Пока звезды не погаснут

Я вынырнула из душного терминала на улицу, и Лос-Анджелес тут же впечатал меня в раскаленный асфальт ослепительным светом. Солнце здесь не просто светило — оно работало по принципу инквизиции: методично выжигало всё лишнее, превращая тени в глубокие, почти осязаемые черные провалы, где можно было спрятаться, если ты больше не напоминала ту вылизанную сахарную куклу, которую Паркеры годами выставляли на витрину своего семейного благополучия. Город вонял. Он пах гарью, дешевым фритюром и чьим-то застарелым потом, и этот густой, грязный коктейль казался мне лучшим парфюмом в мире. После стерильного, до тошноты правильного Бладмайна этот запах свободы, замешанный на бензине, хотелось вдыхать до головокружения. Газетный киоск на углу примостился как стервятник, готовый поживиться любыми останками. Я направилась к нему с тем же чувством, с каким археолог подходит к свежеразрытой могиле: с брезгливым любопытством и полной уверенностью, что внутри обнаружатся только обглоданные кости и слои чужого вранья. В 1988 году торговля трагедиями была поставлена на промышленный поток, работая четко и бесперебойно, как мясорубка. Я почти не сомневалась, что моё лицо сегодня котируется по особенно выгодному курсу — свежие покойники из «хороших семей» всегда помогали газетчикам закрывать планы по продажам. И Лос-Анджелес, этот город-людоед, не собирался упускать возможности обглодать мою биографию. Стопка USA Today у самого края прилавка подтвердила мои догадки. Даже вверх тормашками я узнала знакомый синий логотип и заголовок, набранный шрифтом, которым обычно сообщают о начале ядерной войны. «Национальная трагедия: Орегон прощается с Золотой Эбби». Но вишенкой на этом поминальном торте был подзаголовок: «Скандал в морге: тело кремировано из-за врачебной ошибки». Горло тут же отозвалось резкой, царапающей болью, напоминая о цене этой свободы, но я лишь плотнее сжала челюсти. Пепел надежно спрятал всё: и мою разодранную глотку, и сколотый зуб, и саму возможность того, что в вазе на камине Джошуа теперь покоится мусор из больничного мусоросжигателя. Блестяще, — я едва сдержала смешок, глядя на свой прошлогодний портрет для школьного ежегодника. На фото я была воплощением святой покорности: тугой хвост, закрытый воротничок и та самая виноватая улыбка, от которой у Джошуа всегда теплело на сердце — он обожал чувствовать свою власть. Я мельком глянула на свои настоящие руки, а затем в мутное, заляпанное чьими-то жирными пальцами стекло витрины. С газетной полосы на мир смотрела бледная тень, в то время как здесь, в паре сантиметров от этого бумажного надгробия, стояла живая девчонка с тяжелыми кудрями на плечах, абсолютно не похожая на ту удобную версию самой себя. Я не просто сменила одежду — я совершила визуальную диверсию. Для любого прохожего сходство между нами было не более вероятным, чем родство породистой кошки с её диким предком. Даже мой голос, севший до хриплого баритона, добавлял ситуации приятного сюрреализма: покойники не должны звучать как ветераны рок-сцены, прокурившие свои связки в придорожных барах. Я перевела взгляд на полку пониже, где среди дешевых открыток пылился желтый том AAA TourBook. Мой личный навигатор по миру, где за правильную фамилию и вежливый оскал прощают даже отсутствие родителей. Продавец, погруженный в свой кроссворд с такой страстью, будто от следующего слова зависело спасение его души, даже не пошевелился, когда я выложила газету и справочник прямо перед его носом. Его губы беззвучно жевали какой-то слог, а кончик карандаша нервно постукивал по прилавку. Для него я была просто очередным городским шумом, фоновой помехой, не заслуживающей даже мимолетного взгляда. Я небрежно, почти брезгливо бросила на стойку десятидолларовую купюру и, не дожидаясь сдачи, подхватила покупки. Газета тут же перекочевала подмышку — не из страха, а из элементарного чувства вкуса: не стоило лишний раз любоваться этим журналистским некрофилизмом. Я прибавила шагу, стараясь поскорее оставить за спиной терминал с его вонью и подозрительными личностями. Жара в этой части города вязла на зубах пылью и гарью, но в паре кварталов обнаружился крошечный сквер — пара бетонных лавок под чахлой пальмой. Я опустилась на край скамьи, положив покупки рядом. Нужно было остыть и превратить хаос в план. Без этой желтой книжки в руках я была слепа, а