Пока звезды не погаснут

Я проснулась от того, что солнце через заляпанное стекло начало печь лицо. Орегонская джинсовка, в которую я куталась всю ночь, превратилась в липкую ловушку — футболка прилипла к лопаткам, а во рту пересохло от дорожной пыли. Я резко выпрямилась в кресле. В первую секунду, пока мозг еще не сообразил, где я, меня накрыло паникой. Гул двигателя на мгновение показался шумом вентиляции в особняке, и я почти почувствовала стерильный холод Вест-Хиллз, который остался за тысячу миль отсюда. Я опустила взгляд на свои руки, потом на пыльные кеды и заляпанные коленки. Пока я была «золотым стандартом» Джошуа, на мне всегда была накрахмаленная рубашка и безупречно затянутые банты — мой вечный камуфляж «хорошей девочки». Теперь я выглядела как ходячая ориентировка для любого патрульного. Мой внешний вид буквально умолял меня остановить. В большом городе одинокий ребенок — это либо жертва, либо беглец. Оба варианта вели прямиком в полицию, а оттуда — обратно к отцу. На груди, приколотый к джинсовке, вызывающе розовел бланк «Unaccompanied Minor» — мой официальный пропуск в этот автобус. Я отстегнула булавку, сложила плотную бумагу в несколько раз и сунула в карман. Моя последняя ниточка, связывающая меня с Портлендом. Билет, который я официально использовала до последней мили. Я подтянула к себе рюкзак. После суток в дороге он ощущался непривычно увесистым, и эта тяжесть была единственным, что сейчас связывало меня с реальностью. — Лос-Анджелес! Конечная! — прохрипел водитель в динамик. Этот звук был похож на выстрел стартового пистолета. Я поднялась, вскидывая рюкзак на плечо, и нейлоновая лямка сразу резанула ключицу. Двери с шипением распахнулись, впуская внутрь гул вокзала. Пассажиры повалили на выход, толкаясь локтями, а я нарочито медленно тянула время в проходе, пропуская вперед шумную компанию подростков. Водитель встал на нижней ступеньке, преграждая путь. Он держал в руках планшет со списком пассажиров, переводя взгляд с бумаг на каждого выходящего. — Так, — пробасил он, когда очередь дошла до меня. — Эбигейл Эйнсворт? С места двенадцать? Я кивнула, стараясь придать лицу выражение сонной покорности. — Где твоя бабушка, милая? — он высунулся из автобуса, сканируя толпу. — Пока я её не увижу, ты с подножки не сойдешь. У меня на тебя розовый бланк. — Протокол Greyhound требовал передачи «из рук в руки», и этот старый служака явно не собирался его нарушать. Я быстро окинула взглядом перрон. В десяти метрах, у стоянки такси, какая-то женщина в ярком платке и широких очках яростно махала руками, пытаясь привлечь внимание водителя лимузина. Идеально. — Вон там! — я уверенно ткнула пальцем в её сторону. — Она машет мне, видите? Она просто не смогла припарковаться ближе, там копы всех гоняют. Водитель прищурился, пытаясь разобрать детали в мареве утреннего солнца. В этот момент снизу раздался грохот — какой-то чемодан вывалился из отсека прямо на ногу пассажиру, и перрон взорвался отборной бранью. — Эй, полегче там! — рявкнул водитель, отвлекаясь на шум. Пользуясь заминкой, я просочилась мимо его массивного бедра и спрыгнула на асфальт. Главное — не бежать. Я просто пошла в сторону той женщины, имитируя встречу, пока не скрылась за спинами людей. — Эй, Эйнсворт! — донеслось мне в спину, но я не обернулась. Водитель не бросил бы автобус ради ребенка, который уже «нашел» родственников. Для его отчета контакт был установлен. Голос водителя постепенно тонул в гуле толпы и криках грузчиков, а я быстро шагала к автоматическим дверям терминала. Внутри вокзал встретил гулом сотен голосов и тяжелым, застоявшимся воздухом. Старые кондиционеры под высоким потолком натужно гудели, едва справляясь с калифорнийским утром, но здесь хотя бы не пекло солнце. Огромный круглый циферблат над кассами бесстрастно зафиксировал время: одиннадцать тридцать