Пока звезды не погаснут

      Нашим штабом в это аномально теплое лето стала беседка в самой густой части сада, окончательно сдавшаяся под натиском дикого плюща и колючего шиповника. В этом зеленом коконе, пропитанном запахом влажной земли и нагретой на солнце древесины, мы с Аи создали идеальную зону отчуждения — место, куда взрослые заглядывали неохотно, опасаясь испачкать светлые брюки или поцарапать руки.       Маскировка была по-детски гениальной: на прогнивших досках пола в живописном беспорядке валялись кубики, раскраски с синими коровами и мой личный бестиарий — пластилиновые химеры, от одного взгляда на которые у Джозетт начинал дёргаться глаз. Розовая Гончая Отчаяния с шестью тонкими лапами и мордой, застывшей в немом восковом крике, несла караул рядом с Крококотом — ядовито-зелёным гибридом рептилии и кота, которому я для пущего эффекта прилепила три глаза из белых крошек свечного воска.       В моей коробке из-под обуви ютились и другие кошмары, вдохновленные безумием эпохи. Там был Неоновый Пожиратель — кислотно-розовый комок с огромными накладными плечами из синих деталек конструктора, похожий на карикатурного паука-бизнесмена. Рядом возвышалась Неоновая Тленность Бытия — ярко-желтая фигурка с неестественно длинными ногами, на которые я нацепила гетры, скатанные из ворса старого ковра. Её голова была увенчана пышным начесом из настоящей пакли, а вместо лица зияла пустая дыра, обведенная жирным слоем синих теней, стащенных из маминой косметички.       — Лив, это... — Кай брезгливо ткнул пальцем в фигурку с гетрами, — это что, Джозетт после утренней зарядки?       — Нет, Аи, это Неоновая Тленность Бытия, — я методично прилепила ей еще одну пару рук, согнутых в победном жесте. — Она здесь для того, чтобы напоминать нам: если ты достаточно ярко одет и постоянно машешь руками в ритме диско, никто не заметит, что внутри у тебя пустота и дешевый пластилин.       Кай хмыкнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение к моему запредельному цинизму. Он проводил взглядом мою руку, когда я отставила фигурку в сторону, и его пальцы невольно потянулись к тетради, лежавшей на скамье. Моя манера лепить монстров, разбирая их на части и соединяя заново, явно резонировала с его собственными попытками препарировать наследие Паркеров.       — Ты права насчет пустоты, — он раздраженно захлопнул тетрадь отца, едва не раздавив Йоркширского Акуло-терьера (маленькую пушистую собачку с растущим из спины огромным, идеально гладким черним плавником и выглядящую максимально нелепо в своей попытке казаться угрозой океанского масштаба.) — Но проблема в том, что магия — это не пластилин. Ты не можешь просто прилепить к ней лишнюю руку и ждать, что она будет работать. Латынь — это не магия, Лив. Это всего лишь способ её упаковать. Джошуа вдалбливает нам заклинания как молитвы, но он идиот. Магия — это чистое искусство. Я знаю каждое окончание, каждую паузу, но мне скучно просто повторять. Я хочу понять, что будет, если я изменю структуру, нанесу другой мазок.       Он подался вперед, и в его глазах вспыхнул исследовательский азарт. Он взял тонкую щепку и начал чертить на пыльном полу угловатые буквы.       — Смотри, классическое сокрытие: Invisique. — Он подчеркнул окончание. — Это мягкий мазок, он размывает границы, смешивает тебя с фоном. Но Джошуа талдычит про Invisique spiritus, заставляя силу опираться на энергию ковена. Это делает картину тяжелой и неповоротливой.       Кай замолчал, его пальцы судорожно сжались, ломая щепку.       — А я хочу попробовать чистую форму — Invisum. Изоляция. Это как если бы ты вырезала фигуру из холста бритвой. Понимаешь? Тонкая игла вместо малярной кисти. Или взять Fes Matos Aculex. Снятие сокрытия. Отец учит, что это резкий рывок, вспышка. Но если я изменю нажим? Если я произнесу это плавно? Теоретически, я должен не сорвать занавес, а аккуратно его отодвинуть.       