спотыкаться на первом же шаге не входило в мои расчеты. Пальцы быстро перелистывали страницы TourBook, пока не замерли на разделе Западного Голливуда. Мой выбор пал на The Hollywood Roosevelt. Четыре «бриллианта», мавританский шик и лобби такого размера, что в нем можно было спрятать армию, не то что восьмилетку. Девяносто пять долларов за номер, еще десять — за вид. Не дешево, но и не заоблачно. Это был старый отель с историей, который уже не претендовал на звание самого элитного места в городе, но всё еще сохранял ту долю приличия, которая была мне необходима. В таких местах персонал привык к странным гостям и их капризам. Ребенок, который выглядит прилично и платит за себя сам, здесь мог сойти за «самостоятельную дочку важного человека», а не за проблему, которую нужно немедленно сдать в приют. Газету я даже не развернула, лишь мазнула взглядом по собственному фото на обложке — отстраненно, как смотрят на залежалый товар в витрине. Почитаю в лобби, когда нужно будет изображать «свою» среди постояльцев. Сейчас мне требовалось зацепиться за этот город. Я нашла глазами ближайший таксофон через дорогу. Зайдя внутрь, я на мгновение зажмурилась от резкого запаха нагретого пластика. Сняла тяжелую трубку и набрала номер. — Добрый день, The Hollywood Roosevelt, служба бронирования, чем я могу вам помочь? — голос женщины звучал плоским, профессионально-приветливым фоном к шуму Голливудского бульвара за стеклом будки. Я откашлялась, пробуя свою новую хрипоту на вкус. — Здравствуйте, — я прижала трубку к уху, стараясь звучать максимально деловито и чуть капризно. — Это Эбигейл Эйнсворт. Мы с папой хотели бы забронировать номер на несколько дней. Видите ли, мистер Эйнсворт сейчас на встрече в студии, съёмки затягиваются, и он поручил мне заняться этим вопросом. Он считает, что мне пора учиться самостоятельности, мэм. На том конце провода возникла короткая пауза. Я почти физически видела, как администратор хмурится, пытаясь сообразить, не разыгрывает ли её кто-то. — О, это очень похвально, мисс Эйнсворт, — голос женщины стал еще слаще. — Но, простите, мисс... Вы приедете одна? — в её голосе прорезалось осторожное недоумение. — Боюсь, это невозможно. По правилам нашего отеля регистрация несовершеннолетних без сопровождения взрослых категорически запрещена. Могу я поговорить с вашим отцом или, может быть, с кем-то из его помощников? — Я же вам объясняю: папа в павильоне, у них там какой-то кризис со светом, — я добавила в голос ровно столько прохладного раздражения, сколько обычно бывает у детей, которых утомили глупые вопросы взрослых. — Если вы его сейчас отвлечете из-за такой ерунды, он будет в ярости. Он приедет чуть позже, сразу со студии. Неужели в вашем отеле не найдется кресла в лобби, где я смогу подождать его? Или мне стоит передать папе, что «Рузвельт» больше не принимает гостей из индустрии? В трубке воцарила тишина. Я почти слышала, как шестеренки в голове администратора проворачивают образ «прогрессивного» отца-продюсера и его не по годам развитой дочери. — Нет-нет, мисс, дело не в этом, — женщина явно занервничала, её голос стал мягче, заискивающе. — Просто нам необходимо соблюдать формальности. Даже для предварительного бронирования нам нужно внести депозит или предоставить номер кредитной карты для гарантии... — Папа сказал, что оплатит всё наличными по прибытии, — перебила я её с легким налетом недоумения, которое обычно демонстрируют те, кто не привык обсуждать такие мелочи. — Он ненавидит чеки и эти новые пластиковые карточки. Надеюсь, у отеля вашего уровня не возникнет проблем с такими формальностями? Мистер Эйнсворт будет очень расстроен, если нам придется менять планы в последнюю минуту. Я замолчала, давая ей возможность осознать риск потери клиента, который готов сорить кэшем в их баре. — Ну что вы, мисс Эйнсворт, никаких проблем, — пошла на попятную она. — Мы подготовим для вас номер с видом на Голливудские холмы. Когда нам ожидать вашего отца? — Он задержится на съемках, но я приеду раньше, чтобы проверить, всё ли в порядке, — бросила я, уже представляя, как этот «папа» будет «опаздывать» ближайшие пару дней. — До встречи. Я повесила трубку. Первая часть перфоманса прошла успешно. Я толкнула дверь будки и шагнула на тротуар. До «Рузвельта» было рукой подать, но идти пешком с этим грузом и горящим горлом было бы верхом глупости. Я вышла к