Пока звезды не погаснут

            Конец ноября в Портленде превращал город в холодный монохром. Декабрь наступал на пятки, пробуя воздух на вкус первыми заморозками, но в особняке Паркеров это означало лишь смену сезонных регламентов. Утро началось по графику: тяжелый звон напольных часов в холле, запах полироли и свежесваренного кофе. Дом функционировал как безупречно отлаженный механизм.       Я заняла свое место за кухонным островом, пока Джошуа методично сканировал биржевые сводки в газете. Тишина была рабочей, стерильной, прерываемой лишь мерным звоном столового серебра.       — Эбигейл, ты сегодня молчалива, — Джошуа не поднял головы, но я чувствовала его привычное, инспектирующее внимание. — Надеюсь, ты готова к финальному тесту по продвинутой математике? Куратор из университета будет лично проверять работы. Я жду от тебя не просто сто процентов, а безупречности. Ты должна подтвердить, что перепрыгнула через две параллели не зря.       Я подняла на него взгляд и ответила почти на автомате — в этом доме правильные формулировки всегда находились быстрее, чем личные мысли.       — Да, отец. Всё должно быть идеально. Я проработала все дополнительные темы и подготовила алгоритмы для сложных задач.       Он едва заметно кивнул — транзакция завершена. В кухню зашел Кай. Он выглядел измятым, под глазами залегли тени, а от волос отчетливо тянуло табаком. Мы не обменялись ни словом. В присутствии Джошуа любая попытка заговорить о чем-то, кроме достижений, была нецелевой тратой времени. Мы давно освоили эту тактику: не давать отцу зацепок, не выдавать лишних данных, просто сосуществовать в одном пространстве до выхода из дома.       Я проскользнула мимо брата, на ходу застегивая рюкзак. Под стальным взглядом отца, который продолжал сканировать нас поверх газетного листа, любая близость была бы системной ошибкой. Мы разошлись как два сотрудника в офисе, чьи смены случайно пересеклись у кулера.       Гул школьного автобуса на въезде в Вест-Хиллз был единственным живым звуком в этом районе. Мы сели рядом — привычное, молчаливое построение. Дорога шла по знакомому маршруту, а за окном мелькали темные лапы сосен — единственное в этом мире, что не подчинялось графику Джошуа. В салоне было прохладно, пахло мокрой тканью и школьной пылью. Пока автобус тяжело переваливался на поворотах, я на мгновение облокотилась на плечо Кая, чувствуя под щекой жесткую ткань его куртки. Он не пошевелился и не открыл глаз, но я почувствовала, как его плечо едва заметно расслабилось. Через пять минут он вышел у своей школы, даже не обернувшись.       В школе всё шло по накатанной. Пока одноклассники мучительно пытались осознать принципы деления дробей, я методично заполняла тренировочные бланки, сосредоточившись на поиске изящных решений. Воздух в классе пах мелом и пылью, а задачи, которые мой мозг щелкал в фоновом режиме, были единственным, что удерживало меня от окончательной скуки.       К часу дня духота в коридорах стала заметной. После трех уроков математики подряд в горле начало першить — сказывался пропущенный завтрак и сухой жар от школьных радиаторов. Мне просто нужно было что-нибудь холодное, чтобы смыть этот привкус пыли. Я ехала в сторону столовой на своих квадах, привычно держа спину прямой и сохраняя образ «золотой девочки», у которой каждый шаг под контролем.       В столовой было шумно и душно — тяжелый запах дешевой пиццы, фритюрного жира и подгоревшего сыра. Мои колеса почти бесшумно скользили по идеально гладкому полу, который блестел под рядами ламп. Я привычно лавировала между столами, направляясь к линии раздачи. Возле стоек я притормозила и взяла пластиковый поднос — выверенное движение, не оставившее ни единого лишнего звука.       Я налила себе стакан холодного чая и села прямо напротив мисс Симмонс. Она оторвалась от ведомостей и тепло улыбнулась. — Эбигейл, дорогая. Как настрой перед финальным тестом? Уверена, ты снова всех поразишь.       Я ответила ей легкой, отрепетированной улыбкой.       — Всё под контролем, мэм. Я вчера закончила последний блок задач. Думаю, никаких сюрпризов быть не должно.       Сделав первый глоток, я замерла. Вкус был странным — резким, металлическим и неуловимо знакомым.       — Мисс Симмонс? — я позвала её негромко, чувствуя, как голос внезапно осип. — Кажется, с чаем что-то не так. У него очень странный, горький привкус.       Учительница отложила ручку и внимательно заглянула в мой стакан с мягким снисхождением.       — Ой, Эбигейл, не переживай так. Наверное, просто новая партия заварки. Ничего страшного не случится, дорогая. Допивай, если хочешь, или просто возьми яблочный сок. Тебе нужно набраться сил перед экзаменом.       Я посмотрела на неё — серьезно и внимательно. В её глазах была только вера в мою непогрешимость.       — Наверное, вы правы, мэм. Ничего страшного, я всё равно почти допила.       Я сделала последний глоток, осушив стакан до дна. Горечь скользнула в горло тяжелым комком, и я внезапно почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. Я попыталась встать, привычно потянувшись за подносом, но квады внезапно стали неуправляемыми. Колеса разъехались на натертом воском покрытии, ориентация в пространстве мгновенно исчезла. Картинка перед глазами стремительно сузилась, теряя четкость и детали.       — Эбигейл? Эбигейл, дорогая, что с тобой? — голос мисс Симмонс надтреснуто взлетел вверх. Она вскочила, опрокинув стул, и этот резкий грохот металла о пол стал сигналом для всех остальных. Гул столовой мгновенно смолк, сменившись нарастающим, хаотичным шепотом. Я хотела ответить, но вместо этого из груди вырвался только сухой, царапающий хрип. Мир вокруг качнулся и окончательно оборвался.       Он вернулся рывками — через резкие, рваные звуки. Визг тормозов, отрывистые, лающие команды, которые перекрывали панику в школьном коридоре. Меня несли куда-то, и я видела только потолок с его бесконечными рядами ламп. Вспышка — темнота — вспышка. А потом — тяжелый, лязгающий звук складывающихся ножек каталки, и двери захлопнулись, отрезая всё остальное.       — Девочка, девять лет, анафилаксия! Горло закрывается, давление по нулям! — голос парамедика срывался на крик, пробиваясь сквозь вату в моих ушах.       В тесном салоне машины пахло спиртом. Вспышка света и резкая боль в бедре — адреналин. Но облегчения не было. В легкие словно насыпали раскаленного песка. Я хотела сказать, что мне мешают эти чертовы квады, что они слишком тяжелые и тянут ноги вниз... но вместо слов из горла вылетал только кровавый пузырь.       — Черт, не заводится! Горло полностью сжато, давай интубацию! Прямо здесь, быстро! — старший парамедик сорвался на визг. — Срочно, она синеет! Я не могу войти!       Горло превратилось в узкую, непроницаемую щель. Врач в панике давил ларингоскопом, пытаясь нащупать проход, когда моё тело конвульсивно выгнулось в попытке поймать хоть каплю воздуха. Челюсть резко дернулась, зубы с сухим хрустом сомкнулись на стальном клинке, и я почувствовала, как край переднего резца скололся о металл.       — Твою мать! — выдохнул он, чувствуя, как инструмент уходит в сторону. — У неё челюсть свело, я сколол ей зуб! Черт, я не вижу связок, всё сжато! Поднимай её выше! Мы её теряем!       Он действовал вслепую, в панике проталкивая трубку через сопротивляющиеся мышцы, оставляя на слизистой гематомы. Парамедик тяжело дышал мне в лицо, его глаза за стеклами очков были огромными от ужаса. Он понимал, чья это дочь. Он понимал, что этот скол зуба — его приговор.       — Пульс нитевидный! Она уходит, Билл, делай же что-нибудь!       Я видела краем глаза портативный монитор — яркое пятно где-то в стороне, где рваная зеленая линия стремительно выпрямлялась. Перед глазами поплыли черные пятна. Всё это казалось таким далеким и бессмысленным сейчас, когда в груди разрасталась холодная, тяжелая пустота.       Машина скорой резко затормозила у входа в приемный покой. Задние двери распахнулись, впуская внутрь колючий воздух предзимья.       — Принимайте! Девять лет, остановка, критическая гипоксия! — орал парамедик, выдергивая каталку из машины. Механизм сработал с резким, сухим ударом, ножки выстрелили вниз и зафиксировались, и нас с грохотом погнали в проем дверей.       Его встретил дежурный врач и пара медсестер. Каталку тряхнуло на пороге, и в этот момент издевательски ровный писк заполнил всё пространство коридора.       — Сюда, в реанимационный бокс! — скомандовал дежурный, перехватывая каталку. Он на ходу прижал пальцы к моей шее, его лицо мгновенно стало каменным. — Стой. Она пустая. Пульса нет. Давно она такая?       — Только что... в машине... за минуту до подъезда! — задыхаясь, выплюнул парамедик. Его трясло, он смотрел на кровь, стекающую из моего рта по пластиковой трубке.       Дежурный врач мельком глянул на сколотый зуб и гематому на моей шее. Он на секунду замер, осознавая масштаб проблемы, которая только что пересекла порог его отделения.       — За минуту? Кого ты обманываешь, Билл? У неё зрачки уже в горизонте. Она умерла у тебя в машине, еще на подъезде к Бернсайд-бридж. На кой черт ты вкатил её ко мне? Теперь это моя статистика.       — Она дышала, когда мы сворачивали на Шестую! — парамедик шагнул к нему, его голос сорвался на хрип. — Принимай чертову карту, она умерла в приемном покое!       Я лежала между ними — точка в споре двух мужчин, которые делили минуты моей смерти, как делят лишнюю смену. Холодный сквозняк из открытых дверей трепал мои волосы, а ледяной ветер со свистом врывался в коридор, смешивая запах дезинфекции с предчувствием первого снега. Хаос приемного покоя продолжался, а здесь, у входа, время окончательно остановилось.       — Время смерти — четырнадцать сорок восемь, — дежурный врач всё же достал ручку, вписывая данные в бланк приема. — Констатирую смерть в отделении. Накрывай.       Темнота окончательно сомкнулась, сожрав последнюю мерцающую точку сознания. Гул спора затих, превратившись в ровный шум ветра.       — Накрывай, я сказал, — повторил врач, отворачиваясь. — И вытри ей лицо. Джошуа Паркер снимет с вас шкуру, когда увидит этот зуб. Отвезите её вниз, пока за ней не приехал коронер.       Медсестра с покрасневшими глазами медленно потянула за край простыни. Холодная белая ткань коснулась моего лица, закрывая обзор на грязный потолок и равнодушных людей.