Пока звезды не погаснут

Декабрь в Портленде в глазах Кая превратился в одну затяжную и очень плохую постановку: серость, сырость и липкое, как пролитая газировка, сочувствие. Прошло пять дней с тех пор, как особняк Паркеров официально лишился Эбби, и Кай эти пять дней провел в состоянии перманентного дежавю. В коридорах West Sylvan тишина расступалась перед ним с такой театральностью, что хотелось начать раздавать автографы. Учителя модулировали голоса в регистр «трагического шепота», а одноклассники вжимались в шкафчики, словно он был ходячим спойлером к их собственной смерти. Эта приторная жалость была первым, что заставило его потянуться за зажигалкой — просто чтобы выжечь этот запах приторного сочувствия из ноздрей. Второй акт этого театра абсурда разворачивался в газетах. Все вокруг называли это «трауром, достойным фамилии». Кай называл это гребаным цирком, и это чувство крепло в нем с каждым выпуском новостей. Вся страна захлебывалась соплями по Эбигейл Паркер. Девочка-гений, национальное достояние в школьной форме, чей мозг стоил дороже, чем весь этот штат. Кай смотрел на тиражируемые снимки на каждой газетной стойке и едва сдерживал нервный смешок. Весь мир оплакивал безупречную легенду, а он сидел в своей комнате и думал о том, что в этой «идеальной трагедии» слишком много белых ниток, которые никто, кроме него, не хочет замечать. Аллергия на вербену. К четвертому дню эта фраза стала для него синонимом личного оскорбления. Нелепая, тупая смерть для его сестры, которая просчитывала риски быстрее, чем окружающие успевали их создавать. Лив, которая чуяла опасность за милю, вдруг решила хлебнуть чаю с «сюрпризом»? Кай прокручивал в голове этот бред: вопящую миссис Симмонс, которая, судя по заголовкам, уже успела «принять последний вздох Эбби» примерно сто сорок раз; магическое исчезновение школьной медсестры и внезапную амнезию всех взрослых по поводу стального медицинского браслета на запястье сестры. В элитной школе, где за каждым чихом следит армия нянек, Лив дали задохнуться просто потому, что «так вышло». Это не не могло быть случайностью. Это был расчет, в который не посвятили только его. Но больше всего Кая бесило поведение Джошуа. Отец не выглядел как человек, который держит все под контролем — он выглядел как тот, кто пытается не захлебнуться в чужой волне. Ледяной покерфейс за завтраком, белый конверт с короткой литерой «J», который он спрятал в карман пиджака с такой скоростью, будто это была ручная граната с выдернутой чекой. Подозрительная спешка с кремацией в Сент-Винсенте и полное отсутствие исков к школе... Джошуа не дирижировал этим хаосом, он заметал следы чего-то, чего сам боялся. Пазл не просто складывался — он методично бил Кая под дых с каждой новой деталью, которая не лезла ни в одни ворота. Пока весь мир рыдал над утратой гения, он видел только то, как Лив виртуозно вычеркнула себя из этого уравнения, оставив его в роли непосвященного статиста в семейном сценарии. Какого черта она не ввела его в курс дела? Почему он должен был пять дней работать «безутешным братом» вслепую? Лив действительно переиграла всех, включая смерть, или он просто сходит с ума, пытаясь найти смысл там, где его нет? Мисс Грейс возникла в конце коридора как неизбежное напоминание о том, что спектакль продолжается. Она не шла — она почти плыла, прижимая белый конверт к груди так бережно, словно внутри была хрупкая реликвия. Кай заметил её задолго до того, как она сократила дистанцию, и это дало ему те несколько секунд, которые требовались, чтобы привычно затянуть маску. Плечи чуть опустились, взгляд утратил фокусировку, превратившись в тусклое пятно. Образцовый Малакай Паркер, раздавленный потерей. — Малакай… — её голос дрогнул, проваливаясь в тот самый регистр «трагического шепота», от которого его уже неделю мутило. Она остановилась слишком близко, вторгаясь в его личное пространство с этим своим запахом дешевого цветочного парфюма и бесконечного сочувствия. Кай не шевелился. Он просто смотрел на неё сверху вниз, позволяя тишине между ними стать неловкой. — Это пришло сегодня