самому краю дороги и подняла руку. Мимо пронеслись две машины, обдав меня облаком гари, прежде чем у бордюра со скрипом замер побитый жизнью желтый «Чекер». Водитель, не оборачиваясь, вопросительно мазнул взглядом по зеркалу заднего вида, оценивая мой внешний вид. Я открыла дверь и забралась на заднее сиденье, которое оказалось таким глубоким, что я почти в нем утонула. В салоне пахло старым винилом, разогретым на солнце, тяжелым табачным дымом и каким-то едким химическим составом. Водитель в кепке молча ждал, не вынимая изо рта зубочистку. — «Рузвельт», — бросила я, стараясь не напрягать гортань. Машина дернулась, вливаясь в ревущий поток Голливудского бульвара, и я наконец-то смогла откинуться на спинку. Такси плавно катилось по бульвару, а я смотрела в окно, стараясь не фиксировать взгляд на деталях. За окном мелькали пальмы, украшенные к Рождеству — они выглядели немного нелепо в этом ярком дневном свете, обвешанные мишурой и гирляндами. Голливуд казался пыльным и каким-то слишком обычным, без того лоска, который ему приписывали в журналах. Такси затормозило у отеля. Я не спешила выходить, еще секунду разглядывая фасад здания через пыльное стекло. Оно выглядело достаточно солидно, чтобы затеряться, и достаточно старомодно, чтобы персонал не бегал за каждым гостем с анкетами о благонадежности. Я расплатилась с водителем, прибавив пару долларов сверху — ровно столько, чтобы он забыл о моем существовании сразу, как только я захлопну дверь. Тяжелый рюкзак привычно лег на плечо, напоминая о своем содержимом. Швейцар у входа, одетый в ливрею цвета переспелой сливы, профессионально мазнул по мне взглядом. Я не дала ему времени на раздумья — просто кивнула с той долей уверенной небрежности, которая бывает только у детей, не знающих слова «нет». Он потянул на себя тяжелую дверь, и меня обдало прохладой кондиционированного воздуха и запахом дорогого воска для мебели. Мавританское лобби впечатляло: высокие своды, резные колонны и полумрак, в котором тонули мягкие кожаные кресла. Это была идеальная сцена. Я не пошла к стойке регистрации. Вместо этого я выбрала глубокое кожаное кресло в тени массивной колонны. Отсюда ресепшен был как на ладони, а я для персонала окончательно превратилась в элемент декора — еще один дорогой и очень послушный ребенок, скучающий в ожидании родителей. Я развернула USA Today. Газетный лист в моих руках чуть подрагивал от предвкушения. Статья на четвертой полосе раздела «Нация» была обведена в траурную рамку. «ЗОЛОТОЙ СТАНДАРТ СКОРБИ: Трагическая халатность в Портленде». Я впилась в текст, пропуская мимо ушей дежурные соболезнования. Главное было в деталях: «...в результате катастрофической цепочки ошибок, вызванных перегрузкой медицинских служб после массового отравления в школе Вест-Хиллз, тело восьмилетней Эбигейл Паркер было ошибочно идентифицировано как биологические отходы категории „В“ и подвергнуто немедленной кремации. Администрация больницы Святого Винсента уже принесла официальные извинения семье...» Я едва не хмыкнула в кулак. «Биологические отходы». Как поэтично. Бирки, которые я переклеила в морге, стали для медиков билетом в один конец, и они вцепились в него зубами. Я почти видела, как главврач покрывается холодным потом при одной мысли о вскрытии: пепел надежно прятал следы их реанимации, включая мою разодранную гортань и сколотый зуб. Они не просто совершили ошибку — они с облегчением сожгли улики собственной бездарности, молясь на этот счастливый случай. Но настоящий десерт ждал меня в конце статьи: «Мистер Джошуа Паркер в официальном заявлении подчеркнул, что не намерен требовать расследования. „Мы принимаем этот пепел как горькую волю случая и просим прессу об уважении к нашей частной скорби“, — сообщил представитель семьи». Я отвела взгляд от газеты. Воображение услужливо рисовало его лицо в эту секунду: ледяная маска, за которой скрывается первобытный ужас. В его сейфе сейчас лежало моё письмо, в котором я методично, как по нотам, разложила, почему ему выгодно проглотить эту ложь. Ведь признать «правду» о моём самоубийстве для лидера Клана означало расписаться в собственной некомпетентности и выставить себя ничтожеством перед партнерами. Весь его пафосный образ «железного человека» рассыпался бы в прах быстрее, чем моё «тело» в печи. Джошуа был слишком рационален, чтобы выбрать правду вместо репутации. Он вцепился