Пока звезды не погаснут

            Тишина в библиотеке особняка Паркеров была такой густой и душной, что её, казалось, можно было ощутить физически. Я сидела на ворсистом ковре в самом дальнем углу между стеллажами с семейными хрониками, подпирая голову рукой, и лениво смотрела на раскрытый разворот тяжелого фолианта. Текст на пожелтевшем пергаменте, испещренный готическими завитушками латыни, я знала уже почти наизусть — до каждой кляксы, до каждого случайного залома на полях. В высоком окне под самым потолком замерло марево жаркого августа, и этот неподвижный свет, прорезавший сумрак между книжными полками, лишь подчеркивал неподвижность места, которое за это время стало моей единственной по-настоящему обжитой территорией.       Я медленно закрыла фолиант, и тяжелый, глухой хлопок переплета поставил точку в моем двухлетнем марафоне по этим стеллажам. Времени, проведенного в обнимку с мертвыми языками и чужими секретами, хватило, чтобы моя импровизированная диссертация на тему «Инвентаризация и прикладной анализ библиотеки Паркеров» пришла к своему финалу. Я изучила всё «железо» этого дома, но мое параллельное исследование — «Механика детекции и ограничения свободы внутри фамильной структуры» — привело к неутешительному выводу. Все крупицы информации, собранные по закоулкам архива, подтвердили одно: от родной крови в этом ковене не спрятаться, а магический поиск не знает осечек. Если нельзя было заглушить сигнал, нужно было уничтожить сам источник. Чтобы я когда-нибудь получила право на настоящую свободу, Эбигейл Паркер должна была официально перестать существовать для этого мира.       Я поднялась с ковра, чувствуя легкое онемение в ногах, и направилась к стеллажам. Моя ладонь привычно скользнула по выстроившимся в ряд корешкам — за два года я выучила их фактуру на ощупь, как слепой учит шрифт Брайля. Шершавая кожа семейных хроник, холодное тиснение на переплетах эпохи Реставрации, тонкая бумага дневников... Библиотека больше не была для меня чужим, враждебным пространством; она стала моей крепостью, где каждый том теперь стоял на выверенном мною месте. Я шла вдоль полок, возвращая тяжелый фолиант в узкую щель между двумя массивными книгами, и это простое, рутинное действие приносило странное удовлетворение — здесь, в отличие от остального дома, всё подчинялось моей логике и моему порядку.       Но стоило мне приоткрыть тяжелую дверь своего убежища, как на смену книжной тишине обрушилась хаотичная канонада звуков, которую невозможно было ни упорядочить, ни каталогизировать. Особняк Паркеров к лету восемьдесят пятого окончательно превратился в герметичный котел, где под плотно притертой крышкой отцовской дисциплины вовсю кипел гормональный апокалипсис. Из-за дверей комнаты Кая доносился глухой, ритмичный гул — он явно выкрутил свой Walkman на запредельную громкость, пытаясь отгородиться от реальности слоями синтезаторного шума. В ответ на это из глубины коридора долетали визгливые, полные праведного гнева нотации Джозетт. В тринадцать лет наши старшие близнецы окончательно вошли в крутое пике пубертата, и для меня, наблюдавшей за этой возней приматов из своего пятилетнего тела, их ежедневные стычки выглядели куда более изматывающими, чем любые древние проклятия.       Кай за эти два года вытянулся, став угловатым и пугающе нескладным. Его тело росло быстрее, чем мозг успевал обновлять карты пространства: он постоянно задевал локтями дверные косяки, сбивал коленями углы столов и, казалось, сам не знал, куда деть свои внезапно ставшие слишком длинными руки. Его маска «дефектного сифона» теперь дополнялась атрибутами типичного подростка середины восьмидесятых: объемный джемпер с высоким горлом, вельветовые брюки и неизменный Walkman на поясе. Оранжевый поролон наушников, плотно прижатый к ушам, служил ему лучшим щитом от реальности, чем любые заклинания Ковена. Он больше не бунтовал открыто; он просто занавесился от мира густой, отросшей челкой, которая вечно падала на глаза, скрывая его взгляд от Джошуа. Прыщи, расцветшие на его скулах, казались ему досадной биологической помехой, которую он раздраженно расковыривал до крови, пока отец читал свои бесконечные лекции о дисциплине и чистоте помыслов.       Джозетт на другом конце коридора представляла собой прямую противоположность брату — живое воплощение стиля «преппи», выверенное до последнего стежка на крахмальном воротничке блузки. В тринадцать лет её перфекционизм приобрел черты одержимости: пышная копна волос, уложенная в аккуратное облако, идеально отутюженная юбка в складку и этот вечный запах персиковой пудры, которой она отчаянно пыталась замаскировать воспаления на подбородке. Для Джо каждый прыщик был не просто изъяном, а трещиной в её тщательно выстроенном фасаде «идеального ребенка». В её взгляде, направленном в зеркало, сквозило такое же ледяное разочарование, каким Джошуа награждал Кая. Она панически боялась, что если её внешность перестанет быть безупречной, то и вся её ценность для клана рассыплется в прах.       