Пока звезды не погаснут

            Портленд в это время года напоминал затяжной эксперимент по лишению чувств. Небо, мокрый асфальт, фасады Southwest Hills — всё сливалось в один бесконечный градиент серого, от которого хотелось либо уснуть, либо начать планомерно уничтожать окружающих. Я заперла дверь комнаты на щеколду, чувствуя, как в доме воцарилась та особенная, тяжелая тишина, которая всегда предшествовала сезону праздничного лицемерия. Пришло время инвентаризации.       Мой «банк» уже давно перерос формат одной тайной заначки. Всё началось с той самой первой пятидолларовой купюры, спрятанной в полом основании награды за Social Studies, но теперь мой капитал был распределен по всей витрине достижений. Я предусмотрительно перетащила самые массивные кубки из гостиной в спальню под предлогом «личной гордости» — Джошуа это только льстило. Теперь я сидела на полу и методично вытряхивала содержимое своих «сейфов». В тяжелых мраморных подставках наград за плавание хранились плотные пачки двадцаток и десяток, а в более легких призах за олимпиады — стопки мятых пятерок. Пальцы быстро бежали по купюрам, пахнущим пылью и типографской краской. Итоговая цифра в моем внутреннем реестре замерла на отметке в две тысячи восемьсот долларов. До конца четвертого класса мой план в три тысячи будет перевыполнен.       Мой капитал рос на почве чужой лени и тщеславия. Основную долю приносил «академический аутсорсинг»: старшеклассники платили за эссе по истории, не подозревая, что их оценки кует восьмилетка. К этому добавлялись карманные деньги, которые мама выдавала «на кино и сладости». Боже, знала бы она, какую эстетическую пытку представляли для меня эти залы. В 1988-м люди завороженно смотрели на экран, а я видела лишь зернистую пленку и прыгающий кадр. Про спецэффекты я вообще молчу — смотреть на этих резиновых монстров и картонные декорации после цифрового совершенства моего прошлого было выше моих сил. Серьезно, они называют это «магией кино»? Я называю это плохим кружком очумелых ручек. Тратить доллары на это или на химозную лакрицу, которая на вкус как подслащенная шина, было глупо. Я никогда не прикасалась к этим деньгам, предпочитая вкус будущей независимости вкусу пережаренной кукурузы.       Отдельной строкой шли «бонусы за результат». За каждую победу в бассейне или на олимпиаде Джошуа, сияя от гордости за свой «лучший проект», вручал мне хрустящие двадцатки — инвестиция в престиж фамилии, которая тут же становилась моим прямым взносом в фонд. Даже мои обеденные деньги шли в дело. С прошлого года я просто перестала есть по утрам — организм внезапно и категорично отказался принимать пищу раньше полудня, и в доме к этой моей странности быстро привыкли. Джошуа видел в этом «нервную организацию чемпиона», а мама лишь сочувственно вздыхала, вкладывая мне в ладонь лишнюю пятерку, чтобы я «обязательно купила себе нормальный горячий ланч в школе». Голод возвращался ровно по расписанию, в двенадцать дня, но я лишь запивала его водой из фонтанчика. Пять долларов в день, двадцать пять в неделю — за месяц набегала сумма, ради которой стоило потерпеть пару часов урчания в животе. В конце концов, пустой желудок отлично стимулирует работу мозга, а лишняя сотня в кубке греет куда лучше, чем переваренный школьный бургер.       Я отложила в сторону двести долларов. В 1988-м на эти деньги можно было безбедно прожить месяц в провинции, но сейчас эти бумажки были просто топливом. Я не называла это подарком — скорее, попыткой купить Каю еще немного времени, прежде чем он окончательно замерзнет в этом доме. Мне нужен был мой брат — живой, ершистый и злой, а не то недоразумение, которое из него старательно лепил отец. Эти рождественские подношения должны были стать его личным окном в мир, где ярость имеет право на существование, а сказки не заканчиваются свадьбой принца.       Я аккуратно спрятала деньги во внутренний карман школьного портфеля, застегнув молнию с тихим щелчком. Утро началось по расписанию: тяжелый звон напольных часов в холле, запах воска для мебели и свежесваренного кофе. Дом Паркеров не был ярким; он был выстроен из камня, дуба и вековых традиций, которые ощущались кожей.       — Доброе утро, папа. Доброе утро, мама, — я заняла свое место. Завтрак в нашем доме всегда был затяжной церемонией, где звон фарфора заменял живое общение. Передо мной стоял дежурный омлет — дань приличиям, которую мама исправно платила каждое утро. Все мы давно привыкли к этому молчаливому спектаклю: я не прикасалась к еде, Джошуа видел в этом «нервную организацию чемпиона», а мама лишь сочувственно вздыхала.Когда пришло время уходить, она, как обычно, незаметно вложила мне в ладонь сложенную купюру, шепнув, чтобы я «обязательно купила себе нормальный ланч в школе». Пятерка скользнула в мой карман, присоединяясь к двум сотням, которые уже ждали своего часа в портфеле.       — Папа, сегодня я задержусь в библиотеке West Sylvan, — я дождалась, пока он отложит газету, и подняла на него свой самый ясный взгляд. — Мне нужны архивы по истории штата для проекта. Эллиот пообещал проводить меня до дома, так что маме не нужно за мной заезжать.       Джошуа скупо кивнул. В его мире это звучало как правильная социальная инвестиция: дочь ищет знания и использует полезные связи. Никаких вопросов, никакого подозрения. Вежливость в этом доме была универсальной смазкой для любых механизмов.       Школьный день тянулся со скоростью тающего ледника. Математика, литература... Я мысленно закатывала глаза так часто, что странно, как они еще не заклинили в затылке. Наблюдать за тем, как учитель с восторгом первооткрывателя объясняет классу деление в столбик, было по-своему забавно — примерно так же, как смотреть на дрессированную белку, которая раз за разом пытается разгрызть один и тот же пластиковый орех. Весь этот великий педагогический процесс напоминал мне бег в колесе: много пафосного шума, пушистый хвост, но результат всегда один и тот же. Я вежливо кивала, имитируя интерес к приключениям лесных грызунов в детских книжках, и мысленно пересчитывала наличные в кармане. Когда прозвенел финальный звонок, я просто вылетела к воротам, на ходу застегивая воротник тренча. Ноябрьский ветер в Портленде был колючим, злым и чертовски приятным — по крайней мере, он не пытался научить меня читать по слогам.       Мой официальный «эскорт» уже подпирал дорожный знак у ворот Bridlemile Elementary. Эллиот, четырнадцатилетний подросток из параллельной средней школы, выглядел подчеркнуто нелепо в своей новенькой куртке Columbia — слишком чистой и слишком дорогой для этого серого дня. Он не был моим другом. Он был должником, чье спокойное существование в школе целиком зависело от моей способности подделывать его почерк. Для учителей и мамаш на минивэнах это был заботливый старший брат. Для самого Эллиота — унизительная отработка за заваленный в октябре зачет по истории.       — Эбби, шевелись, мы можем опоздать на пересадку! — он нервно притопнул ботинком, пытаясь изобразить авторитет перед стайкой пятиклассниц. — Я вообще не понимаю, зачем нам ехать в такую даль. У меня завтра зачет по алгебре, а я здесь торчу с тобой на этом холоде. Его попытки командовать выглядели так же жалко, как и его наброски к эссе по гражданскому праву.       — Пересадка никуда не денется, Эллиот. Расписание в этом городе — лишь набор добрых пожеланий от людей, которые до сих пор верят в Санту и честные выборы, — я даже не прибавила шагу, заставляя его подстраиваться под мой темп. — И если ты еще раз напомнишь мне про свою алгебру, я заставлю тебя решать её прямо в автобусе. Без калькулятора. Твоя задача на сегодня проста: быть высоким, молчать и расплачиваться моими деньгами.       