Он снова взглянул на тетрадь, и в его взгляде мелькнуло раздражение.       — Проблема в том, что когда я пытаюсь изменить нажим, когда хочу вставить этот «тонкий штрих» в середину фразы, всё начинает искрить. Та кроха силы, которую я вчера успел вытянуть у Джозетт, когда она поправляла мне воротник, — она слишком капризная. Она не хочет ложиться в этот контур. Она стремится вернуться к привычной, грубой форме Паркеров, разрывая мой рисунок изнутри. Мне не нужны их правила, Лив. Мне нужно понять, как заставить латынь быть достаточно гибкой, чтобы она не треснула, когда я решу сменить угол наклона кисти.       Чтобы его азарт не разнес беседку вместе с нами, мне пришлось вмешаться. Кай напоминал человека, решившего вытащить занозу топором: намерения благие, цель ясна, но шансы остаться без пальца гораздо выше, чем вероятность успеха.       — Дело не в латыни, Кай. Ты пытаешься размазать краску пальцами, — я отложила пластилинового Крококота и жестом велела ему замолчать. — Ты хочешь импровизировать, но ты даже не чувствуешь, где заканчивается твоя кисть и начинается пигмент. Ты хватаешь магию как вор, в панике.       Я заставила его закрыть глаза и сесть прямо, прислонившись затылком к шершавому, нагретому солнцем дереву беседки.       — Забудь про формулы. Слушай своё тело. Твои плечи зажаты, пальцы сцеплены — ты один сплошной узел. Как ты собираешься менять реальность, если у тебя рука дрожит от напряжения?       Я коснулась его запястья — слегка, кончиками пальцев, просто чтобы задать точку опоры.       — Почувствуй свои стопы на гнилых досках. Почувствуй, как воздух входит в легкие. Один вдох. Один выдох. Найди границу своего тела, как четкий контур на чистом листе. А теперь, — мой голос стал тише, почти монотонным, — начни делить мир на слои. Отсеки шум ветра. Отсеки жужжание мух. Оставь только тактильное. Чувствуешь, как колет лопатку щепка от столба? Как давит ремень джинсов? Это твоя основа, Аи. Твоя база.       Кай замер. Его дыхание, до этого порывистое и злое, начало выравниваться.       — А теперь найди ту тяжесть, которую ты вчера успел урвать у Джозетт, когда она поправляла тебе воротник. Где она сейчас? В груди? В ладонях? Не дай ей перемешаться с твоим собственным теплом. Найди этот мазок «чужой» краски. Он холоднее? Или, наоборот, жжется? Отдели его. Если ты не научишься чувствовать разницу между своей кровью и этой силой, ты никогда не сможешь ею управлять. Ты будешь просто грязной палитрой, где все цвета перемешались в серый шум.       Под его веками быстро двигались зрачки — он не просто копил силу, он впервые пытался провести демаркационную линию между собой и магическим трофеем. Это была ювелирная работа, которую не мог дать ему Джошуа.       Идиллия продлилась недолго. Тишину беседки, наполненную лишь мерным дыханием Аи и шорохом листвы, разрезал резкий, встревоженный голос.       — Эбби! Эбби, ты где?!       Я едва успела отпрянуть от уха Кая и схватить со скамьи Розовую Гончую, как в проёме, раздвигая ветви плетистой розы, появилась Джозетт. Её лицо было бледным, а в глазах плескалась смесь паники и жертвенности, которую она считала любовью. Увидев нас — неподвижного, словно застывшее изваяние, Кая и меня, «испуганно» прижавшую к груди пластилинового монстра, — она ахнула.       — О боже, Эбби! — Джо в два прыжка преодолела расстояние до меня и буквально вырвала из рук Кая, хотя он даже не шевелился. — Ты в порядке? Он... он что-то сделал с тобой? Почему ты так молчишь?       Я послушно обмякла в её руках, приняв вид слегка заторможенного ребёнка, который «просто играл». Аи открыл глаза. Тот глубокий, сосредоточенный взгляд художника, который я только что помогала ему выстроить, мгновенно сменился привычной маской ледяного презрения.       — Она просто лепила своих уродов, Джо, — процедил он, поднимаясь со скамьи. — Успокойся, я не собирался её есть. По крайней мере, не до обеда.       — Замолчи, Кай! — Джо прижала меня к себе так сильно, что я чуть не лишилась возможности дышать. — Я видела, как ты на неё смотрел. Ты снова пытаешься напугать её своими выходками. Тебе мало того, что папа в ярости?       Она не ждала ответа. Развернувшись на каблуках, Джо потащила меня прочь из беседки, в сторону залитого солнцем и фальшивым спокойствием особняка.       — Пойдем, милая. Я испекла твоё любимое печенье, — ворковала она, унося меня от «монстра», пока я через её плечо наблюдала, как Аи остается один среди брошенных кубиков и пластилиновых химер. — Тебе нельзя проводить с ним столько времени. Он... он не такой, как мы. В нем нет света, Эбби. Пообещай мне, что больше не будешь ходить в ту часть сада без меня.       Я жевала губу, изображая покорность, и думала о том, что «свет» Джозетт слепит гораздо сильнее, чем тьма Кая. И что её печенье наверняка снова будет со вкусом картона и морализаторства.       На кухне, пропахшей ванилью и накрахмаленными скатертями, Джозетт хлопотала над тарелкой с печеньем, словно совершала священный ритуал экзорцизма.       Она усадила меня на высокий стул и с таким усердием протерла мои ладони влажной салфеткой, будто стирала с них невидимую радиоактивную пыль после контакта с Каем.       — Эбби, ты ещё слишком мала, чтобы понимать, — начала она, пододвигая ко мне тарелку. В её глазах застыло то самое выражение мученицы, от которого у меня внутри всё сводило. — Но Кай... в нём словно сломано что-то важное. Папа говорит, что это его природа — забирать, ничего не отдавая взамен. Если ты будешь слишком близко, он выпьет и твою радость, и твой свет.       Я методично откусила край печенья, которое, ожидаемо, на вкус напоминало спрессованный картон, и внимательно посмотрела на неё своими «детскими» глазами.       «Свет, радость... Серьезно, Джо? Вы сами выкрутили в этом доме все лампочки, когда объявили его бракованным, а теперь удивляетесь, что в его углу темно?» — саркастично аплодировал мой внутренний голос.       — Сегодня утром он снова разбил мамину любимую вазу. Просто так, со смехом, — Джо придвинулась ближе, её голос упал до доверительного шепота. — Мне страшно, Эбби. Я пытаюсь помочь ему, честно, я молюсь за него каждую ночь, но он... он просто невыносим. Пообещай мне, что не будешь его слушать. Его слова — это яд.       Я продолжала жевать, глядя на её идеальный профиль. Молитвы. Как это удобно — шептать в потолок просьбы о спасении души брата, вместо того чтобы просто сесть рядом с ним на гнилой пол беседки и не морщиться от его прикосновений. Джо первой оттолкнула его, когда папаша Паркер объявил Кая «ошибкой», а мать просто трусливо промолчала, спрятавшись за спину мужа. Они все выдали ему волчий билет, а теперь искренне недоумевали, почему «монстр» скалится в ответ на их фальшивую заботу. Единственный яд здесь — это твоё патологическое желание быть святой за чужой счет, дорогая сестра. Ты не спасаешь его, ты просто строишь свой алтарь на его костях.       — Хорошо, Джо, — пролепетала я, натягивая маску послушного ребенка. — Я буду кушать печенье. Оно... очень правильное.       Вечером меня заперли в детской. Но широкая крыша веранды была идеальным «хайвеем» между нашими изоляторами. Я вылезла в окно и, стараясь не слишком напоминать ассасина (всё-таки телу три года, а черепица скользкая), осторожно переставляя ноги, добралась до комнаты брата.       Окно Кая было тёмным провалом. Аи заперли сразу после обеда — Джошуа не терпел «дискуссий» со своим главным разочарованием, но я знала, что Кай не спит. Такие, как он, по ночам обычно пережёвывают свою ярость, превращая её в топливо.       