Пока звезды не погаснут

      Ремонт в гостевой спальне начался на следующее утро. Весь дом пропитался запахом свежей стружки и едкой белой пылью, которая оседала на языке и заставляла постоянно морщиться.Стук молотков и противный скрежет вгрызались в голову так сильно, что я предпочла уйти в сад. Я уселась на скамью прямо напротив окон Кая, решив, что это лучшее место для наблюдения. Его вчерашнее приглашение залезть в окно я просто проигнорировала — принимать подачки от того, кто сам сидит под замком, было бы верхом глупости. Я часами сидела на виду, листая книгу и сохраняя на лице абсолютно сонное, безразличное выражение. Я кожей чувствовала, что он стоит за шторами и наблюдает за мной, и его бессильная злость от моей независимости была для меня лучшим развлечением в этом пыльном доме.       На третий день мой «оппонент» не выдержал. Утром в беседке я обнаружила, что все мои закладки в книгах перепутаны. Он не вырвал их и не измял — просто переложил так, чтобы разрушить весь порядок моего чтения.       Я замерла над открытой страницей, чувствуя, как внутри закипает нечто совершенно не подобающее моему биологическому возрасту. Мой разум, привыкший к бесконечному потоку информации XXI века, сейчас на полном серьезе занимался тем, что вычислял интервал между перемещением закладок. Это была деградация? Безусловно. Мог ли мой опыт подсказать мне просто проигнорировать этот детский выпад? Разумеется. Но в глубине души, там, где не действовали никакие логические фильтры, билась всего одна четкая, кристально ясная мысль: этот мелкий засранец первый начал. И если он думает, что я оставлю этот вызов без ответа, то он катастрофически недооценивает уровень моего злопамятства.       На перилах беседки уже лежал тонкий слой серой пыли, прилетевшей из окон гостевой. Я медленно, со значением, вывела на ней пальцем неровный кружочек. Я кожей чувствовала, как его взгляд из-за занавески буквально впивается мне в затылок: он ждал возмущения, а получил официальное уведомление о начале дипломатического кризиса.       Я решила бить по его слабым местам. Глядя на натальную карту брата, составленную на досуге, я понимала: передо мной человек, для которого мир — это выверенная до миллиметра тропинка. Конец августа, предрассветный час... Для Аи любая вещь на своём месте — это костыль, без которого он начинает заваливаться набок. Его слабость — в этой болезненной нужде всё контролировать.       Поэтому я выбрала обувь.       Сдвинуть его ботинки в тень шкафа всего на десять сантиметров было всё равно что стереть кусок его внутренней навигационной карты. В прихожей пахло сыростью и старой кожей. Я видела, как Кай замер, когда его нога вместо привычного сопротивления ботинка встретила лишь холодный пол. Глухой стук его плеча о косяк прозвучал для меня как финальный аккорд в удачной симфонии.       — Будь осторожнее, Аи, — пролепетала я, не отрываясь от раскраски и изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал как сахарный сироп. — Ты такой неуклюжий сегодня.       Он обернулся, и в полумраке его глаза блеснули тем самым бешенством, которое бывает у людей, когда их лишают последней уверенности в реальности. Один-ноль в пользу «младшей сестренки», Малакай.       За обедом война перешла в фазу позиционного измора. Пока Джошуа что-то вещал про новые карнизы, Аи методично выкладывал на скатерти узоры из хлебных крошек. Он создавал ровный, почти пугающий в своей точности ритм, который обрывался ровно напротив моих пальцев. Это было его заявление о границах: «Сюда не лезь, здесь всё еще решаю я». Мой внутренний голос лениво отметил, что его тактика слишком предсказуема, но внешне я лишь неловко уронила ложку, глядя на него самыми круглыми глазами, на которые была способна.       — Аи, касиво, — пропищала я, тыча пальцем в его «забор» из крошек и превращая его священный порядок в обычную мазню трехлетки. Я увидела, как на его шее дернулась жилка. Моя похвала для него была хуже любого оскорбления.       