Пока звезды не погаснут

      Я сползала с каталки на ледяной кафель. Ноги дрожали, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но я уже знала: возврата нет. Я сорвала с запястья и лодыжки оставшиеся идентификаторы. Весь мой статус, имя и ценность — всё это теперь должно было исчезнуть.       Я буквально сдирала с себя эту чертову форму, путаясь в рукавах и из горла вырывался сухой, царапающий хрип, похожий на всхлип. Боже, как же это меня бесило. Я ненавидела этот звук почти так же сильно, как тяжесть проклятых коньков на своих ногах. Это не было драмой или красивым надломом из кино. Это была чистая, концентрированная злость на собственное тело, которое внезапно решило стать ватным именно в тот момент, когда секунды стоили мне жизни.       Пальцы дрожали, абсолютно не справляясь с узлами, кости ныли от подвального холода, и эта внезапная немощь вызывала только тупое, изматывающее раздражение. Я чувствовала себя так, словно меня заживо зашили в тесную, вонючую шкуру, и теперь я, задыхаясь от досады на свою медлительность, пыталась вырваться из неё, пока не пришли те, кто считает меня своей собственностью. Школьный пиджак, плиссированная юбка и те самые банты, которые я сорвала с волос вместе с клочками кожи, полетели в мешок Biohazard. Под формой остался мой «ноябрьский слой» — плотные трико и водолазка. Без юбки они выглядели как обычное нижнее белье, превращая меня в нелепую, жалкую фигуру, сбежавшую из-под капельницы.       Самым тяжелым испытанием оказались квады. Первым делом я содрала ту самую желтую картонку, которую санитары притянули бечевкой прямо к шнуркам моих роликов. Это было моё личное свидетельство о смерти, которое я, не глядя, зажала в кулаке. Следом из складок шерстяной гетры, нависавшей над щиколоткой, я выудила крошечный стеклянный флакон из-под вербены — пустую баночку, последнюю и самую опасную улику моего «самоубийства». Только после этого я вцепилась в шнурки.       Они превратились в ледяные, промасленные канаты, которые никак не поддавались онемевшим пальцам. Каждое движение причиняло почти физическую боль, смешанную с диким желанием просто закричать от этой беспомощности. Когда я наконец стянула ролики, я выудила из-под стельки правого ботинка плоский металлический ключ от ячейки №101. Я сжала все три предмета — мой ключ, моё орудие убийства и мою бирку. Это был мой единственный багаж в новую реальность.       Я запихнула квады на самое дно мусорного мешка, чувствуя, как с их тяжестью уходит и всё моё прошлое. Две дублирующие бирки я закрепила на завязках мешка. Совсем скоро санитар заберет этот мусор в печь, и Эбигейл Паркер окончательно превратится в пепел, не оставив после себя даже записи в журнале.       Я втиснула ноги в кеды на липучках из рюкзака и оставила его открытым на кушетке. В 15:22 я выскользнула из накопителя в пустой технический коридор. По пути к дебаркадеру, в темной каптерке техперсонала, я стянула с вешалки старую рабочую штормовку — огромную, засаленную, пахнущую дизелем. Я утонула в ней, закатав рукава и натянув воротник до самого носа. В сумерках элитного района сутулая фигура в безразмерной куртке превращалась в часть промышленного пейзажа. Теперь я была готова.       В 15:23 я вывалилась из дверей дебаркадера в сырые сумерки Портленда. Воздух обжег легкие, но адреналин еще гнал кровь, заставляя мышцы работать вопреки свинцовой тяжести. Я не бежала — я заставила себя почти лететь через густую лесистую полосу, отделяющую Сент-Винсент от транспортного узла. Огромная штормовка мешала, путалась в ногах, но она же скрывала мой детский силуэт от водителей на шоссе.       На полпути к станции, там, где бетон эстакады уходил в глубокую ливневую канаву, заваленную прелой листвой, я на секунду замерла. Мои пальцы, почти немые от холода, выудили из кулака крошечный стеклянный флакон. Я разжала пальцы, и стекло бесшумно исчезло в черной жиже под слоем гнилых веток. Через пару дней дожди Портленда затянут это место илом, окончательно похоронив мой главный секрет. Теперь у системы не осталось ни одной зацепки.       В 15:30 я влетела в зал ожидания Sunset Transit Center. Тремор в руках стал невыносимым, но я вцепилась в ключ и с третьей попытки вставила его в замок ячейки №101. Лязг металла — и вот она, моя свобода. В мире Оруэлла за этой дверью скрывалось то, что хуже всего на свете. В моем мире там лежало то, что было мне дороже всего: шанс перестать быть Паркер. Сбросив грязную штормовку, я выхватила из ячейки свою сумку с заранее приготовленной одеждой.       В 15:34 я проскользнула в двери автобуса Greyhound, идущего на Лос-Анджелес, сунула водителю билет и прошла в самый конец салона.       В 15:35 двери закрылись. Шипение пневматики прозвучало как выстрел милосердия. Всё. С этого момента я официально стала статистической погрешностью, призраком в системе междугородних перевозок.       Автобус тяжело качнулся, и в ту же секунду действие адреналина закончилось. Моя внутренняя плотина рухнула, оставляя меня один на один с ледяной пустотой побега.       Это было похоже на то, как если бы из меня мгновенно выдернули стальной стержень. Мышцы превратились в вату, а по телу ударила такая волна холода, что зубы начали выбивать дробь. Чтобы удержать сознание, я выудила из сумки заранее приготовленный «аварийный паек» — несколько кубиков концентрированного сахара. Глюкоза начала медленно всасываться, давая мне те жалкие проценты энергии, необходимые, чтобы просто продолжать дышать.       Я упала в кресло, вжимаясь лбом в холодное стекло. Отражение в темном окне автобуса было едва уловимым, но я жадно вглядывалась в него. Бледная кожа, растрепанные волосы и та самая щербинка на переднем резце. Я осторожно коснулась её кончиком языка — крошечный, острый край, оставленный паникой парамедика. Это не уродовало меня. Напротив, эта маленькая небрежность во рту разбивала ту невыносимую, вылизанную безупречность „золотой девочки“, которую так холил Джошуа. Теперь мое лицо обрело характер. Это была изюминка, которую не купишь за деньги Паркеров — печать настоящего выживания.       Мои руки ходили ходуном, но я медленно разжала левый кулак. На ладони лежала желтая картонка из морга — намокшая, измятая, но уцелевшая. Мой личный трофей. Единственное доказательство того, что я наебала эту систему. Я сунула этот кусок картона в карман своей новой куртки. Он останется со мной.       Эбигейл Паркер официально перестала существовать. Под монотонный гул шин, несущих меня на юг, я провалилась в тяжелый, черный сон.