в утренней почте, — она протянула ему конверт, и её пальцы едва заметно дрожали. — Отправлено двадцать восьмым числом… из начальной школы. Кай не сразу взял письмо. Он смотрел на штемпель. Двадцать восьмое ноября. Тот самый день. День, когда Лив официально перестала существовать. — Мне… мне очень жаль, Малакай. Мы все… — Спасибо, мисс Грейс, — перебил он её. Его собственный голос прозвучал для него чужим. Сухим, ломким, идеально подходящим для некролога. Он выхватил конверт из её рук. Кончиками пальцев Кай сразу ощутил, что бумага внутри необычно плотная. Почерк на лицевой стороне был безупречен. Каллиграфические буквы с острыми углами, которые Лив всегда выводила с таким усердием. — Ты… ты пойдешь на физику? — робко спросила она. Кай посмотрел на неё, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то такое, от чего мисс Грейс невольно отшатнулась. — Да, — солгал он, уже разворачиваясь в сторону дальнего крыла. — Просто… мне нужно несколько минут. Он чувствовал её взгляд, приклеенный к его спине, но ему было плевать. В кармане мог лежать ответ на главный вопрос последних пяти дней, и Кай не собирался делить его с кем-то еще. Миновав лестничный пролет, он свернул в старое крыло, где кабинеты вечно стояли на ремонте. Здесь коридоры были темнее, а воздух — холоднее. Кай толкнул тяжелую дверь туалета и она захлопнулась за ним с глухим эхом. Он сразу нырнул в дальнюю кабинку и щелкнул щеколдой. Здесь было тесно и душно, пахло хлоркой и старым кафелем, но, по крайней мере, здесь не было зрителей. Он сел на закрытую крышку унитаза, положив конверт на колени. Белый прямоугольник на фоне синих джинсов казался чем-то инородным, почти светящимся в тусклом свете люминесцентной лампы. Его имя, выведенное ее рукой. Письмо из эпицентра лжи. Кай медленно достал из кармана измятую пачку и зажигалку. Щелчок кремня прозвучал в тишине слишком громко. Он глубоко затянулся, выпуская струю едкого дыма в сторону вентиляционной решетки, и только после этого аккуратно, почти не дыша, вскрыл конверт, стараясь не повредить бумагу. Первой на колени вывалилась открытка. Кай замер, рассматривая этот визуальный кошмар, и его брови медленно поползли вверх. Она была не просто плохой — она была агрессивно, почти вызывающе абсурдной. Лицевую сторону покрывал такой плотный, геологический слой серебряных и золотых блесток, что под этим сияющим панцирем полностью исчез картон — казалось, Лив просто выкупала бумагу в луже клея и окунула в промышленное ведро с шиммером. Поверх этого сверкающего хаоса были налеплены ватные шарики, изображавшие сугробы, но из-за избыточного количества ПВА они не пушились, а скатались в грязновато-серые, липкие комья, похожие на свалявшуюся шерсть бездомного пса. На «сугробах» в абсолютном беспорядке теснились аляповатые наклейки, создавая эффект визуального безумия: пучеглазые олени с красными носами размером с их головы, Санта-Клаусы с неестественно розовыми щеками, которые наслаивались друг на друга, образуя жутковатую толпу, и кривые картонные звезды, густо обсыпанные пайетками. Кай покрутил карточку в руках, стараясь не слишком сильно вляпаться в еще не просохший клей. Она была тяжелой, пахла химозной отдушкой канцелярии и на ощупь напоминала застывшую наждачную бумагу. — Серьезно, Лив? Блестки? — прошептал он, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение. Пять дней он искал в её смерти логические дыры, выстраивал теории, выслеживал каждый жест отца, а она прислала ему это? Кай рассматривал липкую карточку в руках. Это выглядело как издевательство. Но привычка сестры прятать смыслы за самым идиотским фасадом заставила его перевернуть «шедевр». На чистом обороте он увидел её аккуратный почерк: «С Рождеством, Кай! Миссис Симмонс сказала, что в открытке должно быть «много праздника», так что я добавила всё, что нашла в классе. Только не вздумай выкинуть её сразу — я потратила на этот шедевр целых два часа. С любовью, твоя сестра Эбби». Кай замер. Пальцы напряглись. Лив никогда не тратила «целых два часа» на бесполезную ерунду. Никогда. Если она действительно сидела над