Пока звезды не погаснут

Лос-Анджелес пах раскаленным асфальтом, дешевым бензином и огромными амбициями. Город вибрировал за окном, но внутри номера 412 царил стерильный холод кондиционера. Первые двое суток я провела в режиме «энергосбережения», осваивая интерьеры «Рузвельта» и превращаясь в самую удобную деталь его декора. Моя осада отеля была тихой и методичной. Мне нужно было стать не просто постояльцем, а живым талисманом этого этажа. Утро начиналось с Карлоса. Он приносил завтрак ровно в девять, и я встречала его в махровом халате, который был мне велик настолько, что я напоминала в нем стог белого хлопка. — Доброе утро, Карлос, — прохрипела я, забирая поднос. Мой голос всё еще звучал так, будто я курила по пачке крепких сигарет в день с самого рождения, но в этом была своя прелесть. — Как Лусия? Надеюсь, она уже поправилась? Карлос, крепкий латиноамериканец, на мгновение замирал. Он упомянул о простуде дочери вчера вскользь, когда катил тележку мимо, но я запомнила. — О, мисс Эйнсворт... Ей уже лучше, спасибо. Вы удивительная девочка. Я оставила на подносе пять долларов — мой мелкий нал, заработанный на чужих домашних заданиях. Эти деньги до сих пор пахли школьной столовой и Портлендом. Карлос расплылся в улыбке, которая стоила гораздо больше пяти баксов — она гарантировала мне, что завтрак всегда будет горячим, а вопросы о моем «папе на студии» — максимально деликатными. Лобби стало моей шахматной доской. Я спускалась вниз за «почтой для папы», стараясь попадать в пересменку, когда администратор Бетти выглядела особенно замученной. — Бетти, цветы в том стакане выглядят так же устало, как и вы, — заметила я, облокотившись на высокую стойку. — Мой отец говорит, что в Голливуде всё должно сиять. Бетти, поправляя начесанную челку, лишь вздохнула, но в глазах мелькнуло тепло. Через час я вернулась с прогулки и просто положила на её стойку одну свежую гардению, купленную у уличного торговца. Это был расчетливый жест: я создавала эмоциональный долг, который в случае чего помешает ей вызвать службу опеки. Швейцар Хэнк стал моим следующим трофеем. Старый фанат «Лейкерс», он готов был часами стоять на жаре, охраняя вертушку отеля. Я приносила ему стакан холодной воды с лимоном из своего номера — жест, который не стоил мне ничего. — Видела по телевизору, что ваши парни вчера победили, Хэнк, — хрипела я, кивая на его значок на лацкане. — Папа говорит, что с таким настроем они снова возьмут кубок. Я не знала, кто такой Мэджик Джонсон на самом деле, кроме того, что он был чертовски популярен, но Хэнку хватало и этого. Для него я была не просто ребенком, я была единственным человеком в этом здании, который заметил его преданность команде. Мой кредит доверия в «Рузвельте» рос быстрее, чем счет за номер. Сам номер 412 стал моей лабораторией. Я часами листала пухлый справочник AAA и рекламные каталоги. Мир вокруг был вызывающе аналоговым. Меня раздражало отсутствие кнопки «пропустить» на тяжелом телевизоре-коробке, и я была вынуждена слушать джинглы, которые в моем времени считались бы пыткой. Но еда... Еда была откровением. Я заказывала чизбургеры и шейки, смакуя текстуру настоящего жира и сахара. Мой организм, привыкший к диете «умного вундеркинда», впитывал эти калории как губка. Я чувствовала, как под кожей наливается энергия, а Портленд постепенно превращается в выцветшую газетную вырезку. К концу второго дня я уже знала всех по именам, а они знали, что мисс Эйнсворт — самая очаровательная и самостоятельная девочка во всем Лос-Анджелесе. Моя невидимость была абсолютной, потому что я была у всех на виду. Примерно тогда же я решила, что затворничество начинает выглядеть подозрительно. Дорогая заложница номера 412 должна была явить себя миру. — Хэнк, — я подошла к швейцару, поправляя воротник своей безупречно белой футболки. — Мой отец просил вызвать такси до Беверли-Хиллз. И, пожалуйста, скажите водителю, чтобы он записал поездку на счет отеля. Папа терпеть не может, когда я ношу с собой пачки наличности, это… — я сделала неопределенный жест рукой, — дурной тон. Старик лишь понимающе кивнул. В этом городе «дурной тон» был единственным законом, который соблюдали свято. Через пять минут я уже сидела на заднем сиденье просторного «Шеви», глядя, как Лос-Анджелес разворачивается передо мной бесконечным свитком из пальм, рекламных щитов и выгоревшего