Я тихо постучала в стекло. С той стороны замерла тень. Когда задвижка щелкнула и створка приоткрылась, на меня пахнуло кислым запахом пота, пыли и затаённой ярости, которая вибрировала в воздухе, как натянутая струна.       — Ты с ума сошла, Лив? — Кай перехватил меня за подмышки, втягивая внутрь. Он выглядел паршиво: волосы всклокочены, на скуле свежий след от пальцев отца. — Если Джошуа увидит тебя здесь, он решит, что я тебя украл для ритуала.       — Ой, перестань. Папа занят изучением своей коллекции комплексов, а Джо молится так громко, что не услышит и землетрясения.       Я поправила ночную сорочку и невозмутимо уселась на край кровати, оглядываясь по сторонам.              Комната Кая в слабом лунном свете напоминала не жилое помещение, а лабораторию старьевщика (ну или типичного подростка). В 1983-м прогресс пах канифолью и дешевым пластиком. На столе, заваленном схемами, соседствовали разобранный кассетный плеер Walkman и гора внутренностей от старого радиоприемника — Кай обожал копаться в кишках вещей, которые не могли дать ему сдачи.       На стенах вместо семейных фото красовались постеры, явно выдранные из журналов: кадры из «Трона» с его неоновой геометрией и плакат «Звездных войн».       В углу высилась стопка комиксов Marvel и научно-фантастических романов в мягких обложках, а рядом с кроватью стоял громоздкий магнитофон.       Над кроватью Кая, прямо поверх скучных обоев в цветочек, висел самодельный коллаж. Это был чертов дадаизм вперемешку с кубизмом: он вырезал фрагменты микросхем и вклеивал их в лица моделей из маминых журналов «Vogue», превращая их в угловатых киборгов. Глаза на портретах были закрашены жирными черными квадратами, а фон испещрен рваными линиями латыни, которые он выписывал с маниакальной точностью.       Я замерла, разглядывая это нагромождение смыслов.       «Ого...» — пронеслось в голове. — «Понимать суть авангарда в одиннадцать лет, не имея доступа к нормальному образованию, а просто выхватывая куски из телепередач и случайных газет... Это не просто бунт. Это уровень развития, который пугает. Он уже сейчас видит мир как набор запчастей, которые можно и нужно пересобрать. Паркеры думают, что он дефектный, потому что он не может "петь" их мелодии, но на самом деле он — единственный здесь, кто способен разобрать этот чертов "инструмент" до винтика и заставить его звучать по-новому».       — Это что, попытка вызвать демона через моду? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-детски любопытно, хотя внутри всё вибрировало от осознания масштаба его личности.       — Это попытка увидеть ритм, Лив, — Кай не оборачивался, его пальцы продолжали перебирать детали разобранного кассетника. — Ты же сама говорила про композицию. Мой отец рисует пейзажи, где всё на своих местах. А я хочу рисовать как Пикассо: разломать этот дом на треугольники и посмотреть, что останется в центре.       «В центре останешься ты, Кай», — подумала я, переводя взгляд с коллажа на его сгорбленную спину. — «И если мы не научим тебя контролировать этот деструктивный гений, ты превратишь всё это семейство в один большой кубистический натюрморт. Крайне кровавый».       Я посмотрела на брата в упор.       — Джо сегодня полчаса скармливала мне картонное печенье и байки о том, какой ты токсичный. Аи, ты понимаешь, что твоя привычка скалиться на каждый её вдох портит нам всю маскировку?       Кай застыл у окна, сжимая подоконник. Его костяшки побелели.       — Она называла меня монстром, Лив. Она говорила, что я... «испорченный».       — И ты, как послушный мальчик, решил подтвердить каждое её слово, — я фыркнула. — Ты же сам сказал про ритм, Аи, — я выделила это слово, — Так вот, твоя ярость сейчас — слишком жирный акцент, который портит всё полотно. Если мы рисуем для них картину «Тихая идиллия Паркеров», ты не можешь скалиться на Джо при каждом удобном случае. Это рушит всю композицию. Ты просто вываливаешься из кадра.       