YQ

— Что это по твоему? — Бордовое вино кислит красную рубашку. Слишком дешёвое для столь изысканных губ. — Инновационные методы утешения жертв преступлений? Это поцелуй. И его рот, слишком простой для столь изысканных губ. Коул отстраняется, бессознательно выискивая в расстоянии защиту от яда, которым истекает довольное лицо. Яда, который призван держать его подальше, потому что очень хочется подпустить ближе. Синклер... Странно и думать о том, что он Синклер. Такой же Синклер, как золотые буквы на отеле. На пыточной, возведенной как Колизей — внизу непобедимые рабы, наверху неуязвимые господа. Синклер. Как садист и маньяк Винсент. Майерс ставит бутылку на тумбу, с усилием выдернув её из сведенных спазмом рук. — Адам... — Майерс хочет что-то сказать. Что-то помимо этого красивого имени. Первого имени. Первого мужчины, которого Коул... Кайл Маклахлен не считается. Это было давно, да и Кайл с плаката не спешил упираться в него ошалевшим взглядом. Что Адаму сказать? Тебе стоит меньше пить, мне кажется алкоголь дурно сочетается со всей той дрянью, что тебя обколол отец. Адам, ты сам меня поцеловал, странно упрекать меня за то, что я ответил. Кажется, кто-то за стенкой может нас услышать, поэтому я посоветовал бы тебе быть избирательнее. Я не настоящий следователь, Адам. Настоящий, но уже не действующий, профессиональная этика меня не касается, так что я имею право тебя целовать. А ещё в полной мере наслаждаться хваткой музыкальных пальцев, окольцевавших нервы у сгиба его локтя. — Не называй меня так! — Истеричное прошение. Ему не нравится это имя. Хуже — фамилия. Адаму не нравится социальная оболочка, в которую заперли его тонкую душу. Адам. Бремя первого человека. Бремя эксперимента. Непонимание. Ненависть. Лучше низвести его страдания, перекрывающие кровоток до серьезных гематом, до ласкового прозвища. С запретным плодом на уста Евы наверняка сошло несколько других имён для её единственного спутника. Котёнок? Милый? Солнышко? Малыш? Боже, Синклер разорвет его на части, если он посмеет даже подумать о таком. — А как тебя назвать? — Красный хло́пок под ладонями напоминает о выцветших страницах школьного учебника мировой истории. Мария Стюарт. Её бордовые рукава, Шотландия, — всё, что Майерс о ней помнит. А, впрочем, ещё то, что она... — Королева. Как и Адам. Не король, Боже, ни в коем случае. Нервно тянущиеся к нижнему веку ресницы, тихая дрожь бегущая к поясу, на котором Коул остановил свои пальцы. Чрезмерная нежность для принца, чрезмерная доверчивость для колючей филофобии, которая бьёт предупреждением Коулу по мозгам. Он даже не понимает, его это или Адама. — Коул... — Синклер выгибается, выискивая опору в мягкости дешёвого матраса. По бледному лицу плывёт блаженство — Майерс не знает, от того ли это, что он нависает над исстрадавшимся телом, которое только и жаждало заботы от лузера, потерпевшего неудачу во всём, кроме дела этого гребанного отеля; то ли от того, что после больничной койки матрас кажется роскошью, которой заболевшая спина недостойна. Если второе, то Коул понимает. Если первое, то он определенно недооценил степень трещин на фарфоре лица перед ним. — Мне стоило догадаться... — Он же умеет читать людей как открытую книгу. Некоторых. Не всегда получается. Адама вот не получается, вывести его на белый свет можно только стоном. Красивым стоном. Изысканным, как царапины иглы по дорожкам искривлений тёмного винила. — Аристократический фетиш на титулы, как ожидаемо. Синклер разводит колени. Медленно, сакрально, словно бы по углам сидят хронисты, записывающие каждый миллиметр, проходящий его бёдрами по свежим простыням. Его зрачок, единственный