцией имён-обещаний, которые этот дом давно перестал исполнять.       Но, пожалуй, самой точной и зловещей маркировкой в этой семье обладал мой старший брат. Глядя на то, как он сжимает вилку, я почти слышала его будущий голос из восьмого сезона: «Кто называет ребёнка Малакай? Они как будто ждали, что я буду злым». Его имя, означающее «мой посланник», в стенах этого дома превращалось в самосбывающееся проклятие. Родители сами вытравили на его судьбе клеймо монстра, а теперь искренне удивлялись, почему от него веет холодом и разрушением. В отличие от Лили, чья хрупкость была её приговором, Аи — Кай — Малакай — был единственным, кто в конечном итоге выполнит своё имя-обещание до последней буквы, став тем самым кровавым посланником, которого они так боялись.       Иногда сквозь этот плотный туман покорности в Лилиан прорывались проблески её прежнего «я». В такие моменты её взгляд теплел, становясь осмысленным и до боли любящим; она могла мимоходом погладить Кая по плечу или дольше обычного задержать руку на моей щеке, вкладывая в это касание всё то неизрасходованное материнское тепло, которое Джошуа методично выжигал из неё годами. Она любила нас всех — и «правильную» Джо, и «дефектного» Кая, и меня, лишнюю в этом уравнении, — но в последнее время эти вспышки сознания случались всё реже. Лили просто не могла позволить себе роскошь чувствовать, потому что любая эмоция, отличная от холодного послушания, вызывала у отца ледяную ярость. Она добровольно уходила в тень, прячась внутри собственного разума, чтобы не сойти с ума от невыносимого выбора между мужем-тираном и детьми, которых этот тиран медленно превращал в монстров или жертв.       В редкие минуты просветления Лилиан словно выныривала из глубокой, тёмной воды на поверхность. Ей было чуть за тридцать — возраст, когда женщина должна цвести, но в зеркале она видела лишь бледную тень той девушки, что когда-то верила в чудеса. Иногда, расчёсывая мне волосы, она шепотом вспоминала свою юность, когда подрабатывала вожатой в элитном летнем лагере для богатых подростков. Она с такой нежностью рассказывала о своей любимой подопечной — своенравной, но талантливой Элизабет Фелл, — что я едва сдерживала вздох. Мама никак не могла запомнить название того крошечного городка в Вирджинии, откуда приехала девочка, но я-то знала его наизусть. Мистик-Фоллс. Слушая её, я понимала: Лилиан, сама того не ведая, была живой нитью, связывавшей наш холодный особняк с эпицентром грядущих событий на другом конце страны. И она же была частью той мирной истории, которую Джошуа методично выкорчёвывал из памяти семьи, оставляя на месте ярких воспоминаний лишь послушное молчание и серые будни ковена.       Тишину прервал резкий, сухой звук — Джошуа отложил нож, и сталь звякнула о край фарфора с отчетливостью гильотины. Этот звук заставил Лилиан вздрогнуть, а Джозетт — мгновенно выпрямить спину, приняв вид идеальной ученицы. Даже Кай, до этого момента яростно кромсавший свою порцию остывшей индейки, замер, не поднимая головы. Еда в этом доме давно потеряла вкус, напоминая пресный картон, но сейчас само пространство в столовой словно загустело, превращая обычный ужин в зал ожидания перед приговором. Отец обвел нас своим тяжелым, бесстрастным взглядом, в котором не было ни капли отцовской теплоты — только холодный расчет главы клана, оценивающего качество своего имущества.       — Кстати, Лилиан, постарайся на этой неделе меньше времени проводить в саду, — произнес он, не отрываясь от нарезки мяса. Его голос звучал ровно и почти мягко, как у заботливого мужа. — В твоем нынешнем положении лишняя сырость ни к чему. Ковену нужны здоровые наследники, и я рассчитываю, что в этот раз мы обойдемся без досадных изъянов.       Он сказал это между делом, словно напоминал ей закрыть окно перед уходом. Никаких торжественных пауз или обсуждений имен — в восемьдесят третьем в таких семьях не бегали на УЗИ, предпочитая просто ждать результата. Джошуа и понятия не имел, что до рождения его «идеальных» Люка и Лив пройдет еще девять лет и несколько попыток. Сейчас внутри Лилиан зрел кто-то из тех четверых, чьи имена история сериала даже не сохранит — просто будущие жертвы ярости Кая. Для отца это был очередной проект, шанс перекрыть ошибки в лице Малакая и меня. Он смотрел на маму с тем же бесстрастным ожиданием, с каким смотрят на часы, которые обязаны показать правильное время в нужный момент.       