К вечеру шум молотков затих, сменившись удушливой тишиной. Кай решил проявить «заботу» о нашем общем здоровье и распахнул окна во всём пролёте. Мартовский ветер мгновенно вымел остатки тепла, заставляя Лилиан в своей комнате зайтись надсадным кашлем. Кай стоял у подоконника с видом напускного благородства, надеясь выжить меня из насиженного угла. Уязвимое место было найдено мгновенно. Вместо того чтобы спорить, я шмыгнула носом и побрела к комнате матери, бормоча достаточно громко, чтобы Кай услышал каждое слово:       — Мама, Аи так сильно мезнет, у него носик касный, но он окна не заклывает, за нас боится...       Для одиннадцатилетнего гордеца нет ничего хуже, чем быть публично «запеленатым» в колючую бабушкину шаль под моим насмешливым взглядом. Лилиан кутала его с таким рвением, что он стал похож на насупленный шерстяной кокон.       Позже я ушла в беседку. Кай возник в дверях бесшумно, пряча руки в карманах. Он буквально вибрировал от нетерпения: он явно пришел мириться, но его гордость — это такая тяжелая штука, которую не в каждый дверной проем протащишь. Он молча высыпал на стол горсть ярких фантиков и блестящую брошь с красным камнем.       — Конфеты, — буркнул он. — Из папиного стола. И брошка... мамина. Тебе же нравятся блестящие штуки?       Я медленно перевела взгляд с кучи липкого сахара на серебряную застежку. Мой внутренний голос выдал такую тираду, что покраснели бы даже рабочие в гостевой. Он серьезно? Притащить трехлетнему ребенку улики, за которые Джошуа с него шкуру спустит? Мальчик явно не понимал разницы между жестом доброй воли и подпиской на смертный приговор.       — Не хочу, — я лениво отодвинула фантики. — Зубы болят. А железка холодная и тяжелая. Унеси.       Кай замер. Я видела, как он сжал кулаки. Мой отказ ударил по нему сильнее, чем если бы я просто швырнула эти конфеты в лужу. Он рассчитывал на детскую жадность, а получил холодный расчет, прикрытый глупым лепетом.       — Ты просто вредничаешь, — прошипел он. — Всем детям нравятся конфеты.       Я закрыла тетрадь и посмотрела на него в упор. На мгновение маска ребенка сползла, обнажая взгляд женщины, которая видит его насквозь.       — Я не все, Малакай. И я не принимаю подарки, которые могут стать уликами. Унеси это. Если хочешь мира — просто перестань трогать мои закладки.       Кай смотрел на меня так, будто я только что заговорила на латыни. Он молча сгреб конфеты обратно в карман. Между нами воцарилась тишина — уже не враждебная, а сообщническая.       — Ты странная, мелкая, — произнес он наконец с чем-то похожим на уважение.       Я лишь пожала плечами. Первый раунд нашей войны закончился ничьей. Но, черт возьми, этот шоколад с орехами пах слишком соблазнительно. Ладно, в следующий раз я позволю ему «победить». Совсем чуть-чуть.       Ремонт в гостевой спальне продолжался. Стук молотков сменился мягким шорохом обоев и запахом дорогого текстиля. Финишная прямая. Скоро за стенкой поселят «идеальное будущее» ковена, а пока дом Паркеров замер в обманчивом затишье.       В отличие от стройки, наше с Каем противостояние начало казаться бесконечным. Оно перешло в ту стадию, когда слова уже не требовались — мы общались на языке жестов, тайных знаков и вовремя оставленных улик. Эту войну видели только двое. Для Лилиан мы были «налаживающими контакт братом и сестрой», для Джозетт — досадной помехой её дисциплине, для Джошуа — двумя версиями одного и того же разочарования.       Но мы-то знали правду.       Разумная часть меня подсказывала, что я веду себя как персонаж дешевого ситкома, соревнуясь с ребенком в искусстве скрытого саботажа. Но каждый раз, когда я видела его прищуренный взгляд, в моей голове загоралась неоновая вывеска: "Никаких пленных, Малакай. Ты первый переставил мой горшок с фиалкой". Это было абсурдно, это было недостойно взрослого человека, но, черт возьми, это был единственный способ не чувствовать себя здесь живым мертвецом.       