Кай резко обернулся, его глаза в полумраке комнаты опасно блеснули.       — О, прости, я забыл, что у нас тут мастер-класс по мимикрии, — Кай сделал шаг ко мне, нависая тёмной, колючей тенью. — Ты хочешь, чтобы я превратился в такое же безвкусное пятно на обоях, как и ты? Хочешь, чтобы я пускал слюни над печеньем и заглядывал ей в рот, пока она вещает о моем «исправлении»? Это твоя «композиция», Лив? Сделаться невидимым ничтожеством?       «Безвкусное пятно на обоях?» — я едва подавила усмешку. — «Милый, я занимаюсь этим всю свою сознательную жизнь. В прошлой реальности я была тихой мышью, чтобы не пришибли, здесь я — очаровательный овощ с пластилином. Мимикрия — это не отсутствие вкуса, это высшая форма выживания. Пока ты орешь в пустоту, я становлюсь частью ландшафта».       — Я хочу, чтобы ты был умнее, — я даже не моргнула, глядя снизу вверх в его перекошенное злобой лицо. — Твой протест сейчас выглядит как детская мазня пальцем по холсту. Ты не воюешь с ними, ты просто даешь им повод запереть тебя еще крепче. Художник не борется с красками, он их подчиняет. Если тебе нужно стать для Джо серым фоном, на котором она будет сиять своей святостью — стань им. Чем меньше ты её бесишь, тем меньше она лезет в нашу беседку. Это не слабость, Аи. Это стратегия.       — Стратегия трусости, — выплюнул он, отворачиваясь к окну. — Ты предлагаешь мне жрать их помои с улыбкой, лишь бы они не мешали нам рисовать свои «цветочки» в саду.       «Трусости?» — мой внутренний голос стал опасно тихим. — «Трусость — это когда ты боишься закрыть рот, потому что боишься исчезнуть. Смелость — это когда ты позволяешь им думать, что ты исчез, пока ты точишь нож у них под носом».       — Я предлагаю тебе не сдохнуть от скуки в этом карцере раньше, чем мы разберемся с заклинанием сокрытия, — мой голос стал ледяным, резонируя в тишине комнаты. — Ты же сам говорил, что хочешь импровизировать. Но как ты собрался менять мир, если отец слышит каждый твой вздох через стену? Ты можешь и дальше изображать из себя готичного мученика, но тогда не удивляйся, если завтра Джо решит, что мне «опасно» даже дышать с тобой одним воздухом. И тогда твоим единственным собеседником останется этот глянцевый фарш — я махнула рукой в сторону его коллажа. Выбирай, что тебе дороже: твоё уязвленное эго или наши уроки.       Кай замер. Ярость в его глазах столкнулась с холодным, расчетливым осознанием того, что его младшая сестра снова права. Он сжал подоконник, на этот раз так сильно, что костяшки окончательно побелели, а затем резко выдохнул, сдуваясь, как проколотый мяч.       — Ты невыносима, Лив, — пробормотал он, отворачиваясь к окну. — Иногда мне кажется, что ты старше нашего отца. И гораздо... паршивее его в плане манипуляций. И перестань так пялиться на эту радиоактивную макулатуру на стене, — он кивнул на свой коллаж. — Она тебя не касается, Лив. И вообще, это просто мусор, мне было скучно.       Я флегматично пожала плечами, глядя на его напряженное лицо в отражении стекла.       — Согласна. Эта макулатура портит мою детскую психику, Кай. Авангард — это когда красиво и непонятно. А у тебя просто куча старых газет и... пахнет клеем.       — Это «Анатомия глянца», мелкая ты заноза, — процедил он, и в его голосе снова прорезалась холодная гордость творческого человека, защищающего свое произведение. — И это не макулатура, а структура. Просто у тебя мозгов не хватает увидеть за глянцем медь и кремний.       Наступила тяжелая, густая пауза. Кай продолжал смотреть в темноту сада, а я сидела на его кровати, чувствуя, как напряжение в комнате постепенно сменяется усталостью. Его пальцы, всё еще дергающиеся от избытка нерастраченной энергии, судорожно перебирали край занавески.       — Ладно, — наконец выдавил он, не оборачиваясь. — Я завтра буду само очарование. Буду сидеть тихо, кивать Джо и даже, может быть, не плюну в её чай. Довольна?       — Посмотрим на твое исполнение, — я уселась на пол прямо у его ног, спиной к нему. — А пока... раз уж тебе так хочется что-нибудь сделать, займись чем-то полезным. Будем набивать руку на практике. Заплети мне косу.       «Косички, узлы, тотальный контроль над объектом...» — я едва подавила неуместный смешок, когда в голове некстати всплыл образ Кристиана Грея с его стерильными комнатами и одержимостью фиксацией. — «Определенно, Кай, это те навыки, которые пригодятся тебе в будущем, мистер „Пятьдесят оттенков социопатии“. Считай, что это твой первый урок прикладного доминирования над материей.».       Я почувствовала, как Кай за моей спиной буквально окаменел.       — Что? Лив, ты издеваешься? — в его голосе смешались растерянность и незамутненная подростковая обида.       — Нисколько. Это тоже контроль, Кай. Тонкий. Ювелирный. Именно такой, какой тебе нужен, чтобы удерживать границы заклинания. Если ты не можешь справиться с волосами, то как ты собрался приручать магию?       Кай что-то неразборчиво проворчал — кажется, это было проклятие на латыни, которое Джошуа точно бы не одобрил. Он медленно опустился на край кровати позади меня. Его руки, привыкшие либо к судорожному сжатию при выкачивании силы, либо к яростным жестам протеста, зависли в нескольких сантиметрах от моей головы.       Я почувствовала его первое прикосновение. Оно было неловким и неожиданно тяжелым. Его длинные, холодные пальцы запутались в моих темных кудрях с такой растерянностью, будто он держал в руках не волосы, а оголенные провода под напряжением.       «Боже, Кай, ты сражаешься с моими кудряшками так, будто это Клаус Майклсон пришел за твоей душой», — я продолжала разглядывать его фанатично сосредоточенное лицо в отражении темного оконного стекла. Мои волосы, густые и своенравные, так и норовили выскользнуть из его не привыкших к нежности рук.       — Ты слишком сильно тянешь, — ровно заметила я, когда он в очередной раз болезненно запутался в моих завитках. — Расслабь кисть. Это просто волосы, Кай. Они не кусаются.       Его пальцы, только что лихорадочно перебиравшие пряди, застыли у самого моего затылка. Я почувствовала, как его дыхание на мгновение прервалось.       — Твои кудри живут своей собственной жизнью, — проворчал он, наконец разделив общую массу на три секции. — Это вообще законно — иметь столько завитков, которые так и норовят сплестись обратно?       Он замолчал, сосредоточенно сопя и перекидывая пряди. В конце концов, когда коса была готова, он взял мою резинку с дурацким пластмассовым шариком и затянул её на кончике с такой фанатичной тщательностью, будто завязывал морской узел на палубе тонущего корабля.       — До завтра, Аи, — я поднялась, чувствуя на затылке плотную, хоть и кривоватую косу. — И не забудь: утром ты — безвкусное пятно на обоях.       Кай, который уже начал стягивать свои кроссовки, замер и бросил на меня через плечо взгляд, в котором привычная ярость мешалась с каким-то странным, почти исследовательским интересом.       — Если ты скажешь хоть слово про этот наш «кружок кройки и шитья» кому-то из домашних, Лив, я заплету тебе следующую косу прямо вокруг шеи. Поняла? Испорчу всю твою хваленую композицию к чертям.       Я лишь флегматично поправила сорочку и шагнула к подоконнику, даже не обернувшись на его угрозу.       — Слишком много усилий для одного утра, Аи. Побереги силы для папы.       Я легко скользнула в открытое окно, чувствуя ступнями прохладную черепицу веранды. Ночной воздух моментально выветрил из легких запах канифоли и пыли его комнаты. Оставив «будущего мистера Грея» наедине с его расчлененными моделями из Vogue, я зашагала к своему окну, стараясь не думать о том, насколько прочной на самом деле получилась эта коса.