на солнце бетона. Родео-драйв встретила меня блеском витрин, который в этом времени казался почти агрессивным. Здесь не было минимализма моего века — только золото, лак и хром. Я шла мимо магазинов Gucci и Chanel, чувствуя себя зрителем на съемочной площадке фильма, название которого я забыла. Всё это было слишком декоративным, слишком глянцевым, чтобы быть правдой. Я как раз выходила из небольшого кафе с бумажным пакетом, в котором остывали круассаны, когда тишину улицы разрезал пронзительный, ни с чем не сравнимый рык мотора. Это был не просто шум, это был манифест. Голубой «Камаро» шестьдесят девятого года вылетел из-за поворота, заставив визгнуть тормоза соседнего седана, и замер у тротуара в паре метров от меня. Дверца распахнулась, и из салона, пахнущего жженой резиной и адреналином, вышел он. Деймон Сальваторе. В прошлой жизни он был пикселями на экране и коллективным помешательством. Здесь он был пугающе материален. На нем были неизменная кожанка и очки-авиаторы, которые он небрежно сдвинул на лоб. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Свет падал так, что под расстегнутой на пару пуговиц рубашкой отчетливо угадывалась та самая сухая, хищная мускулатура. И, черт возьми, никакое разрешение экрана не могло передать, насколько реальность была сексуальнее картинки. Он выглядел неприлично живым и вызывающим на фоне рыхлых обывателей. Он что-то весело бросил своей спутнице, и его смех прозвучал как удар хлыста — чистый, звонкий и абсолютно лишенный тепла. Внутренний голос, напрочь забыв про осторожность, выдал короткое: «Ладно, Эбби, признай — этот парень выглядит как лучший способ погубить свою жизнь». Он был идеален в своей неправильности, как воплощенный соблазн, за которым всегда следует катастрофа. Но рациональная часть меня, та, что совсем недавно инсценировала собственную смерть, мгновенно дала по тормозам. Этот парень сейчас не был «романтическим героем». Я знала, что он — хищник с выключенной человечностью, но паники не было. В каноне он никогда не опускался до того, чтобы обижать детей. Я была для него просто частью ландшафта, фоновым шумом Голливуда. Меня накрыло другим — осознанием того, что канон настиг меня слишком быстро. Я планировала отсидеться в тени хотя бы до 2009, а не сталкиваться нос к носу с центральной переменной этой вселенной на второй же день. И, черт возьми, реальность била экран по всем фронтам. В жизни он был не просто круче — он был совершеннее. Словно кто-то выкрутил настройки реальности на максимум именно на нем, оставив всех остальных персонажей в бюджетном разрешении. Деймон мазнул по мне взглядом — холодным и скользящим, как по пустой витрине. Я заставила себя не вздрогнуть. Я смотрела на него с чисто исследовательским интересом, как смотрят на редкий, смертоносный, но безупречный экземпляр в музее. — Красивая машина, — хрипло проговорила я скорее самой себе, чем ему, когда он проходил мимо. Он даже не замедлил шаг, лишь уголок его губ дернулся в подобии ухмылки. Я выдохнула. Сердце колотилось где-то в районе горла, напоминая, что даже если он не трогает детей, инстинкт самосохранения рядом с ним работает на пределе возможностей. Держись от него подальше, Эбби, — приказала я себе, сжимая в руках пакет. — Он — слишком большая гравитация для твоей маленькой орбиты. Пока навязываться — это верный способ всё испортить. Я вернулась в отель в смешанных чувствах. Вестибюль «Рузвельта» с его прохладой и запахом воска подействовал как холодный компресс. Здесь я снова была главной. — Хэнк, — позвала я, когда старый швейцар открыл передо мной дверь. — Вы выглядите так, будто не обедали. Я протянула ему один из круассанов, купленных в Беверли-Хиллз. Мелочь, но Хэнк расцвел так, будто я вручила ему ключи от города. — О, мисс Эйнсворт... Вы слишком добры. Ваш отец — счастливчик. Я лишь загадочно улыбнулась. Мой «папа» был самым счастливым человеком на свете — он был воображаемым. Вечер прошел в обнимку с Room Service. Я заказала пасту с креветками и огромный кусок шоколадного торта, окончательно похоронив диету вундеркинда. Пока я ела, по телевизору крутили вечерние новости. На мгновение в кадре мелькнул Портленд и фасад школы Вест-Хиллз. Я замерла с вилкой в руке, ожидая своего лица, но сюжет был об экономике. Моя «смерть» уже начала сползать с первых полос, вытесняемая более свежей кровью.