Новым полем боя стала библиотека. Кай считал её своим последним убежищем, местом, где он мог безнаказанно ненавидеть весь мир. Я же видела в ней склад разведданных.       Однажды днем я обнаружила его над старым гримуаром. Он яростно пытался перевести абзац на латыни, его челюсти были сжаты так, что, казалось, зубы вот-вот крошнутся. Он искал силу. Он искал способ доказать отцу, что он не «ошибка».       Я прошла мимо, имитируя погоню за невидимой бабочкой, и «случайно» уронила на стол листок из своего блокнота. На нем, среди детских каракулей, была выведена всего одна фраза на чистой, классической латыни — правильное склонение того самого глагола, на котором он споткнулся. Кай замер. Я чувствовала, как воздух вокруг него начал вибрировать от сдерживаемой магии.       — Откуда это у тебя, мелкая? — голос его был тихим, как шелест змеи в траве.       Я лишь обернулась и невинно похлопала ресницами.       — В книжке картинка была. Смешные буквы. Я просто срисовала.       Он резко встал, сминая мой листок в кулаке. Он не верил мне ни на секунду. В его глазах читалось: «Я знаю, что ты знаешь». И это признание моего интеллекта было для него болезненным, как удар под дых. В его картине мира он был единственным «особенным» уродом в этой семье. Я же нагло претендовала на его территорию.       — Не лезь в мои книги, Лив, — прошипел он, нависая надо мной. — Магия — это не раскраска. Она кусается.       — Мама говолит, что кусаются только плохие собаки, — пролепетала я, чувствуя, как внутри меня сорокалетняя женщина аплодирует его бессильной ярости. — А ты холосый, Аи? Или плохой?       Этот вопрос повис в пыльном воздухе библиотеки как неразорвавшаяся граната. Кай смотрел на меня, и на мгновение в его взгляде мелькнуло нечто пугающее — не детская обида, а та самая тьма, которая спустя двенадцать лет превратит этот дом в скотобойню.       Но я не отвела взгляд. Я смотрела на него спокойно, почти скучающе.       Ну же, Малакай. Покажи мне своего монстра. Я видела Кэтрин Пирс и Клауса Майклсона, меня не напугать одиннадцатилетним сифоном, который даже латынь не может выучить без помощи трехлетки.       Он первым разорвал контакт. Резко развернувшись, он швырнул скомканный листок в камин и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели подвески на люстре.       Второй этап нашей войны закончился моим тактическим превосходством, но я знала: он не сдастся. Завтра он придумает что-то потяжелее перепутанных закладок. И, честно говоря, я ждала этого с нетерпением. В этом доме, полном лжи и притворства, наше с Каем честное, ядовитое противостояние было единственной настоящей вещью.       Перелом наступил в четверг, когда уже майский дождь превратился в ледяную крупу, окончательно загнав всех обитателей особняка в комнаты. Ремонт официально завершился: гостевая сияла свежей краской и ждала своих «правильных» жильцов. В воздухе висело предвкушение новой эпохи, в которой нам с Каем места не было.       Я сидела в библиотеке, методично перелистывая тяжелый атлас анатомии. Это было относительно безопасно — трехлетка, разглядывающая картинки с костями. Кай вошел бесшумно. Он не стал метать молнии или перекладывать закладки. Он просто сел напротив, положив на стол старую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете.       — Отец отобрал её у меня в прошлом месяце, — произнес он, и в его голосе не было привычного яда. Только сухая, выжженная усталость. — Сказал, что «паразиту» не положено знать теорию. Но я её вернул.       Я подняла взгляд, сохраняя маску вежливого безразличия.       