в этот мусор из больничного крематория как в единственный шанс избежать вскрытия и лишних вопросов. Мой «папочка» превратился в моего верного цепного пса, оберегающего мою свободу. Он будет охранять легенду об «ошибке в морге» яростнее, чем свои чертовы сейфы, просто чтобы никто и никогда не докопался до того, как глубоко он проиграл восьмилетней девчонке. Я сложила газету, ощущая на пальцах серый налет типографской краски. Береги мой прах, Джошуа, — подумала я. — Береги его так, словно в той вазе действительно лежит что-то, кроме мусора. Когда я почувствовала, что швейцар перестал коситься в мою сторону, а администратор на стойке пару раз мазнула по мне скучающим взглядом, пришло время для второго акта. Я поднялась и не спеша вышла на улицу. Ослепительный свет Голливудского бульвара снова ударил по глазам, но я пробыла там не дольше пяти минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы «встретить» воображаемого курьера. В тени козырька я переложила пару стодолларовых купюр из потайного отделения поближе к клапану рюкзака, так, чтобы они небрежно выглядывали наружу, и вернулась в отель. Я подошла к стойке регистрации с видом человека, чей лимит терпения официально исчерпан. — Мисс Эйнсворт? — администратор узнала меня, и в её голосе уже сквозила готовность помочь. — Ваш папа всё еще не приехал? Я тяжело вздохнула и опустила рюкзак на стойку. Клапан слегка откинулся, демонстрируя край новенькой банкноты. — Он прислал курьера с сообщением, — прохрипела я, добавив в голос капризного холода. — Папа застрял на студии минимум до семи и просил меня подниматься в номер. Сказал, что я должна сама во всем разобраться, раз я такая «взрослая». Я выудила из рюкзака две сотки и небрежно положила их на полированное дерево. — Это депозит. Папа сказал, что этого хватит для начала, а остальное он оплатит наличными или чеком, когда освободится. Дайте мне ключ, я хочу подождать наверху. У меня ужасно болит горло. Женщина мельком взглянула на деньги, потом на мой сапфир, и пазл в её голове окончательно сложился. В мире больших денег и странных родителей такие ситуации случались сплошь и рядом. Она быстро выудила тяжелый ключ с бронзовым набалдашником. — Конечно, дорогая, — она придвинула ключ ко мне, а деньги аккуратно спрятала в кассу. — Номер 412. Проводить тебя? — Я справлюсь, — отрезала я, забирая ключ. — Просто пришлите мне в номер чай с лимоном. Побольше лимона. *** Я задвинула цепочку и прислонилась спиной к тяжелому дереву двери. Всё. Номер встретил меня стерильным холодом кондиционера и той особенной, дорогой тишиной, которая бывает только в отелях с богатой историей. Я медленно выдохнула, чувствуя, как уходит напряжение в плечах, и пошла вглубь комнаты. Кеды бесшумно утопали в густом ворсе ковролина. Я бросила рюкзак на край огромной кровати и подошла к окну. Вид стоил каждого потраченного цента. За панорамным стеклом, в дрожащем мареве калифорнийской жары, раскинулся Голливуд, а на горизонтах, среди рыжих холмов, белели те самые девять букв. Я была в самом сердце Города ангелов, и сейчас он принадлежал мне — просто потому, что в этом мире больше никто не знал, что я существую. Статья в USA Today, которую я успела изучить в лобби, подтвердила: Джошуа заглотил наживку. Он не стал воевать с системой, он возглавил её. Официальная версия о «трагической ошибке и поспешной кремации» стала его броней. Он признал пепел из больничного мусоросжигателя моим — и тем самым навсегда запечатал крышку моего пустого гроба. Никто не станет искать живую Эбигейл Паркер, пока её прах официально покоится в фамильном склепе. Я повернулась к зеркалу на дверце шкафа. Из глубины на меня смотрела девчонка с растрепанными кудрями и синим сапфиром на шее. Моё лицо, которое ещё утром казалось мне застывшей маской, начало меняться. Медленно, дюйм за дюймом, по моим губам поползла улыбка. Сначала едва заметная, горькая, но через мгновение она расцвела — широкая, хищная и абсолютно искренняя. Я не просто выжила. Я заставила их уничтожить саму память о моей биологической оболочке. Это был идеальный эндшпиль. Я растянулась на белоснежном покрывале, раскинув руки в стороны. В дверь негромко, деликатно постучали. — Ваш чай, мисс Эйнсворт! Побольше лимона, как вы и просили. Я прикрыла глаза, на мгновение задерживая эту улыбку, прежде чем снова нацепить маску хрипящего, капризного ребенка.