Кай замер всего на секунду, а затем медленно, с каким-то мертвенным спокойствием, продолжил резать мясо. Слово «изъяны» не стало для него открытием — оно просто в очередной раз подтвердило его статус в этом доме. Я видела, как в его взгляде, прикованном к тарелке, искры секундного осознания сменяются привычной, тлеющей злостью. Он не собирался устраивать сцену; он просто копил этот яд, слой за слоем, как и полагалось тому, кого методично лишали права на любовь. Я же, не дожидаясь официального окончания трапезы, соскользнула со своего высокого стула. Не из желания «спасти» брата — он в этом не нуждался, — а потому что мне до смерти хотелось проверить одну теорию.       — Мамочка, а у малыша будут такие же руки, как у тебя? — я подошла к Лилиан и бесцеремонно взяла её за ладонь, имитируя обычный детский интерес. Кожа мамы была влажной и пугающе холодной. Взглянув на холм Меркурия, я увидела там лишь одну новую, но уже четкую вертикальную линию — одиночный плод, не близнецы. Джошуа снова получит не то, что хочет. Эта маленькая тайна, известная только мне, наполнила меня странным, почти азартным спокойствием в стиле Кэтрин Пирс. Я знала финал этой части истории: этот ребенок не станет мессией Ковена. Он станет просто еще одним именем в списке жертв девяносто четвертого года.       — Эбигейл, сядь на место и закончи ужин, — голос отца прозвучал холодно, но без явного раздражения; он давно привык к моей привычке внезапно хватать домашних за руки. Для него это было лишь еще одним подтверждением моей магической посредственности и детской инфантильности. Я послушно вернулась на свой стул, чувствуя на себе колючий, подозрительный взгляд Кая — он единственный в этой комнате, кажется, начал догадываться, что в моих «играх» слишком много системы. Лилиан лишь печально улыбнулась мне, поправив выбившуюся прядь, и этот жест окончательно подвел черту под вечером.       — Кстати, — добавил Джошуа, уже поднимаясь из-за стола и поправляя манжеты, — завтра я распоряжусь, чтобы в гостевой спальне наверху начали ремонт. К осени там должна быть детская. Всё должно быть готово к сроку. Он вышел, не дожидаясь ответа, и тяжелая дверь столовой закрылась с глухим стуком, оставив нас в удушливой тишине. Гостевая спальня была прямо через стенку от моей комнаты. Теперь он собирался поселить свое «идеальное будущее» в паре метров от меня, окончательно превращая мой уголок в придаток к новой детской. Я методично доедала остывшую индейку, которая на вкус была как пепел, и смотрела на брата. Он сидел неподвижно, сжимая в руке салфетку так, будто это было горло нашего отца.       «План Б» с инсценировкой смерти, подсмотренный у Кэтрин Пирс, перестал казаться мне просто «крайним вариантом». Глядя на то, как Джошуа буднично вычеркивает нас из жизни, освобождая место для новых, «правильных» версий, я поняла: если я не исчезну сама, этот дом просто перешагнет через меня, как через мусор на пути к своему безупречному завтра.  ***       Мартовский воздух в Портленде был пропитан сыростью и запахом прелой хвои. Я сидела в беседке, кутаясь в тонкую кофту, и смотрела на свои ладони. Маска послушного ребенка осталась там, за тяжелой дубовой дверью столовой. Здесь, среди переплетенных стеблей плюща, я наконец могла позволить себе перестать играть роль «радости отца».       Я вспоминала руку Лилиан. Три четкие вертикали прошлого: глубокий, почти рваный след Кая, бледная линия Джо и моя собственная — едва различимая нить. Но рядом с ними пробивалась всего одна новая черта. Одинокая. Прямая. Без того самого раздвоения у основания, которое всегда означает близнецов.       