этим мусором сто двадцать минут, значит, объяснение должно быть где-то рядом. Он отложил липкую открытку на край бачка, стараясь не размазать клей по джинсам, и снова запустил руку в конверт. Там оставался сложенный в несколько раз лист бумаги. Кай осторожно развернул его, надеясь, что текст внутри окажется более вменяемым, чем упаковка. Никакой ваты, никаких блесток — только ровные строчки, в которых он наконец-то рассчитывал услышать её настоящий голос. Кай развернул лист. В ноздри ударил слабый, едва уловимый запах бумаги и чернил — сухой и чистый на фоне липкой вони клея, исходящей от открытки. Он ожидал чего угодно: явки, пароли, покаяние за пять дней тишины или прямое «я жива». Но вместо этого он наткнулся на привычный, почти ленивый яд. «Кай, Рождественский дух в нашей школе сейчас на таком уровне, что я всерьез подумываю симулировать лихорадку, лишь бы не петь «Jingle Bells» в пятый раз за утро. Миссис Симмонс заставляет нас вырезать столько снежинок, что я начинаю подозревать: она строит из них укрытие, чтобы спрятаться от директора. Всё вокруг липкое, в блестках, и это решительно ниже моего достоинства…» Он невольно хмыкнул, и этот звук в пустом туалете показался ему чужим. Это была она. Только Лив могла вписать жалобу на репертуар миссис Симмонс в письмо, которое доползло до него только сейчас. Оцепенение последних дней дало трещину, но на его место пришло пугающее недоумение, вызванное временным разрывом. Кай смотрел на строчки про снежинки и не мог состыковать их с реальностью. Лив писала это во вторник утром как обычную записку брату. Просто поныть на школу. Обычная будничная ситуация, которая для него теперь стала достоянием истории. Его мозг буксовал именно на этой повседневности. Она жаловалась на «Jingle Bells», когда до её смерти оставалось всего пара часов. И это не лезло ни в одни ворота. Либо она действительно не знала, что умрет, и тогда это письмо — просто жуткая случайность, либо Лив заигрывала со смертью с таким запредельным цинизмом, что даже он не мог этого осознать. Фраза «решительно ниже моего достоинства»заставила его пальцы сильнее сжать бумагу. Он почти видел её лицо в этот момент. Живое. Раздраженное. Настоящее. «…Впрочем, вся эта картонная суета в классе — лишь дешевая репетиция того, что ждет нас вечером. Наш дом в это время года окончательно превращается в музей восковых фигур, где все застыли в вежливых позах и боятся пошевелиться, чтобы не нарушить композицию. В этом глянцевом молчании и запахе полированного дуба слишком мало воздуха…» Кай замер, и истлевший столбик пепла сорвался с сигареты на его джинсы. «Музей восковых фигур». Он почти видел, как Лив выводит эти строки, сидя за партой в начальной школе и с трудом скрывая тошноту от вида очередного Санты на стене. Она описывала реальность, которая ждала их обоих через несколько часов, но для него, запертого в этом «музее» последние пять суток, слова звучали как диагноз. Джошуа и раньше требовал «вежливых поз», но теперь, когда Лив исчезла, он окончательно превратил особняк в застывшую композицию, где Каю была отведена роль самого неудобного экспоната. Его мозг снова споткнулся. Лив жаловалась на нехватку воздуха в доме — и это была единственная правда в этом письме, которую он мог подтвердить физически. Каждая строчка была просто констатацией их быта, но в тишине туалета она превращалась в ледяную насмешку над всем, что произошло позже. «…Я решила, что нам нужно что-то более осязаемое, чем все эти декорации — и школьные, и домашние. Раз этот общий праздничный сценарий кажется бесконечным, давай добавим в него немного честного беспорядка…» «Честный беспорядок». Кай перечитал фразу, и в голове снова что-то не стыковалось. Лив никогда не была фанаткой хаоса ради хаоса, но она ненавидела декорации. Для неё «беспорядок» всегда означал правду, которую Джошуа так старательно вычищал из их жизни. В его голове это «Я решила» прозвучало слишком весомо для обычной записки. Лив не предлагала это обсудить вечером. Она не спрашивала его мнения. Она просто ставила его перед фактом: сценарий ей надоел, и