Это не была капитуляция. Это было предложение о слиянии активов. Кай понял, что я — аномалия, и вместо того чтобы пытаться меня уничтожить (в чем он пока явно проигрывал), он решил меня завербовать. Абсурд ситуации зашкаливал: одиннадцатилетний изгой предлагает сорокалетней женщине в теле младенца уроки магии в обмен на… что? На признание его равным? Черт возьми, этот засранец знает, как делать предложения, от которых невозможно отказаться.       — Зачем ты мне это показываешь, Аи? — я отложила атлас. Мой голос прозвучал слишком четко для ребенка, но здесь, в пыльной тишине между стеллажами, нам обоим было плевать на декорации.       — Ты видишь линии на руках. Ты понимаешь латынь лучше, чем Джо, — Кай подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. — Отец учил меня основам медитации и потокам до того, как… до того, как понял, что я могу только забирать. В этой тетради — его первые лекции. Структура магии. То, как она течет в стенах этого дома.       Он замолчал, внимательно изучая мою реакцию.       — Я научу тебя тому, что знаю сам, — продолжил он. — А ты перестанешь строить из себя дурочку и поможешь мне расшифровать записи бабки. Там есть разделы о более древней магии. О том, как брать силу из других источников.       Это был подкуп высшей пробы. Кай предлагал мне фундамент, на котором я смогла бы построить свою собственную защиту, не дожидаясь, пока Джошуа решит списать меня в утиль.       Я медленно протянула руку и коснулась кожаного переплета.       — И какое условие?       Кай хмыкнул, и в этом звуке впервые прорезалось что-то человеческое, почти братское.       — Никаких закладок. Никаких спрятанных ботинок. И если ты узнаешь что-то о ребенке в животе матери… ты скажешь мне в первую очередь.       Я взяла тетрадь в руки, но не спешила открывать.       — Ты уже не в первый раз называешь меня Лив. Почему?       Кай криво усмехнулся, и в его взгляде не было ни капли раскаяния.       — Эбигейл — это имя для папиной коллекции кукол. А ты на куклу не тянешь. Твое второе имя отцу никогда не нравилось, оно слишком обычное. Мне нужен союзник с зубами, а не проект Джошуа.       Я чуть склонила голову. Признание моей автономности — это дорогая валюта в этом доме. Что ж, раз он решил играть во вторые имена, пришло время для симметричного ответа. Просто чтобы он знал: я вижу всё, что он прячет.       Я вложила свою крошечную ладонь в его — холодную и костлявую.       — По рукам... Дэмиан, — произнесла я шепотом, намеренно игнорируя имя, которое Джошуа теперь выплевывал как проклятие.       Кай вздрогнул. Карандаш, который он до этого машинально крутил между пальцами, замер, а затем с тихим стуком выпал на дубовый стол. Он посмотрел на меня так, будто я только что вскрыла его личный сейф. Имя «Дэмиан», выбранное Лилиан в Орегоне семьдесят второго — когда она еще верила, что её первенец станет «покорителем» судьбы, а не её жертвой, — давно не звучало в этих стенах. Джошуа вычеркнул его из обихода, как только понял, что его сын — сифон.       Прямое попадание. Я не собиралась называть его так постоянно — это было бы слишком сентиментально. Мне просто нужно было обозначить границы: у меня есть доступ к файлам, о которых он и не мечтал. Демонстрация информированности прошла успешно.       — Не называй меня так, — прошипел он, но его пальцы на мгновение сжали мою ладонь чуть крепче, чем требовал пакт. — Тот, кого так звали, исчез в день, когда Джозетт впервые зажгла свечу, а я — нет. Остался только Малакай. Паразит.       Малакай-паразит? Нет, малыш. Ты просто еще не понял, что "покоритель" никуда не делся, он лишь сменил методы. И я собираюсь стать единственным человеком в этом доме, который не станет ругать тебя за то, что ты решил брать то, что принадлежит тебе по праву.       — Как скажешь, — я легко пожала плечами. — Это была разовая акция. Чтобы мы понимали: я храню твои секреты так же, как ты теперь хранишь мои. Условия приняты, Кай.       Весна закончилась тишиной, но это была не та тишина, которую я ждала в момент смерти. Это была тишина перед бурей, в которой мы с Каем собирались стать эпицентром.