Пока звезды не погаснут

      Я проснулась не от звука, а от того, что реальность с размаху ударила меня под дых. Наш «Greyhound» — этот неповоротливый жестяной гроб на колесах, в котором из комфорта были только сомнительные пятна на обивке и стойкое ощущение собственной никчемности, — заложил такой крутой вираж, что моя голова с сухим стуком впечаталась в промозглое вибрирующее стекло. Звук был таким отчетливым, словно треснула не рама окна, а мой собственный череп.       На мгновение зрение подвело: мир расслоился на тысячи грязных пятен. Мне показалось, что я всё еще лежу на той проклятой металлической каталке, которую санитары с грохотом вкатывают в приемный покой Сент-Винсента. В ушах до сих пор стоял лязг инструментов и панический хрип парамедика Билла — человека, чей интеллект явно уступал его садистскому желанию засунуть мне в глотку стальную лопатку ларингоскопа. Сердце, подстегнутое остатками вколотого адреналина, сделало судорожный кувырок, ударилось о ребра и застряло где-то в гортани, прямо рядом с острым, зазубренным краем сколотого резца.       Серое марево Портленда осталось позади. Мы проезжали через какую-то лесистую дыру на границе Орегона и Калифорнии, где вековые сосны казались черными костлявыми пальцами, пытающимися разодрать чернильное небо. Салон пропитался густым, почти осязаемый запах: смесь несвежих сэндвичей с тунцом, хлорки из вонючего туалета в хвосте и застарелого табачного перегара, который въелся в сизую обивку кресел еще в десятилетие хиппи. Мерный, утробный гул дизельного мотора отдавался в моих висках монотонным свинцовым молотом.       И тут меня накрыло. По-настоящему.       Меня затрясло. Сначала это была легкая дрожь в пальцах, но через минуту мои зубы начали выбивать дробную чечетку о щербинку на резце. Холодный пот, липкий и едкий, выступил на лбу, стекая за шиворот моей новой джинсовки. Вместе с адреналином, который постепенно выветривался из моей крови, уходила и моя броня — та самая, которую я вчера так расчетливо нацепила перед зеркалом в ванной. Оказалось, что без этой химической подпитки моё самообладание стоит не больше, чем пустая гильза. Каждое воспоминание о том, как Билл в панике давил мне на челюсть ларингоскопом, теперь отзывалось острой, электрической болью во всем теле. Я чувствовала каждую гематому на слизистой горла, каждый миллиметр содранной кожи на запястьях, где браслет «MedicAlert» впивался в плоть до самой кости.       В голове, точно заезженная пластинка, крутился приторно-добрый голос мисс Симмонс: «Допивай, дорогая, допивай...». Я ведь действительно едва не сдохла. Грань между гениальным побегом и сырой землей на кладбище Ривер-Вью оказалась тоньше, чем лезвие бритвы, которой Джошуа каждое утро правит свою идеальную щетину.       Это не было осознанием собственной подлости или страхом перед будущим. Это была физическая расплата за вчерашнее ледяное спокойствие. Эмоции, которые я так профессионально отодвинула на задний план, чтобы не мешали резать реальность по живому, вернулись в двукратном объеме, мстя за игнорирование. Вся та паника, которую я задушила в себе в школьном туалете и в морге, теперь вырвалась наружу, превращая мою хваленую выдержку в труху. Вся та «взрослая» уверенность рассыпалась в прах под весом изможденного восьмилетнего тела, которое просто больше не могло держать оборону.       Автобус натужно заскрипел тормозами, выпуская облако вонючего пара, и остановился у придорожной заправки «Texaco». Над ржавым козырьком мигала тусклая неоновая вывеска, окрашивая лужи разлитого топлива на асфальте в ядовито-розовый цвет.       — Чилокуин! Пятнадцать минут на перекур и туалет! Кому нужно — шевелитесь! — рявкнул водитель.       