она уже внесла в него свои правки. В туалете было тихо, только гудела лампа, но Кай чувствовал, как от этих слов по коже пробегает холодок. Пять дней он жил внутри того самого «бесконечного сценария», о котором она писала, — похороны, соболезнования, гробовая тишина в особняке. Она просто описала их тюрьму, не зная, что сама из неё выпишется первым же рейсом. «…К этой открытке приклеен ключ от ячейки №42 на Union Station. Если верить книге, о которой сейчас трубят на каждом углу, 42 — это главный ответ на вопрос жизни, Вселенной и всего такого. Видимо, для тебя этот ответ сейчас заперт в синем металлическом шкафу среди эха вокзальных гудков и запаха мазута…» Кай медленно перевел взгляд на открытку, лежащую на бачке. «К этой открытке приклеен ключ». В голове стало очень тихо. Значит, этот блестящий кошмар был нужен только для того, чтобы передать ему кусок железа. 42. «Автостопом по галактике». Он знал, что сейчас все носятся с этой книжкой. Лив, как обычно, выудила из поп-культуры самую дурацкую цифру и превратила её в номер ячейки. Просто потому, что это забавно. И просто потому, что никто и никогда не догадается искать «ответы» там, где пахнет мазутом и дешевыми хот-догами. Он снова вспомнил приписку на обороте: «Я потратила на этот шедевр целых два часа». Теперь стало ясно, на что ушло это время. Она не развлекалась с клеем — она прятала ключ. И это было самое странное. Зачем Лив понадобилось прятать подарок так далеко от дома? Зачем такая секретность? Ответ на «вопрос жизни» лежал в синем ящике на Union Station, и Кай внезапно понял, что не успокоится, пока не увидит, что именно она посчитала таким важным. «…Внутри этого ящика — твой Рождественский подарок. Я назвала его «коллекция смыслов» и потратила уйму времени, чтобы собрать всё это специально для тебя. Надеюсь, тебе понравится…» «Коллекция смыслов». Кай едва заметно качнул головой. Это было так в её духе — дать пафосное, почти философское название набору вещей, которые она считала важными. В их мире «смыслами» никогда не были безделушки. Это было то, что помогало не захлебнуться в фальши их дома: правильная музыка, книги, которые Джошуа запрещал даже упоминать, или просто обрывки мыслей, которые Лив фиксировала с пугающей точностью. Но фраза про «уйму времени» заставила его помрачнеть. Лив не была сентиментальной. Если она тратила время на сборы, значит, внутри лежало не просто поздравление. Это был её способ передать ему то, что она не успела или не захотела сказать вслух. Пять дней он жил в вакууме, пытаясь найти хоть какой-то смысл в её нелепой смерти, и теперь Лив — всё из того же вторника — сообщала, что этот смысл уже ждёт его в синем металлическом ящике. «Надеюсь, тебе понравится». Кай почувствовал, как в горле встал ком. Эта фраза была слишком нормальной. Слишком человеческой. Она писала это как обычная сестра, рассчитывая увидеть его реакцию, когда он вскроет ячейку. Она не знала, что он будет читать это, уже зная финал её «вторника». И от этого «понравится» становилось тошно. Он дошел до финала, и его лицо дернулось в странном подобии улыбки. «…Встретимся дома. И почисти зубы, от тебя опять несет куревом за милю — Джошуа тебя живьем закопает, если учует…» Кай медленно поднял руку с сигаретой, глядя на струю дыма. Она достала его даже здесь. Даже через пять дней после того, как её не стало, она продолжала читать его как открытую книгу. «Встретимся дома». Эти два слова заставляли мозг искрить. Если Лив писала это во вторник утром, за пару часов до столовой, то обыденный тон сбивал с толку. Зачем прописывать бытовую заботу о его зубах и страх перед гневом Джошуа, если она знала, что всё закончится через час? Маскировка для школьной почты, доведенная до абсурда, или она действительно просто собиралась вернуться к ужину? Этот временной разрыв сводил с ума. Лив не ошибалась в расчетах, но и чувствами никогда не разбрасывалась. Кай перевернул открытку, глядя на подпись: «С любовью, твоя сестра Эбби». В их мире это слово было под запретом. Они никогда не говорили его вслух — им не нужны были костыли, они и так были