две. Самый разгар дня. Я встала на эскалатор, ведущий вниз, в главный зал ожидания. Ступеньки мерно лязгали, унося меня вглубь этого бетонного лабиринта. Сверху толпа казалась пестрым, копошащимся ковром: моряки в увольнительной, измотанные мамаши с узлами и подозрительные личности в линялых куртках, подпирающие колонны. Оказавшись внизу, я прибавила шагу, лавируя между рядами пластиковых кресел. В каждое из них был встроен крошечный платный телевизор — за четверть доллара они транслировали утренние новости, наполняя лобби специфическим электронным треском. Десятки экранов мерцали в полумраке, но в этом хаосе я была невидимкой. Никто не искал беглеца в ребенке, который уверенно идет к указателю с силуэтом женской фигуры. Прилипшая к лопаткам футболка неприятно холодила спину под лямками рюкзака. Я прижимала рюкзак к спине обеими лямками — интуиция подсказывала, что в этом месте расслабляться не стоит. Грязный линолеум под ногами был усеян окурками и обрывками газет, а запах дешевого кофе мешался с вонью застарелого дыма и пота. Железная дверь со значком «Restroom» была именно там, где обещал указатель. Я толкнула её, чувствуя ладонью холод облупившегося металла, и нырнула внутрь. В нос ударило влажное тепло неисправных стоков и дешевого мыла. Здесь было почти так же шумно, как в зале: хлопали двери кабинок, шипела вода в кранах, слышались обрывки чужих разговоров. В этой сутолоке на меня никто не обратил внимания. Я забилась в самую дальнюю кабинку и с грохотом задвинула ржавую щеколду. Здесь, в этом вонючем бетонном кубе, я наконец-то осталась одна. Рюкзак соскользнул с плеч на липкий кафель — в Даунтауне это было меньшим из зол. Рука нырнула в карман джинсовки. Измятый розовый бланк, пропитавшийся потом, теперь выглядел как жалкий клочок макулатуры. Я смотрела на него пару секунд, прежде чем решительно порвать на мелкие клочки. Гул слива прозвучал как прощальный салют. Всё. Я расстегнула молнию. Рюкзак был набит до отказа: пачки денег и тяжелый учебник с дискетами были зажаты между слоями одежды и запасного белья. Я запустила руку внутрь, нащупывая нужный сверток. Я вытянула хлопковую футболку, в которую был завернут амулет. Развернула ткань; камень оставался холодным и тихим. Засунула его под обрез учебника — разберусь с ним позже. Пальцы нырнули глубже, задев пачку спиртовых салфеток и сменную обувь, пока не нашли уходовый флакон. Я выудила его, чувствуя, как плотно пригнаны друг к другу вещи в сумке. Закинув рюкзак на одно плечо, я прихватила футболку с флаконом и вышла из кабинки. Я вышла из кабинки, прижимая вещи локтем к боку. У длинного ряда раковин было людно: две женщины у зеркал поправляли макияж, перекрикивая гул вытяжки, а в дальнем углу уборщица лениво возила шваброй по мокрому кафелю. На меня никто не смотрел — в этом городе одинокий ребенок был просто фоновым шумом, пока он не начинал орать или просить денег. Я выбрала крайний кран, подальше от разговорчивых дам. Бросила рюкзак на пол, зажав его между щиколоток, и посмотрела в зеркало. Масштаб катастрофы впечатлял. Грязь и пот превратили мои кудри в серое месиво — я выглядела как каноничное «дитя улиц», которому не хватает только картонной таблички с просьбой о еде. Слипшиеся пряди и налет пыли на щеках были слишком явным маркером ребенка, о котором некому позаботиться. Магнит для сердобольных старушек и скучающих копов. Я открыла кран. Он натужно фыркнул ржавой жижей, а затем выдал ледяную, колючую струю. Когда я опустила голову под поток, дыхание перехватило. Этот ледяной душ выбил остатки ночного бреда: паника, заставлявшая меня трястись в автобусе, наконец-то выветрилась. Эмоциональные качели остановились. Больше не было ни паранойи, ни желания рыдать за мусорными баками — ко мне возвращалось привычное, трезвое спокойствие. Пальцы нырнули в колтуны. Я выдавила на ладонь порцию