Я заставила себя встать, игнорируя ватную слабость в коленях. Розовая бумажка на моей груди казалась раскаленным клеймом. Я скользнула взглядом по строчке «Name»: Abigail Ainsworth.       Менять имя — затея для дешевых шпионских романов. В реальном мире, если в гулкой пустоте терминала меня окликнут чужим именем, я просто не обернусь. Выдумывать себе новую фамилию? Пфф. И что бы я выбрала? Симмонс — в честь той идиотки, которая едва не отправила меня в ад? Или, может, Сальваторе?       На мгновение я представила лицо Джошуа, если бы он увидел это имя в ведомости «Greyhound». Сальваторе. О которых в мире магии шептались с опаской, словно дурная кровь могла передаваться через упоминание вслух. Я-то знала канон. Я знала про Деймона Сальваторе — мужчину, который сожрал бы весь наш Ковен Близнецов на завтрак и даже не попросил бы добавки. Идеальное воплощение бесконтрольной ярости, от которой у отца задергался бы глаз.       Но вписать его фамилию в розовый бланк сейчас? Это всё равно что выйти на площадь с плакатом «Я ЗНАЮ ВАШЕ БУДУЩЕЕ, УБЕЙТЕ МЕНЯ». Слишком жирно. Слишком вызывающе. Нет, спасибо. Оставим Деймона для моих эротических личных фантазий о том, как должен выглядеть настоящий конец света. В 1988 году я не могла позволить себе даже мысленно отвлекаться на чей-то порочный прищур и идеальный пресс. Эйнсворт — девичья фамилия матери — была самым безопасным вариантом. Скучно, безлико, но зато надежно.       Я вышла на асфальт, и ледяной воздух высокогорья ударил в лицо, заставляя легкие болезненно расшириться. Я не пошла к свету. Я забилась в щель между кирпичной стеной и мусорными баками, опустилась на корточки и прижалась лбом к шершавому промерзшему камню.       Меня вырвало. Желчью, остатками глюкозы и диким ужасом, который я паковала в себе весь этот бесконечный вторник. Я плакала без звука, содрогаясь всем телом. В этой высокогорной дыре, в два часа ночи, мне впервые по-настоящему исполнилось восемь лет. И это было самое унизительное чувство во всей вселенной.       — Эй, крошка? Ты чего тут одна в темноте?       Я вскинула голову, инстинктивно вытирая лицо. Передо мной стояла та самая женщина из автобуса в безразмерном свитере. Её взгляд тут же впился в мой розовый листок.       — Я... я просто простудилась, мэм, — прохрипела я, выдавливая из сорванного горла звук, похожий на скрежет пилы. — У меня жар. Пожалуйста, не подходите близко, это может быть заразно.       Страх перед инфекцией сработал мгновенно — женщина отшатнулась. Я побрела обратно в вонючее чрево «Greyhound», чувствуя, как розовая бумажка хлопает по джинсовке. Свобода оказалась горькой и металлической на вкус.       Я забилась в свое кресло в самом хвосте и вцепилась в рюкзак — обычный, темно-синий, из тех, что сотнями мелькают в школьных коридорах. В тусклом свете дежурных ламп над проходом он казался единственным островком реальности в этом сюрреалистичном кошмаре.       Мои пальцы, всё еще мелко дрожащие от озноба и страха, нащупали собачку молнии. В мертвой тишине салона, прерываемой лишь свистящим дыханием дальнобойщика через два ряда от меня, звук расходящихся металлических зубцов показался мне грохотом лавины.       Я не дернулась. В ночном автобусе «Greyhound» избыточное внимание — это пуля в затылок любого плана. Если возиться с молнией собственной сумки так, словно там лежит голова врага, кто-нибудь обязательно решит, что тебя стоит ограбить. Движения должны быть ленивыми, скучающими. К тому же, я просто ищу леденец от кашля.       Молния замка податливо разошлась под пальцами. В тусклом свете дежурных ламп салон казался вымершим, но подлый голосок паранойи нашептывал, что за каждым приоткрытым глазом может скрываться угроза. Автобус тяжело тронулся с места, выплевывая в ночь облако черного дыма, и я наконец-то залезла внутрь своего «арсенала».       