связаны одной цепью. И то, что она вывела эти буквы на уродливой картонке, бесило больше всего. Идеальная маска «маленькой Эбби» или единственный способ попрощаться, не называя это прощанием? Он опустил взгляд ниже. «…P.S. Аренда оплачена. Не торопись, если чувствуешь, что за тобой наблюдают — Джошуа и так не в духе из-за «праздничного расписания»…» Кай выдохнул дым. Вот он — настоящий голос Лив. Прагматичный и сухой. «Аренда оплачена». Она всё предусмотрела, словно знала, что письмо может задержаться. Но фраза про «праздничное расписание» Джошуа заставила его пальцы на листе дрогнуть. Кай почти физически ощутил, как внутри него восхищение её выдержкой сталкивается с обжигающей злостью. «Праздничное расписание». Если всё это было игрой, если Лив сейчас была жива, то она была редкостной сукой. Назвать этим термином собственные похороны и эти бесконечные, душные поминки в их гостиной, где Джошуа пять дней кряду принимал соболезнования, — это был запредельный уровень цинизма. Вопросов стало слишком много для одной тесной кабинки. Кай не знал, была ли это случайность или Лив всех переиграла, и эта неопределенность гнала его прочь. Он аккуратно сложил лист во внутренний карман куртки и снова взял в руки открытку. Он осторожно поддел край серого ватного комка ногтем. Лив не жалела клея, но вата поддавалась, отделяясь от картона тягучими белыми нитями. Кай надавил на бумажный выступ под ватой, и из узкой щели показался край холодного металла. Еще одно движение — и в его ладонь соскользнул плоский стальной ключ. Он сжал его в кулаке, чувствуя, как металл быстро согревается от его кожи. Ключ был на месте. Но это всё ещё ничего не доказывало. Это мог быть просто подарок, обычный рождественский сюрприз, который Лив по какой-то своей причуде решила запереть в камере хранения. Кай пригладил развороченную вату обратно, пытаясь вернуть «сугробу» его первоначальный вид. Открытка осталась целой. Он бережно вложил её обратно в конверт и спрятал в самый глубокий карман рюкзака, а ключ опустил в карман джинсов. Кай затянулся в последний раз, чувствуя, как дым обжигает горло, и с силой раздавил окурок о внутреннюю сторону мусорного бачка, спрятав фильтр под бумажными полотенцами. Щелкнув щеколдой, он вышел к раковинам. Он плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале отразился Малакай Паркер, чье лицо за эти пять дней превратилось в застывшую маску. Но сейчас за этой маской что-то горело. Это не был азарт — это была чистая, концентрированная потребность в истине. Лив оставила ему нитку, и он собирался тянуть за неё, даже если в конце его ждала петля. Кай не вернулся на физику. Он вообще не собирался больше оставаться в этом здании, пропахшем фальшивым трауром и хлоркой. Толкнув тяжелую дверь запасного выхода, он почти бегом пересек школьный двор. В кармане жег бедро стальной ключ. Дорога до Union Station прошла в тумане. Кай сидел в автобусе, вжимаясь лбом в холодное стекло. Его мысли метались по замкнутому кругу: «Она жива? Она это спланировала? Или я пытаюсь найти смысл в смерти девчонки, которая просто любила дурацкие шутки?». Неопределенность была хуже самого страшного приговора. Вокзал встретил его предсказуемо — гулом и запахом мазута. Кай пробирался сквозь толпу, чувствуя себя единственным живым человеком среди восковых фигур. Сорок два. Ключ вошел в замок с сухим щелчком. Кай рванул дверцу на себя. Внутри, среди «коллекции смыслов», лежал второй конверт. Без блесток. Без ваты. Он вскрыл его прямо там, у ячеек. Жадно впился глазами в текст, ожидая карты, инструкции, прямого признания… чего угодно. Взгляд лихорадочно метался по строчкам, пропуская целые блоки текста. Его не интересовали рассуждения о Nirvana, бензопилах и «Love Buzz». Он едва скользнул глазами по абзацам о Metallica и Андерсене — всё это сейчас казалось белым шумом, пустой шелухой, за которой Лив прятала суть. Ему не нужны были метафоры. Ему была нужна она. Его палец замер под вопросом, написанным ближе к концу: «Думаю, на этом месте ты уже ждёшь, что я наконец-то скажу что-то полезное». Его словно ударили под дых. Кай