чёрный зрачок бегает от расслабленного лица к напряжённым рукам, которые предпочитают кровать его жаждущему телу. — Сделай это со мной. — Адаму кажется, что если он не скажет, нельзя будет догадаться. Но в мечтах Коул уже вытрахал с Адама дух, оставив в его личности лишь обворожительную глупость, обитую холодом амнезии. В реальности Коул знает, что слишком часто делает людям больно. И это бы не имело значения, если бы это был не Адам Синклер, у которого под кожей бушует что-то. Неужели Коул жалеет его? Жалость плохое чувство. Но странно было бы назвать чувства к Синклеру хорошими. — Я не могу. — Майерс не уточняет почему. На смеет поддаться желанию запустить пальцы в волосы, напоминающие кляксу на чистосердечном признании убийцы, дотянуться до губ, на которых по всем законам жанра должен быть привкус вина. Коул знает, что Адам на вкус совсем не пьянит. Только режет, как стекло, в которое влито так много вина, что оно падает, разбиваясь. Наполняя рот шумным железом крови, паникой под подбородком. — Брезгуешь? — Как все. В отеле, в университете, в интернате. Людям не нравится уродство, это естественно. Синклер набирает воздух в лёгкие, так много, как только может, лишь бы не задохнуться в ожидании ответа «Да». Коулу даже не обязательно отвечать, Адам поймёт и без слов, как понимал всегда и со всеми. Брезгует? О, нет. Ни в коем случае. Майерс наклоняется, выжидает, как самый осторожный зоолог, приоткрывает рот только после молчаливого разрешения. Проводит языком по выемкам, по щекочущим ресницам. На розовых шрамах кожа более гладкая. Целовать его хорошо. Идти на поводу у его желания навредить себе может обернуться плохо. — Ты не хочешь этого, Адам. Хочешь, но не обязательно... — Официальные названия предположительно происходящего замирают у Коула в голове. Не может с Адамом Синклером быть просто секс. Слишком простое слово, а подходящего ещё не изобрели, и никогда уже не изобретут, потому что он не от мира сего, не от эпохи мобильников, порно и бывших полицейских с их скромным тезаурусом. — Я ненавижу говорить о таком, не заставляй меня это делать! Не могу я сказать самому изящному человеку, которого я когда либо видел, что я боюсь заняться с ним... Адам смотрит, не понимая. Тянет уверенное, убеждающее: — Я не пьян. — Хотя искры в глазах говорят об обратном. Он не пьян, не до обморока, разве что слегка, до той самой стадии, когда желания съедают этикет не подавившись. — Я хочу, чтобы ты... Проник под кожу самой сутью внимания, не вымоченного в зле. Проник по коже... Адам просит о внимании, о форме, которая ещё не сошла с пирамиды его потребностей. Жажда его не мучает, искушённое вином чрево просит большего. — Ты можешь меня послушать? — Коул говорит, пуская дурацкий вопрос по ушной раковине. Сдерживается, чтобы не укусить, сдерживается, чтобы не взять беспризорную драгоценность, с азартом желающую упасть в его ладонь. — Я не могу тебя слушать, у меня... На тебя стоит. Боже. Какого черта Майерсу приходится додумывать, что эти сладкие губы хотят произнести? Зачем Адам так мучает его, оставляя себе похоть и отдавая стыд ему? — Только если руками. — Компромисс между удушающей совестью и горечью желания. Так не считается, ещё в универе говорили. Но если классифицировать это как преступление... Коул кусает губу. Преступление против него же — мягкий поцелуй, не доскользивший до губ жалкие миллиметры. Он тут жертва. Но с таким зверем не страшно. Страшно, но... Не настолько, чтобы не потянуться в спешке к изогнувшейся счастьем ширинке. Не настолько, чтобы думать о том, как дороги эти брюки, как много Адам отдаёт за бельё, которое видеть на нём совсем не