Пока звезды не погаснут

            Утро началось с того, что солнечный луч бесцеремонно ткнул меня в глаз, а следом скрипнула дверь. Лилиан вошла в комнату тихо, почти на цыпочках, неся с собой слабый шлейф цветочных духов и какой-то застарелой, выстиранной до дыр тоски. Я лежала неподвижно, разглядывая знакомую трещину на потолке, пока мама мягко опустилась на край кровати. Её рука, прохладная и чуть влажная, легла мне на плечо, и я невольно внутренне сжалась. Не от страха, а от этого её привычного, удушливого желания найти во мне хоть каплю того тепла, которое Джошуа выжигал из неё каждый вечер за закрытыми дверями кабинета.       — Эбби, просыпайся, маленькая, — прошептала она, и я послушно повернулась, натягивая на лицо сонную, бессмысленную улыбку.       Мать начала поправлять одеяло, и тут её взгляд замер на моем затылке. Я кожей почувствовала, как она окаменела. Её пальцы, только что нежно гладившие мою щеку, неуверенно коснулись косы — той самой, которую Кай вчера заплетал с таким усердием, будто вязал узлы на палубе тонущего корыта. Коса была тугой, чуть кривоватой, но в ней чувствовалась такая чужая, мужская сила и упрямство, что спутать её с мягким воркованием Джозетт было невозможно.       — Эбигейл... — голос Лилиан дрогнул, став тонким, как натянутая леска. — Кто... кто это сделал?Ты сама не могла так заплестись. И Джозетт вчера вечером этого не делала.       Я зевнула, старательно изображая сонную дезориентацию, и посмотрела на неё максимально честными глазами трехлетки.       — Это Аи сделал, — ответила я чистую правду. — Вчера.       Лилиан замерла. Её пальцы на мгновение сжались на моей косе чуть сильнее, чем нужно, а по лицу пробежала судорога — так смотрят на неразорвавшуюся гранату, которую ребенок принял за красивый камушек. В её взгляде промелькнуло странное выражение: не то первобытный страх, не то горькое, выжженное годами узнавание. Она знала, что Малакай не склонен к приступам братской нежности, но эта коса… она была слишком правильной. Слишком контролируемой. В ней не было детской небрежности, только холодная, взрослая дисциплина пальцев, которые привыкли подчинять себе материю.       — Малакай? — тихо переспросила она, и в её голосе прорезался усталый вздох облегчения, пополам с тяжелой, свинцовой тревогой. — Он... он зашел к тебе сам?       Я невинно кивнула, разглядывая пуговицу на её домашнем платье. Внутри я почти видела, как в голове матери сталкиваются две правды: одна — привычная, навязанная Джошуа, где её сын — дефектный паразит, и вторая — осязаемая, воплощенная в этом тугом плетении у меня на затылке.       — Он сказал, что это как... стлу… ктула. — добавила я, забавно наморщив нос. — И что если я буду дергаться, он заплетет её вокруг шеи.       Лилиан вздрогнула, её рука инстинктивно метнулась к моей шее, проверяя, нет ли там следов, но обнаружила лишь нежную кожу и ровный ритм пульса. Она закусила губу, и на мгновение я увидела в ней ту самую бунтарку из ее астрономического прогноза — в глубине её зрачков зажегся и тут же погас крошечный огонек протеста. Ей хотелось верить, что это начало дружбы, но страх перед мужем был сильнее любой надежды.       Мама вздохнула — так тяжело, будто на её плечи накинули мокрое шерстяное одеяло, — и потянулась к туалетному столику. В её руке материализовалась щетка с жесткой щетиной. Я едва не вскрикнула, но вовремя прикусила язык. Любая женщина с кудрявыми волосами знает: трогать сухие завитки щеткой — это не гигиена, это объявление войны здравому смыслу.       — Мама, не надо, — пролепетала я, инстинктивно вжимая голову в плечи. — Аи старался. Он... он обидится.       — Малакай поймет, — отрешенно пробормотала она, и её пальцы начали безжалостно распутывать тугие узлы.       Она расплела косу Кая с такой поспешностью, словно уничтожала улики на месте преступления. Как только последняя прядь выскользнула из её пальцев, мама взялась за щетку.       Раздался характерный сухой треск. Щетка вгрызлась в мои волосы, безжалостно разрывая структуру каждого завитка, который Кай вчера так бережно выстраивал своими холодными пальцами. Каждый рывок отдавался в скальпе тупой болью. Лилиан чесала усердно, сосредоточенно, словно пыталась вытравить саму мысль о том, что в этом доме кто-то может иметь власть над чем-то, кроме Джошуа.       Внутри меня сорокалетняя женщина просто выла от стилистического ужаса.       «Серьезно, мама? Ты сейчас превращаешь мою голову в радиоактивный одуванчик. Кай потратил час, чтобы придать мне вид приличного ребенка, а ты делаешь из меня жертву взрыва на ватной фабрике».       С каждым движением щетки мои волосы пушились всё сильнее. Статическое электричество заставляло тонкие волоски липнуть к лицу и щекотать нос. Через пять минут «пытки» я посмотрела в зеркало и едва не подавилась воздухом. Вместо аккуратных локонов на меня глядело нечто с ореолом пуха вокруг головы — бесформенное, хаотичное и абсолютно «правильное» с точки зрения Лилиан. Теперь я выглядела как обычный, глуповатый и послушный ребенок, чья внешность не вызывала лишних вопросов.       — Вот так гораздо лучше, — Лилиан наконец отложила щетку и слабо улыбнулась моему отражению. — Аккуратно. По-семейному.       Я промолчала, чувствуя, как чешется затылок. В воздухе пахло лаком для волос и страхом. Мать «причесала» реальность под стандарты отца, уничтожив единственный жест автономии, который позволил себе Кай. Посмотрев в зеркало на свой новый имидж «бешеного облака», я почувствовала, как на затылке всё ещё покалывает от статического электричества.       «Ну что ж, паника — плохой парикмахер», — подумала я, сползая с кровати. — «Интересно, как Аи отреагирует на то, что его единственный созидательный акт в этом доме превратили в это недоразумение ради минутного спокойствия».       Лилиан даже не заметила, какой хаос сотворила. Для неё этот пух на моей голове был безопасным. Он был невидимым. Он не нёс в себе угрозы, в отличие от той ледяной точности, которую оставил Кай.       — Идем скорее, Эбби, — Лилиан схватила меня за руку и почти потащила к двери, не давая мне и секунды, чтобы пригладить этот кошмар.       Я послушно засеменила за ней, гадая, насколько сильно сузится взгляд Кая, когда он увидит результат маминого «усердия».       Столовая встретила нас звенящей тишиной и запахом пережаренных тостов. Джошуа уже сидел во главе стола — безупречный, холодный, словно высеченный из куска антрацита. Его присутствие всегда действовало на пространство как мощный депрессант.       Лилиан подвела меня к высокому стулу с той преувеличенной заботливостью, за которой обычно прячут желание стать невидимой. Мои волосы теперь были распущены, и это было... катастрофой. В панике расплетая косу, мама совершила главное преступление против всех кудрявых девушек в безграничной мультивселенной — она прошлась по ним мелкой расческой, пока они были сухими.       Серебряный кофейник на столе работал как кривое зеркало, и то, что я там видела, заслуживало отдельного места в кунсткамере.       «Господи, Лили, ты не просто расчесала меня, ты совершила акт эстетического терроризма, — ядовито констатировал мой внутренний голос. — Благодаря твоим стараниям и портлендской влажности я теперь официально выгляжу как внебрачная дочь Бон Джови и перепуганного пуделя. Весь этот объем, этот бесконечный фриз... Ирония в том, что люди в этом десятилетии будут тратить целые состояния на химическую завивку и литры лака „Taft“, чтобы добиться такого эффекта „взрыва на макаронной фабрике“. А я получила это бесплатно, просто потому что моя мать впала в пренатальную панику».       Моя голова казалась в два раза больше туловища, и каждое движение отзывалось легким покачиванием этого пушистого нимба.       Кай, сидевший напротив, наконец не выдержал. Его взгляд, до этого прикованный к тарелке, медленно поднялся и сфокусировался на моей макушке. Я видела, как в его глазах, обычно полных холодного расчета, промелькнуло нечто среднее между человеческим сочувствием и искренним ужасом художника. Его вчерашняя работа — выверенная, геометрически безупречная структура — была стерта и заменена этим... хаосом.       «Смотри, Аи, — я ответила ему максимально серьезным взглядом, стараясь не шевелить щеками, чтобы не вызвать колыхание этого стога сена на голове. — Вот что происходит с твоими проектами, когда за дело берется „забота“ и „нормальность“. Видишь эту пушистую массу? Это метафора всей нашей жизни в этом доме. Мама хотела как лучше, а в итоге превратила меня в жертву моды за пять лет до того, как эта мода вообще станет легальной».       Кай едва заметно дернул щекой. Он явно боролся с желанием либо рассмеяться, либо немедленно схватить меня и затащить в ванную, чтобы смыть этот позор. Но он помнил наш уговор. «Безвкусное пятно на обоях». Сегодня он был воплощением послушания. Он методично жевал свой омлет, не издавая ни звука, словно это был не завтрак, а ритуальное подношение богу тишины.       «Браво, Кай, — мысленно аплодировала я, методично размазывая джем по тосту. — Твое исполнение роли „нормального ребенка“ почти безупречно. Если не считать того, что ты сейчас смотришь на мои волосы так, будто хочешь немедленно применить к ним заклинание стазиса. Да, Аи, мамочка просто стерла твой шедевр и оставила вместо него это... недоразумение. Кудрявые волосы не прощают суеты».       Джозетт то и дело бросала на брата подозрительные взгляды. Для неё его внезапное благоразумие пахло ловушкой. Она то поправляла свой безупречный бантик, то кашляла, пытаясь спровоцировать его, но Кай оставался невозмутим. Он даже вежливо передал ей соль, когда она потянулась к солонке.       Лилиан замерла с кофейником в руках. Я видела, как её плечи чуть расслабились. Она видела «хорошего» сына и мое «причесанное» (пусть и выглядящее ужасно) лицо. Для неё это была победа.       Джошуа, сидевший во главе стола, наконец оторвался от газеты. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по Лилиан, задержался на «идеальном» Кае и, наконец, уткнулся в моё пушистое великолепие.       — Лилиан, — произнес он своим бесстрастным, режущим голосом, — мне кажется, или Эбигейл сегодня выглядит... излишне растрепанной? Наша семья требует порядка во всём, начиная с мыслей и заканчивая внешним видом наследников.       Мама вздрогнула, едва не выронив салфетку.       — О, Джошуа, это просто жара... — она судорожно попыталась пригладить мой нимб ладонью, но волосы, заряженные статическим электричеством и чистым упрямством, тут же спружинили обратно. — У неё очень своенравные кудри, я как раз собиралась...       «Собиралась что, мам? Прибить их гвоздями к черепу? — я сочувственно посмотрела на её дрожащие пальцы. — Ты уже сделала всё, что могла. Ты расчесала кудри на сухую. В мире магглов за это дают пожизненное, а в мире ведьм это просто очередной вторник».       Кай в этот момент очень вовремя потянулся за стаканом сока, скрывая за ним внезапно появившуюся на губах кривую ухмылку. Он оценил момент. Он видел, как отец злится на «непорядок», и видел, как мать пытается спрятать следы его же, Кая, ночного визита, делая ситуацию еще абсурднее.       — Порядок — это база, — сухо отрезал Джошуа, возвращаясь к чтению. — Надеюсь, к обеду это... облако будет ликвидировано.       Завтрак продолжился в еще более гнетущей тишине.       — Кай, дорогой, ты сегодня очень собран, — произнес Джошуа, не поднимая глаз от утренней газеты. — Надеюсь, наш вчерашний разговор заставил тебя сделать правильные выводы.       Я почувствовала, как воздух вокруг Кая на мгновение стал холоднее. Его пальцы на вилке дрогнули, но он не поднял головы.       — Да, отец, — ответил он. Голос был ровным, почти механическим.       «Актер, — я едва не подавилась соком. — Кай, милый, ты переигрываешь. Но для Джошуа это звучит как музыка. Он любит, когда его „инструменты“ отвечают по протоколу. А я сижу здесь с головой-одуванчиком, символизируя полный триумф хаоса над материей, пока мама делает вид, что всё в порядке».       В какой-то момент Кай снова взглянул на меня. В его глазах не было злости. В них было горькое, почти взрослое понимание ситуации. Он видел, как мать судорожно уничтожала следы его работы, лишь бы не злить отца. И этот пушистый ужас на моей голове был лучшим памятником её страху.       «Ничего, Аи, — ответила я ему долгим взглядом. — Зато теперь ты видишь: в этом доме нельзя быть художником, если твоя палитра — чужие волосы, а цензор — человек, который боится даже собственной тени. После завтрака пойдем в сад, и ты расскажешь мне, что ты думаешь о моей новой „прическе“».       Кай доел, аккуратно сложил салфетку — движение было настолько выверенным, что даже Джошуа одобрительно кивнул — и встал.       — Благодарю за завтрак, — произнес он, глядя куда-то в пространство между отцом и стеной.       Я соскользнула со своего стула вслед за ним. Моя «грива» качнулась, задев плечо Лилиан.       — Пойдем игнать в сад, Аи! — пропищала я, хватая его за руку. — Ты обещал показать мне, как ластут колючки!       Кай на секунду замер, его пальцы коснулись моей ладони. Холодные, как всегда. Он посмотрел на Лилиан, которая всё еще пыталась поймать взглядом мой пушистый затылок, и в его глазах я прочитала: «Ну и во что ты нас втравила, мелкая?».       «В настоящую жизнь, Дэмиан, — подумала я, увлекая его к выходу. — В настоящую драму, где на одну идеальную Джозетт приходится два странных изгоя, один из которых выглядит как взорвавшаяся сахарная вата».