почувствовал, как ярость, которую он сдерживал пять дней, мгновенно вскипает, заполняя легкие вместо воздуха. — Да, блять! — прошипел Кай в пустоту вокзального зала, сминая пальцами край листа. — Да, я жду! Он читал дальше, и его сознание буксовало на каждом слове. Лив не давала гарантий, не писала «я в порядке, жди». Лив писала это до того, как «умерла», но в каждой фразе сквозила такая жуткая уверенность в будущем, что у него поползли мурашки по спине. Она издевалась, предлагая ему самому использовать голову. Предложение — «Обычно это совпадает с моментом, когда ты решаешь, что уже всё понял» — заставило его на мгновение запнуться. Это была прямая отсылка к их прошлым разговорам, к тем недосказанным фразам, когда Лив прощупывала почву, а он, ослепленный своими амбициями и обидами, отказывался видеть очевидное. Он сам выбрал остаться. Он сам решил, что клан и Слияние — это предел его реальности. А Лив уже тогда знала, что за пределами особняка есть целый мир. Кай на секунду зажмурился. Она не спрашивала его прямо, не звала с собой открыто, но давала ему шансы, которые он самонадеянно игнорировал. И теперь она издевалась над его «проницательностью». Когда следующим же предложением взгляд Кая выхватил фразу: «Лето девяносто четвёртого — достаточно конкретная координата?», мир вокруг окончательно треснул. В голове, словно шестеренки, начали скрежетать знания клана Близнецов. Затмение. Главное астрономическое событие десятилетия. Год его Слияния. На губах Кая медленно расцвела хищная, торжествующая улыбка. Он вернулся глазами чуть выше, к строчкам, которые только что пробежал: «...и, судя по всему, доведёшь это до конца». Теперь эти слова не казались ему упреком в том, что он слишком сильно держится за правила клана. Это было признание. Лив знала, что он не отступит. Она знала, что он доведет свою партию до финала — до этого чертова 94-го года, когда он наконец-то пройдет Слияние и заберет власть, которая принадлежала ему по праву рождения. Лив не просто верила в него — она назначала ему свидание на его будущем троне, подтверждая, что он выйдет победителем из любой игры, которую затеет отец. — Так вот к чему ты клонишь, сестренка, — прошептал он, и его глаза лихорадочно блеснули. Кай был уверен: на этот раз он понял всё абсолютно правильно. Приписка в самом низу заставила его губы дернуться в коротком, рваном смешке. «P.S. Кстати, папочка сильно злится?» Кай на мгновение прикрыл глаза, представляя лицо Джошуа Паркера. Он знал, что этот вопрос не о сочувствии. Лив спрашивала, задело ли их отца хоть что-то, кроме нарушения его безупречных планов. Злится ли он на саму смерть, посмевшую забрать его инструмент раньше срока? — О, ты даже не представляешь, как сильно, Лив, — прошептал он, складывая письмо. — Рвет и мечет. Но вовсе не по тебе. Он стоял посреди вокзала, сжимая в одной руке письмо, а в другой — кассету Nirvana, о которой мир еще не слышал. Кая трясло. Только сейчас, через этот злой вопрос об отце, до него дошел истинный масштаб игры. Лив было всего восемь. Черт возьми, этой девчонке восемь, а она уже провернула что-то запредельное, что-то, что требовало выдержки матерого палача. Она сделала это одна. Прямо у него под носом, даже не моргнув, оставив его — собственного брата — в роли ничего не подозревающего статиста. Она действительно была величайшим манипулятором в истории клана. Маленькая, расчетливая стерва, которая в неполные девять лет уже научилась выставлять Джошуа Паркера дураком. И осознание того, что Лив выбила почву из-под ног их отца, пока Кай просто послушно играл роль безутешного родственника, добавило его улыбке новых, почти безумных красок. — Сука, — выдохнул он. В этом слове было всё: и ярость от того, что его оставили в дураках, и невыносимое, болезненное восхищение. Она рискнула всем, даже не зная, выживет ли сама. Оцепенение исчезло. Кай резко запихнул вещи и письмо в сумку. У него была «координата», и теперь он собирался дожить до этого чертова девяносто четвертого, чего бы это ни стоило. Он развернулся и быстрым шагом растворился в вокзальной суете.