Мы зашли в салон автобуса №54, и я сразу почувствовала этот запах — смесь мокрой шерсти, дешевого табака и коллективной безнадеги. Весь этот аналоговый заповедник 1988 года жил в ритме, который казался мне не просто медленным, а клинически мертвым. Наблюдать за тем, как пассажиры с заторможенным видом выуживают из бездонных карманов медяки, было сомнительным удовольствием. Водитель с видом библейского старца, который никуда не спешит (потому что вечность впереди), неторопливо отрывал бумажные полоски трансферов, словно выдавал талоны на бесплатный суп в разгар Великой депрессии. Никаких терминалов, никакого писка валидаторов — только бесконечное звяканье монет и шуршание газет, в которые люди зарывались, как в пыльные коконы. Весь этот мир держался на честном слове и расписании, напечатанном на туалетной бумаге.       Я точно знала адрес Music Millennium, хотя никогда там не была. Пока мои сверстники обменивались наклейками, я впитывала школьный шум и охотилась за артефактами. Я вычислила этот магазин через Желтые страницы, прикрываясь учебником по истории в школьной библиотеке, и теперь просто ехала забирать свою добычу. Я знала про Nirvana то, чего еще не знал ни один музыкальный критик в Орегоне: через пару лет этот грязный звук из Сиэтла сожрет все чарты. В ноябре восемьдесят восьмого их первый сингл был всего лишь куском черного пластика в дешевом конверте, тираж которого едва перевалил за тысячу копий. В мире без интернета знание будущего было моим самым легальным чит-кодом.       — Эбби, тут как-то слишком много странных людей, — он замялся, когда мы вывалились из автобуса на 10-й авеню, и Портленд хлестнул нас в лицо ледяной моросью. Эллиот тут же втянул голову в плечи, глядя на парня в косухе. — Давай поторапливаться, этот район — просто помойка. Зачем тебе этот подвал? Пластинки Мадонны продаются в любом «Уоллмарте» у дома...       — В торговых центрах продают фастфуд для ушей, Эллиот. А нам нужен оригинал, — я поправила воротник тренча. — И прекрати озираться, ты выглядишь как свидетель на месте преступления.       Неоновые вывески в восемьдесят восьмом выглядели жалко — тусклые, мигающие трубки, которые едва пробивали этот серый кисель. Эллиот тут же втянул голову в плечи, нервно озираясь, будто мы высадились в тылу врага. Мы нырнули в подвальную прохладу магазина. Здесь пахло старым винилом, пылью и чем-то, что в нашем районе назвали бы «дурным влиянием». Эллиот послушно зашел первым, работая моим «щитом», пока я скользила между стеллажами.       — Нам нужен новый альбом Metallica, — Эллиот озвучил мой заказ продавцу, стараясь придать голосу басовитости. — И... тот сингл группы из Сиэтла. Nirvana, кажется? «Love Buzz».       Продавец — парень с волосами цвета выцветшей соломы — лениво оторвался от пересчета кассет. Он окинул Эллиота коротким взглядом, в котором читалось «очередной маменькин сынок», и кивнул на полку с новинками.       — Metallica — двенадцать баксов, стандартный прайс. А вот этот черный конверт... — он постучал пальцем по Nirvana. — Это из первой тысячи. Пронумерованный экземпляр. Хозяин сказал не отдавать дешевле сорока долларов.              Эллиот поперхнулся воздухом. Сорок долларов за одну пластинку? В восемьдесят восьмом на эти деньги можно было заправить полный бак и водить девчонку в кино целый месяц. Он бросил на меня панический взгляд, ожидая, что я развернусь и уйду, но я лишь едва заметно закатила глаза, прикрываясь полой его куртки. Я незаметно вложила ему в ладонь три двадцатки. Со стороны казалось, что он просто нащупал деньги в собственном кармане. Эллиот сглотнул, выкладывая купюры на прилавок.              — Сдачи не надо, — выдавил он, следуя моей инструкции «выглядеть круто и не задавать вопросов». Мы забрали пакет, и я почувствовала холодок азарта. Это была не просто покупка — это была порция запрещёнки, выносимая прямо под носом у этого аналогового мира.       Когда мы вышли на улицу, Эллиот уставился на меня с ужасом.       — Сорок баксов, Эбби! За одну пластинку? Да мой старик за такие деньги заставит меня вызубрить всю Британнику! Это же просто кусок пластика, ты вообще понимаешь... Я мог бы купить на эти деньги новые кроссовки! Мы потратили уйму времени, я промок, я проголодался, а ты выкинула целое состояние на какой-то шум...       Я просто закатила глаза так глубоко, что на секунду увидела собственные мысли.       — Эллиот, притормози. Тебя нанимали в качестве мебели, а мебель обычно не рассуждает о ценообразовании. И если ты не заткнешься про кроссовки, я припишу в твоем эссе по литературе, что Гекльберри Финн был латентным коммунистом. Поверь, твоему отцу это понравится еще меньше. Просто неси пакет и не отсвечивай.       Эллиот мгновенно заткнулся. Мы прошли два квартала мимо витрин, которые для меня выглядели как склад антиквариата. Наконец, тяжелая дубовая дверь с надписью «Old Edition Books» скрипнула, впуская нас в прохладный полумрак. Букинистическая лавка встретила нас запахом старого клея, кожи и пыли. Пока Эллиот впадал в состояние кататонии у входа, я быстро нашла полку с Андерсеном. Мне нужно было подарочное издание с гравюрами — на этих страницах Снежная королева выглядела как ледяная бездна, безжалостная и монументальная. Я отсчитала еще шестьдесят пять долларов за этот «путеводитель по нашей реальности». Теперь подарок был полностью укомплектован.       — Теперь — в Центральную библиотеку, — скомандовала я, когда мы вышли из лавки. — Нам нужно алиби.       Мы зашли в величественное здание на 10-й авеню. Пока Эллиот обреченно подпирал стеллаж, я подошла к стойке регистрации и с самым серьезным видом взяла почитать «Историю лесного хозяйства Северо-Запада». Толстый, пыльный том со свежим штампом в формуляре. Теперь, если Джошуа решит проверить мой маршрут, у меня будет доказательство моей «добродетели».       — Всё, последний рывок. Нам нужно на Union Station, — я кивнула в сторону выхода. Дождь усилился, превращая улицы Даунтауна в полотно импрессиониста. Мы прошли несколько кварталов до вокзала, где под высокими сводами эхом отдавались гудки поездов. Здесь, среди спешащих людей и запаха мазута, мы были абсолютно невидимы. Я подвела Эллиота к автоматическим камерам хранения.       Я выбрала ячейку №42. — число, которое всегда казалось мне правильным ответом на всё. Сложила туда пакеты, захлопнула дверцу и повернула ключ. Резкий щелчок металла отозвался во мне приятным чувством завершенности. Я оплатила аренду на три месяца вперед — страховка на случай, если Кай не сможет забрать подарки сразу.       — Ты оставляешь это здесь? — Эллиот нервно оглянулся на патрульного. — Это же Union Station, тут ошивается всякий сброд! А если кто-то вскроет ячейку ломом? Эбби, это безумие, мы потратили столько денег, чтобы просто запереть их в железной коробке на вокзале? Могла бы просто спрятать у меня в гараже...       Я просто закатила глаза (снова), глядя на то, как он трясется над синим металлическим шкафчиком.              — В моем доме у стен есть уши, Эллиот. А в твоем гараже — твои слишком длинные и подозрительно активные руки. Поверь, я не хочу, чтобы мои вещи покрылись слоем того, чем ты обычно там занимаешься в одиночестве. Здесь — просто вокзал, мимо которого проходят тысячи людей. Никто не ищет контрабанду в камере хранения, если за неё уплачено на три месяца вперед. А теперь захлопни рот и вытри пот со лба. Мы здесь якобы ждем бабушку из Огайо, а не планируем диверсию.       Я спрятала ключ в потайной кармашек своего портфеля, прямо под подкладку. Он будет лежать там, грея мне пальцы, до самой середины декабря. Только тогда, за пару дней до каникул, я отправлю его в обычном конверте на адрес West Sylvan Middle School. Письмо на имя Кая, пришедшее в школу, — это единственный способ обойти цензуру Джошуа, не испортив сюрприз.       — В понедельник принесешь мне черновик своего эссе, — я посмотрела на Эллиота так, что он невольно втянул голову в плечи. — И забудь всё, что видел сегодня. Если я услышу хоть слово от твоего отца о «странных покупках», твой зачет по истории превратится в тыкву прямо на столе учителя.       Мы сели в обратный автобус. Я прижимала к груди скучный том «Истории лесного хозяйства», который служил моим официальным алиби, и смотрела на вечерние огни Портленда. Моя коллекция смыслов была надежно заперта в синей стальной ячейке, пахнущей мазутом и свободой. План «Рождество» перешел в фазу ожидания.