лосьона — густая масса пахла домом и чистотой, совершенно неуместно для этого гадюшника. Я методично разбирала волосы, втирая средство и сжимая их в ладонях, снизу вверх. Хлюпающий звук в гулком помещении казался оглушительным, но дамам у зеркал было плевать. Видимо, восьмилетка, устраивающая капитальную помывку в раковине, не входила в топ их интересов на сегодня. Я расстелила принесенную футболку прямо на заляпанном краю фаянса. Уложила в центр ткани тяжелые, мокрые волосы и плотно обернула их, завязав свободные края на затылке. Белый тюрбан скрыл лицо почти до самых бровей. Из зеркала теперь смотрело нелепое подобие восточной принцессы на минималках, но, по крайней мере, эта «принцесса» больше не напоминала ходячую ориентировку. Я взялась за кеды. Липучки разошлись с треском, который мгновенно потонул в общем гуле: где-то надсадно шипел бачок, а у раковин продолжали звенеть краны. Стянула их и, не раздумывая, отправила в металлическое ведро в углу. Свое они отслужили. Следом полетели джинсовка и футболка, пропитанная дорожной солью и паникой. Слишком много чести — тащить этот хлам с собой в новую жизнь. Я на мгновение замерла, чувствуя кожей легкий сквозняк, и вскрыла упаковку со спиртовыми салфетками. Резкий запах изопропила выбил из ноздрей вокзальную вонь. Я тщательно протерла лицо, шею, руки и тело, стирая налет серой пыли и само ощущение этой бесконечной дороги. Только когда кожа стала чистой, я вытянула из раскрытой сумки новую одежду. Плотный белый хлопок скользнул по плечам возвращая забытое ощущение нормальности. Футболка была кипенно-белой, но покрытой сеткой мелких морщин и заломов — неизбежная плата за часы на дне рюкзака. Ничего, отвиснет сама. Следом пошли шорты из жесткого темно-синего денима. Даже помятой эта одежда выглядела слишком качественно для этого места. Если в Портленде моим камуфляжем была роль скромной, милой отличницы, то теперь правила изменились. В этом вокзальном гадюшнике качественная ткань и ослепительная белизна работали эффективнее любых попыток спрятаться. Это была моя новая броня — образ ухоженного ребенка из богатой семьи. К таким не лезут с вопросами, их просто стараются не замечать, чтобы не нажить проблем. Я достала белые кеды на шнурках. Они были жесткими, пахли новой резиной, но я наконец-то почувствовала опору. Я методично завязала узлы. Никаких «быстрых застежек» для тех, кто не умеет обращаться со шнурками. Теперь я твердо стояла на ногах. Я откинулась на стенку кабинки. Пока футболка на голове впитывала воду, руки сами потянулись внутрь рюкзака. Пальцы нащупали сапфир, и я выудила его наружу. В тусклом свете амулет выглядел безупречно: глубокий синий камень в тонкой серебряной оправе, повторяющей оригинал образца девятнадцатого века. Моя страховка — просто на всякий случай. Но я решительно не знала, что с ним делать сейчас, и эта неопределенность начинала меня раздражать. Ночная вибрация всё еще не давала мне покоя — в автобусе сапфир вел себя так, словно внутри билось живое сердце. До девяти лет оставалось три месяца, но стресс и близость смерти в морге могли запустить процесс раньше срока. Если мои биологические часы сбились, он мог перестать быть просто украшением. Знание канона услужливо подсказало диагноз: я — сифон. Абсолютная, нелогичная «имба» в мире «Дневников вампира». План выживать за счет интеллекта и, возможно, знания канона только что получил сомнительное дополнение в виде магического пылесоса. Мироздание словно решило выдать мне чит-код, который я не заказывала, превращая реальность в какой-то дрянной фанфик про Мэри Сью. С другой стороны, сапфир идеально вписывался в образ. Крошечная, дорогая деталь, превращающая меня в маленькую леди, которую за дверями терминала наверняка ждет лимузин и личный пони. К таким не лезут с вопросами. Камень выстраивал между мной и окружающими нужную стену, даже