хочется. Без него лучше. — Мне нравятся твои руки. Неловко предвкушающие ласку теплом под шикарной тканью. С несвойственным трепетом спускающие сцепленные завитки резинки по подвздошной кости. Коул слушает, Адам говорит. — И твои глаза. Которые теперь совсем не хочется закрывать, лишь бы не лишать удовольствия этого слишком красивого созерцающего. — Если бы ничего было цветом, это был бы цвет твоих глаз. От основания к трепетному верху. Адам горячный, что в словах, что по коже. Коулу хочется взять в плен укуса его губы, лишь бы сквозь жар не пробивался царапающий лёд его тяжёлой экзистенции. Лишь бы он не напоминал о том, что его заботит что-то, кроме удовольствия, наступающего на мозг. — Мне нравится идея «ничего». Это не больно и не радостно настолько, что ранит. Раненый зверёк. Ничего — лучше, чем плохо, но хуже, чем розовый оттенок от крови, пробегающей по его щекам, шее, по совсем неровным отметинам, которые Коул ставит, не стесняясь разбитых по клеткам номеров остальных жертв отеля. — Тебе, кажется, нравится Линч. — В его дрожащем зеркальце души пролетает огромный постер. Заметил? Знает, кто это? Коул готов искать обручальное кольцо. Но у Адама другие планы. Он запрокидывает голову, игнорируя, что на нём нет бархата. — Ударь меня. Не отстраняется, испугавшись. Плохо смотрел или не хочет сбегать. Коул набирает темп, жертвуя точностью ритма, заставляет свести дрожащие в ожидании слёз ресницы, старается не думать ни о чём, кроме пачкающего его ладонь чужого наслаждения, кроме ощущения, водой точащее его каменное сердце. — Ни за что. — Правда, остающаяся печатью поцелуев над губами, совсем не блестящими красным. Если Адам сойдёт с ума, Коул предпочтет умереть от его рук. Наваждение достигает не его, но его, кажется, слишком сильно задевает волной. — Сейчас мне нравишься только ты. Импульс. Оргазм. Испуг. Наслаждение. Скарлетт говорила, что с ним делали что-то... Что-то с током. Что они там с тобой делали? Коул не смеет спросить. Не сейчас. Коул не смеет и заикнуться о том, как короткие ноготки, взобравшись на спину, рвут его новенький свитер. Зверь? Разве что самый озлобленный в мире черный котенок. Кошки любят Коула, он теплый и вечно мягкий в своих уродливых шмотках. Маленький Адам не может быть исключением. — Только не влюбляйся в меня, Коул. — Связки играют в мужественную хрипотцу, выражение лица остаётся мягким. Беззащитным. Но Адам продолжает убеждать в опасности, которую он собой непременно представляет. — Я не человек, ты же помнишь? Если влюбишься, будет очень больно. — Театрал. Вот-вот свалится в конвульсиях прямо на сцене от того, что призрак отца — вылитый Винсент. Майерс не хочет об этом думать. О том, что он вернётся в отель, мстить своему папаше, возомнившему себя Богом, просто потому что по другому не может. Будет ли это больнее, чем посаженный желудок, выпрашивающий пищу в заброшенном концентрационном лагере? Это. Отпустить его. Стоит заморить влюбленного голодом и он перестанет быть влюбленным, правда ведь? Коул очень надеется, что он уже перестал. — Ты всегда такой пафосный? Не влюбляйся... — Как дешёвая книжка. Конечно, издевательства над ним не могли закончится низкопробной фантастикой с наследием нацистов, сценаристу его жизни необходимо добить, добавив самое скучное клише про плохого парня, который обязательно сделает больно. Уже сделал своими дурацкими речами. А раз сделал, Коул не может остаться в стороне: — Это была просто помощь другу. Он будет скучать, если у них ничего не выйдет. Когда. Он не простит себе, если с Адамом что-то случится. Но это потому что он коп. Бывший коп. Его работа — переживать за других. — Коул…