Джошуа распорядился готовить гостевую спальню для двоих. Он ждал спасения, ждал идеального результата, который исправит его прошлые ошибки. Но я видела правду: природа снова подсунула ему не то, что он заказывал. Это означало, что когда обман вскроется, обстановка в этом доме станет еще более удушливой. Лилиан не даст ему новых Близнецов. Она даст ему еще одного ребенка, который не сможет участвовать в Слиянии, а значит — даст новый повод для холодного разочарования и закручивания гаек.       Шорох гравия заставил меня замереть. Кто-то шел к беседке — не тяжелой поступью отца, а почти бесшумно.       — Я видел, что ты сделала, мелкая, — голос Кая разрезал ночную тишину, как бритва.       Он стоял в проеме, прислонившись к стойке. В лунном свете его глаза казались абсолютно черными. В них не было детской обиды, только холодное, колючее любопытство. Он смотрел на меня так, будто впервые заметил, что его младшая сестра — не просто часть мебели.       — Ты не просто так вцепилась в её ладонь. И ты не смотрела на «красивые пальчики», — он шагнул вглубь моего убежища, и воздух вокруг него ощутимо похолодал. — Что ты там высматривала, Оливия? И почему у тебя сейчас такой взгляд, будто ты только что прочитала наш общий приговор?       Я молчала, взвешивая каждое слово. Сейчас мне нужен был союзник. Кто-то, кому нечего терять и кто так же сильно ненавидит правила этого дома. Кай был на взводе, его только что официально списали в утиль, назвав «изъяном». Ему не нужны были сказки. Ему нужно было подтверждение, что он не один в этом безумии.       — Я видела то, чего не заметил папа, — ответила я, и мой голос прозвучал непривычно ровно. — Он строит комнату для двоих, Кай. Он ждет Близнецов. Но там... — я указала в сторону дома, — там всего один ребенок. Кай замер. Его ярость на мгновение сменилась чистым, незамутненным ошеломлением.       — О чем ты говоришь? Откуда тебе знать?       — По руке видно всё, если знать, куда смотреть, — я пожала плечами, возвращая себе часть маски непосредственности. — Папа снова получит «ошибку». Еще одного ребенка, который не сможет участвовать в Слиянии. Брат медленно опустился на скамью напротив меня. Тишина между нами перестала быть угрожающей — она стала сообщнической. Кай молчал, вглядываясь в моё лицо, словно пытался найти там трещину, через которую проглянет обычный испуганный ребёнок. Но я лишь спокойно смотрела в ответ, не пытаясь ни оправдываться, ни продолжать разговор. В этой семье выживал тот, кто умел вовремя замолчать.       — И ты просто сидишь здесь и ждёшь, пока всё взлетит на воздух? — Кай хмыкнул, подавшись вперёд. — Тебе не страшно, Эбби? Отец не прощает ошибок, даже если это ошибки природы.       — Страх не меняет линии на руках, Кай, — я пожала плечами и отвернулась к стене беседки, где плющ сплетался в особенно тугой узел. — Я просто смотрю. Это всё, что мне позволено в этом доме.       Я почувствовала, как по беседке прошла едва заметная волна холода — Кай неосознанно потянулся к магическому фону, его внутренняя пустота требовала пищи. Он был заинтригован. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки: младшая сестра, которую он привык считать пустым местом, внезапно выдаёт информацию, способную нанести отцу сокрушительный удар по самолюбию. И делает это с ледяным спокойствием, которое не снилось даже Джозетт с её безупречной дисциплиной.       — Ты странная, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение, смешанное с опаской. — Знаешь, Джо считает, что ты просто маленькая и глупая. А я думаю, что ты самая опасная из нас всех. Потому что ты единственная, кто не пытается быть «правильной».       Он протянул руку и коснулся листа плюща, тот мгновенно пожелтел и свернулся. Я не отстранилась и не вздрогнула. Я просто наблюдала за тем, как умирает лист.       — Завтра начнут ломать стену в гостевой, — Кай поднялся, готовясь уйти, но помедлил в проёме. — Будет много шума. Если тебе понадобится куда-то спрятаться... моя комната всё равно заперта снаружи большую часть дня. Но окно я открыл.       Он не ждал ответа. Развернувшись, он скрылся в темноте сада, оставив меня одну в тишине мартовской ночи. Кай сам сделал первый шаг. Он не просто предложил убежище — он признал во мне кого-то, с кем стоит считаться.