Рука наткнулась на твердый переплет учебника по математике за четвертый класс. Мой щит и моё главное прикрытие. В 1988-м лучшим способом стать невидимой в автобусе было уткнуться в решение уравнений — взрослые моментально теряли к тебе интерес. Я осторожно проверила страницы. Пять гибких пятидюймовых дискет в бумажных конвертах были надежно зажаты между главами о десятичных дробях. Бинарный код всей библиотеки Паркеров, спрессованный в несколько листов магнитного пластика. В 1988 году информация стоила дороже золота, особенно если это были секреты Джошуа. Я убедилась, что они не погнулись, и скользнула рукой глубже.       Пачки купюр тоже были на месте — внушительный, плотный пресс из десяток и двадцаток, от которого рюкзак ощутимо прибавил в весе. Две тысячи шестьсот долларов; достаточно мелкого нала, чтобы не изображать из себя племянницу Рокфеллера в придорожных забегаловках. С таким бонусом перспектива выживания выглядела куда приятнее, чем просто вера в удачу. Я не стала шуршать ими лишний раз, чтобы не провоцировать местную фауну на лишнее любопытство.       Пальцы слепо шарили по дну в поисках пачки «Halls». Рука скользнула в сторону, задев потайной кармашек.       Там, завернутый в старую футболку для кудрей, лежал сапфировый амулет — копия артефакта Валери Тулл. Оставлять его Джошуа было бы идиотизмом. Стоило коже коснуться контура камня через хлопок, как по руке прошла колючая волна. Тонкий, ультразвуковой зуд прошил предплечье и отозвался пульсацией в затылке. Раньше он всегда был мертвым булыжником, а сейчас — едва заметно вибрировал под моими пальцами.       В памяти противной вспышкой всплыл рассказ Кая о его «первом разе». О том, как магия вошла в него, словно тысячи ледяных муравьев, марширующих по венам. Я тогда лишь скептически выгнула бровь, решив, что у брата просто проблемы с сосудами или лишняя порция воображения. Но сейчас эти самые «муравьи» строили свои порядки в моей собственной ладони, пробиваясь сквозь кожу покалывающими иглами.       «Да ну, бред», — оборвала я саму себя, даже не давая мысли оформиться до конца. Нервные окончания просто коротило от стресса, а мой мозг, наслушавшись семейных сказок, услужливо подсовывал знакомые образы.       «Галлюцинации от недосыпа», — отрезала я, наконец нащупав леденцы. Выудив один, я с трудом содрала вощеную бумажку и сунула ядовито-ментоловый «Halls» в рот. Ледяная волна эвкалипта ударила в нос, заставляя глаза слезиться, и на мгновение буквально «выключила» горящую слизистую горла. Холод притупил боль, но так и не смог заглушить этот навязчивый, чужеродный резонанс в ладони. Я проверила на ощупь пачку пустых бланков сопровождения — мои запасные выходы.       Я затянула молнию, чувствуя, как онемевшие пальцы наконец начинают согреваться под джинсовкой. Прижала рюкзак к груди, обхватив его обеими руками, словно это был единственный осязаемый предмет во всей этой ледяной темноте. Наш жестяной гроб снова набрал скорость, мерно покачиваясь на неровностях хайвея. Вибрация в ладони, еще мгновение назад казавшаяся невыносимой, вдруг оборвалась, оставив после себя лишь фантомное покалывание, которое быстро растворилось в монотонном гуле дизеля. Камень снова стал просто камнем — холодным, тяжелым и немым.       Сон навалился внезапно — вязкий, серый и душный, как пыльное одеяло, которое набросили мне на голову. В этом ватном небытии не было ни образов, ни голосов, ни зуда под кожей. Я была слишком истощена, чтобы продолжать спор с реальностью или искать логику в капризах артефакта. Единственное, что имело значение — проснуться уже под солнцем Калифорнии, где розовая бумажка на моей груди наконец-то перестанет быть моим единственным пропуском в жизнь.