Я миновала зону гормональных войн и скользнула дальше по коридору, к детской — нашему локальному «женскому бункеру». За два года эта комната окончательно превратилась в основную резиденцию матери; здесь воздух всегда был иным: густым, неподвижным и стерильным, пропитанным запахом присыпки, подогретого молока и той самой металлической ноткой витаминов, которые Лилиан теперь поглощала горстями. Она почти не выходила отсюда, добровольно замуровав остатки своей жизни в четырех стенах. Это было её единственное надежное убежище, где можно было часами баюкать в кресле-качалке растущий живот и лишний раз не натыкаться на ледяной, оценивающий взгляд мужа.       У её ног на ковре возился с кубиками Кристофер — наша «неудача номер один», как я окончательно окрестила его про себя еще в год рождения. В свои два он был пугающе тихим ребенком, словно на генетическом уровне усвоил главное правило выживания в этом доме: не отсвечивать. Бледный и какой-то прозрачный, он служил живым памятником чужому промаху — одиночный ребенок, не принесший с собой ни магического триумфа, ни надежды на Слияние. Лилиан гладила его по голове машинально, глядя куда-то сквозь стену; её мысли были уже там, в октябре, где она всё еще надеялась вымолить у судьбы дуэт наследников. Я же, глядя на её изможденное лицо, знала лишь одно: там снова будет осечка. Еще одна попытка угодить амбициям главы клана, которой суждено закончиться разочарованным вздохом и новой строчкой в списке тех «лишних» детей, чьи судьбы в моей памяти из прошлой жизни были стерты до состояния безликой статистики.       Я уже начала спускаться, когда цепочка медицинского браслета больно дернула кожу — пара тонких волосков на запястье намертво застряла между стальными звеньями. Я раздраженно тряхнула рукой, ощущая холод металла с выбитым на нем коротким «Verbena. Anaphylaxis risk». Это клеймо на моем запястье было ценой за прошлый год, когда я, еще совсем мелкая, от нечего делать растерла между пальцами сочный лист этого сорняка в саду под присмотром матери. Тогда всё закончилось лишь зудящей сыпью и парой пунцовых точек, которые я встретила с холодным, почти исследовательским интересом. Это казалось идеальной лазейкой — легальным способом раз и навсегда избавить себя от любого магического варева, которым отец когда-нибудь решит меня накормить.       Я машинально коснулась пальцами холодного металла, проверяя, плотно ли прилегает пластина к коже. Это была моя персональная страховка, выкупленная ценой пяти минут абсолютного, парализующего ничто, когда расчетливая мысль сорокалетнего аналитика в моей голове обрывалась из-за того, что пятилетнее горло просто переставало пропускать воздух. Полгода назад, решив окончательно «легализовать» свою неуязвимость, я выбрала идеальный момент: семейный обед, когда Лилиан торжественно разлила по чашкам «укрепляющий» настой. Я рассчитывала на эффектный отек и визит врача, который официально занесет аллергию в мою карту, но едва я сделала первый уверенный глоток, мой организм буквально взорвался. Горло мгновенно превратилось в узкую, раскаленную трубку, а легкие наотрез отказались делать следующий вдох прямо на глазах у застывшего с вилкой в руке Кая и паникующей матери.       Из той встряски я вышла с победой, хотя её цена едва не оказалась окончательной. Жирный красный штамп в моей медицинской карте стал моим персональным бронежилетом, заставившим отца в ярости захлопнуть чековую книжку после оплаты внушительных счетов из реанимации. Теперь любая попытка накормить меня «очищающим семейным настоем» автоматически превращалась в покушение на убийство с вполне реальным юридическим хвостом. Глядя на свою бледную кожу, я знала: если Ковен когда-нибудь решит проверить меня на «чистоту» или попытается использовать вербену как инструмент контроля, у меня будет официальное право закатать им скандал планетарного масштаба, прикрываясь защитой светских законов. Но внутри меня всё равно всё сжималось от фантомного удушья при одном только упоминании этого сорняка.       Последняя ступенька лестницы отозвалась под ногами холодным паркетом первого этажа, где кондиционеры всегда работали на пределе, выметая из воздуха любые намеки на домашний уют. Здесь, на территории отца, даже пыль казалась дисциплинированной, а тишина — стерильной, как в операционной. Я просто позволила лицу расслабиться, привычно принимая тот самый доверчивый вид, который в этом домео считался нормой для пятилетнего ребенка, и вошла в пустую столовую. Джошуа здесь не было, но его незримое присутствие заполняло комнату тяжелым, сухим холодом. Прямо в центре длинного полированного стола, на безупречной древесине, лежал пухлый белый конверт с тисненым логотипом Elementary School — мой официальный ордер на освобождение, замаскированный под обычную школьную анкету.       Я подошла к столу и осторожно провела пальцами по шероховатому картону. Этот конверт был моим официально купленным временем, замаскированным под начало «социализации». Мой аудит библиотечных архивов четко указывал на порог в восемь-девять лет — именно тогда кровь Паркеров должна была либо вспыхнуть магией, либо окончательно замолчать, превращая носителя в бесполезный для Ковена балласт. У меня в запасе было как минимум три года этого странного, подвешенного состояния, когда я могла строить себе внешнюю броню из школьных учителей, оценок и социальных связей, не боясь внезапных стихийных выбросов. Джошуа сам открыл дверь моей клетки, даже не подозревая, что дает мне время подготовить идеальное алиби до того момента, как моя биология вынесет мне свой окончательный вердикт.