если «каменщик» сейчас был на грани магического срыва. Я замерла, взвешивая риски, но в итоге расстегнула замочек и надела цепочку. — Пожалуйста, просто не выебывайся, — прошептала я в пустоту кабинки. Холод металла на шее отрезвлял. Камень лег точно в ямку между ключицами и… ничего. Никакой вибрации. Сапфир остался просто холодным минералом на серебряной нитке. Я облегченно выдохнула, убеждая себя в том, что ночной зуд в автобусе был просто фокусом воспаленного мозга. Сейчас его внешний вид был важнее любых магических рисков, а моя «имбовость», к счастью, решила взять выходной. Я потянулась к голове. Ткань футболки, еще недавно тяжелая и холодная, теперь стала почти сухой снаружи, впитав в себя всё лишнее. Я одним движением стянула её и встряхнула волосами. Влажные кудри рассыпались по плечам — лосьон сделал свое дело: никакого жёсткого шерстяного начёса, залитого лаком до состояния шлема. Только четкие, тяжелые и живые кольца. Я подхватила рюкзак и вышла из кабинки. У раковин снова прибавилось людей: вокзальный час пик не давал передышки. Я втиснулась к зеркалу, стараясь не задевать локтями женщину в пыльном плаще. На меня по-прежнему никто не смотрел. Я медленно оправила белый хлопок на плечах и коснулась серебряной цепочки. Сапфир в ямке между ключицами выглядел так, словно он всегда там был — холодная, статусная метка, ставящая точку в моем новом облике. Тяжелые влажные кудри обрамляли лицо, скрывая последние следы Портленда и того измотанного существа, которое полчаса назад забилось в этот туалет в поисках спасения. Отражение было безупречным: чистым, ухоженным, отстраненным. — Вау, — едва шевельнув губами, выдохнула я в мутное стекло. Это не было восторгом. Это была сухая констатация факта: маскировка получилась слишком убедительной. Образ благополучного ребенка, чьё самое большое огорчение на сегодня — это не вовремя поданный свежевыжатый сок из папайи на палубе отцовской яхты, сидел на мне как влитой. Вот это, — пронеслось в голове, пока я изучала ледяной блеск собственных глаз, — и есть настоящая я. Не тот безупречный инструмент, который годами затачивали в стерильной тишине особняка, и не та скромная девочка-гений, на которую так любили вешать ярлык «золотого ребенка». Я закинула рюкзак на плечо и толкнула тяжелую дверь. Гул автобусного терминала обрушился на меня волной раскаленного воздуха, запахом выхлопных газов и дешевой еды. На часах был час дня, и здесь, в душном хаосе Даунтауна, «мертвая» дочь Джошуа Паркера окончательно растворялась в калифорнийском зное. Я прибавила шагу, лавируя в толпе измотанных мамаш и случайных попутчиков. Интересно, насколько сильно сейчас сотрясает Портленд эхо моего ухода? К этому часу новость о трагической гибели «Золотой Эбби» уже наверняка выжгла первые полосы всех газет Орегона, заставив репортеров штурмовать наши кованые ворота. Я почти физически ощущала тяжесть того прощального подарка, который всучила Джошуа. Теперь «великому лидеру» Ковена приходится играть роль безутешного отца, выдавливая скупую слезу перед камерами и охраняя легенду о моей смерти просто для того, чтобы мир не узнал, как филигранно его обставил собственный ребенок. Я не выдержала и коротко, злорадно усмехнулась прямо в лицо какому-то зазевавшемуся работяге в засаленном комбинезоне. Он лишь недоуменно моргнул, провожая взглядом странную, ослепительно белую девочку, которая выглядела здесь так же уместно, как бриллиант в сточной канаве. Я превратила отца в Ника Данна своего времени: человека, который ненавидит каждый кадр этого траурного спектакля, но вынужден исполнять в нём главную роль, чтобы не отправиться на социальную плаху. Я заперла его в этом параде лицемерия, заставив оплакивать пустоту, пока сама шла проверять, как Город ангелов оценит мою святость и насколько качественно пресса Портленда отработала мои похороны.