***

Полный текст письма Эбби (Лив):

«С Рождеством, Кай! Надеюсь, ты всё-таки сохранил открытку. Или хотя бы донёс её до конца, а не выкинул по дороге, решив, что даже я не могла настолько деградировать, чтобы добровольно утопить картон в клее и блёстках. Хотя, если быть честной, результат меня саму слегка пугает — в какой-то момент я начала понимать, почему детям это нравится. Тревожный симптом. Если ты не оценил эту попытку в современное искусство — мне, видимо, придётся пересмотреть своё будущее в декоративно-прикладном искусстве. Внутри ящика ты найдёшь мою «коллекцию смыслов». Название звучит так, будто я пытаюсь произвести впечатление, но, к сожалению, это просто самый короткий способ не объяснять лишнего. Там три вещи, и ни одна из них не случайна, даже если тебе сначала захочется закатить глаза и спросить, какого чёрта. Кассета Nirvana — это мой тебе поклон в сторону современной культуры. Для меня Love Buzz звучит как попытка пьяного соседа пообщаться с неисправной бензопилой, но я помню твои сомнительные вкусы. У тебя есть все шансы решить, что в этом есть «что-то настоящее». Кстати, некоторые вещи начинают звучать иначе, когда вокруг них становится слишком много шума. Только не зажуй пленку, достать вторую такую будет головной болью. Вторая кассета — Metallica. Здесь всё проще. Классика, даже если ты пока не до конца понимаешь почему. Я выбрала конкретный альбом — …And Justice for All. В нём они наконец-то наложили на музыку всё то, что мы с тобой и так знали: справедливости нет. Точнее, она существует ровно до тех пор, пока ты вписываешься в систему. За её пределами это просто слово. Удобное, гибкое и, при необходимости, полностью обратимое. Но это, конечно, просто музыка. Не делай из этого выводов, которые тебе не понравятся. И книга — Снежная королева. Не тот пересказ, который нам читали, а оригинал. Помнишь, как это подавали — аккуратно, почти утешительно. Девочка, немного упрямства, немного слёз, и в итоге всё складывается как надо. Удобная история, в которой всё на своих местах. В оригинальной сказке с этим чуть сложнее. Тут многое не сглажено — и от этого всё выглядит менее стройно, но заметно ближе к тому, как оно обычно бывает. А ещё идея с «вечностью» здесь выглядит логичнее. По крайней мере, никто не рассчитывает на слёзы или удачное стечение обстоятельств. Поэтому на этот раз можешь обойтись без Герды и её слёз — в нашем мире такие вещи работают заметно хуже. Чаще — не работают вообще… Думаю, на этом месте ты уже ждёшь, что я наконец-то скажу что-то полезное. Например, напишу всё прямо и избавлю тебя от необходимости думать самостоятельно. Или, в идеале, выпрыгну из этого письма и устрою тебе эффектное появление с чем-нибудь вроде «розыгрыш!» Серьёзно? Ты правда думал, что я сделаю это так просто? Тогда ты знаешь меня куда хуже, чем я рассчитывала. Я не собираюсь давать тебе готовый ответ. Во-первых, ты способен дойти до него сам — не потому что ты особенный, не начинай, а потому что ты иногда всё-таки используешь голову не только чтобы в неё есть. А во-вторых, у меня просто нет ответов в том виде, на который ты рассчитываешь. Если тебя больше волнует, не сходишь ли ты с ума, — возможно. Это не самый полезный вопрос в твоём положении — тем более что врачом обычно считают того, кто первым надел белый халат, — так что можешь не тратить зря время. Всё остальное было достаточно очевидно задолго до любых прямых ответов — по тому, как ты об этом говорил. Ты последовательно держишься за выбранную линию, игнорируя всё, что в неё не вписывается, не хочешь ломать систему, не хочешь быть тем, кто это делает — и, судя по всему, доведёшь это до конца. В том числе продолжая держаться за то, что тебя не принимает, и называя это своим выбором. Хотя, если вспомнить некоторые наши разговоры… ты ведь уже сталкивался с идеей, что существуют варианты, в которых правила просто не работают. Забавно, да? Такие вещи очень легко обсуждать, пока они остаются теорией, и как быстро они становятся «слишком сложными», когда внезапно оказываются практическими. Обычно это совпадает с моментом, когда ты решаешь, что уже всё понял. Некоторые вещи не привязаны к месту, но могут стать понятнее со временем. Лето девяносто четвёртого — достаточно конкретная координата? Постарайся на этот раз не проигнорировать очевидное. Твоя Лив. Та, что всегда за тебя P.S. Кстати, папочка сильно злится?»