For Lando

Монако сейчас должно быть красиво. Ландо знает это точно, даже глаза может не открывать. За три года, прожитые здесь, он привык к местному ритму: в шесть утра светает, в девять из порта начинают выходить яхты, в полдень солнце стоит в зените, тени становятся короткими. Он лежит и слушает, как за окном просыпается Средиземное море. Волны мягко шлёпают о корпуса яхт в порту Эркюль, ветер доносит солоноватый запах воды, где-то вдалеке кричат чайки. Четверг. Завтра первая практика Гран-при Монако. Квартира, где он лежит, слишком большая для одного человека. Две спальни — одну из них он сразу переделал под гоночный симулятор: там стоит кокпит на алюминиевом профиле, три 32-дюймовых монитора, четвёртый экран сверху для телеметрии и времени круга, педали на гидравлике и руль с откликом 26 ньютон-метров, от которого после долгих сессий болят запястья. В спальне, где он спит, кровать огромная, с высоким изголовьем и простынями, которые меняют раз в два дня, на ней одному слишком много места, но он привык. Гостиная объединена с кухней: панорамные окна выходят на порт, светлая мебель, чёрный мраморный остров посередине. Ландо выбирал его сам, листал каталоги в телефоне между гонками, пока менеджер не сказал: «Просто скажи, что нравится больше всего, дизайнер сама всё сделает». Остров понравился тем, что выглядел дорого и массивно, хотя Ландо почти не готовит, так что мраморная столешница служит в основном для того, чтобы ставить на неё пакеты с доставкой и иногда — ноутбук, когда надоедает сидеть за столом. Дизайнер, которую нанял менеджер, приезжала два раза с огромным портфолио и показывала варианты на планшете. «Вам нужно что-то спокойное, чтобы голова отдыхала после гонок», — говорила она, листая картинки с бежевыми диванами и серыми стенами. Ландо кивал, потому что в этом не разбирался, а спорить с людьми, которые явно знают своё дело, не хотелось. В итоге сделали всё в серо-бежевых тонах, с акцентной стеной глубокого синего цвета и парой абстрактных картин. Квартира выглядит как страница из дорогого журнала об интерьерах — аккуратная, продуманная, стерильная. В ней почти нет ничего личного: ни горы немытой посуды в раковине, ни разбросанных носков, ни грязных кружек на журнальном столике. Раз в два дня приходит клининг, расставляет всё по местам, и к возвращению Ландо квартира снова сияет девственной чистотой. Иногда ему кажется, что он здесь не живёт, а просто ночует. Как в отеле, где номер убирают каждое утро, где чужие руки раскладывают вещи по полкам, где даже воздух пахнет нейтрально — ничем. Дорогом, красивом, бездушном отеле, из которого можно выехать в любой момент, и через день никто не вспомнит, кто тут жил. Потому что следов не остаётся. Он ворочается с боку на бок, пока простыни не сбиваются в комок под спиной. Садится, трёт лицо ладонями, трёт так сильно, будто хочет содрать с себя что-то — наверное усталость, ночь, собственную кожу. Спал, если это можно назвать сном, урывками. Проваливался в темноту на сорок минут, выныривал с колотящимся сердцем, смотрел на потолок, считал до ста, засыпал снова. Потом опять. В три ночи проверил телефон — просто убедиться, что никто не написал ничего срочного. В половине четвёртого встал попить воды и зачем-то пересчитал бутылки в холодильнике. В пять уже не пытался заснуть — просто лежал и смотрел, как за окном темнота медленно сереет, а в порту зажигаются огни на яхтах. Из окна видно тридцать семь штук. Он их уже пересчитывал сотни раз. Какая-то из них, говорят, принадлежит российскому олигарху, какая-то — наследнику арабской семьи. У одной мачты такие высокие, что возвышаются над набережной метров на семьдесят. Ландо помнит, как читал где-то, что самую высокую парусную яхту в мире строят с мачтой почти сто метров. Тогда он зачем-то прикинул: его квартира на среднем этаже жилого комплекса в Монте-Карло, до уровня моря метров сорок, наверное. И понял, что эта мачта выше его окон. Зачем я это считаю? Он отворачивается от окна. Смотреть на яхты больше нет сил. Взгляд скользит по комнате и останавливается на тумбочке. Блистер с таблетками лежит на том же месте, где и вчера. И позавчера. Метилфенидат. Он лежит там уже полгода, с момента, как Ландо переехал в эту квартиру. В аптечке в ванной есть ещё две упаковки, срок годности истекает через месяц. Ландо не принимает их уже с тех пор, как подписал полноценный контракт с Макларен. Он знает, как это работает. С таблетками мысли перестают скакать, выстраиваются в линию, можно сидеть и работать час, два, три, не отвлекаясь. Но вместе с этим уходит что-то важное. Тот Ландо, который может рассмешить всю комнату, который подкалывает друзей в чате, заряжает всю команду и дурачится перед стримом — отключается. Остаётся собранный, правильный, функциональный, но не живой. А ещё WADA. Стимуляторы в списке запрещённых. Теоретически можно получить терапевтическое исключение — собрать кипу документов, найти психиатра, который подтвердит диагноз по всем правилам, надо доказать, что без таблеток здоровье пойдёт под откос . Практически — это публичное признание. Признание, что у него не просто "особенность", а диагноз, внесённый в международные классификаторы . Он представляет заголовки, даже не прикладывая усилий. «Диагноз Норриса: чемпион скрывал болезнь». «Ландо принимает допинг по медицинским показаниям». «СДВГ у гонщика Формулы-1: легальный способ обойти систему или реальная проблема?» В комментариях тут же начнут умничать: «у меня тоже СДВГ, но я ж не ною! », «опять богатеньким любые поблажки», «раньше без этих ваших диагнозов ездили и норм». А стримы... он уже слышит эти шуточки: «Ландо, ты под таблетками сейчас?», «Ого, Норрис разогнался, не забудь продлить рецепт!». Стримы. Он знает, что люди замечают, как он пишет с ошибками. «Ландо, ты чего, школу не закончил?» — пишут в чате. «Орфография хромает, бро». «Ты бы хоть автозамену включал, больно смотреть». «Английский — твой родной? Серьёзно?» Иногда кто-нибудь, конечно, пишет: «Может, у него дислексия, не надо шутить, ребзя», но эти сообщения тонут в общем потоке. Он отшучивается. Иногда валит на усталость или на то, что печатает на скорости. Смеётся, закатывает глаза, переводит тему. Со стороны кажется, что ему всё равно. Но. Внутри каждый раз что-то сжимается. Короткий спазм где-то под рёбрами, который проходит через пару секунд, но оставляет после себя липкое чувство. Они думают, я тупой. Просто тупой богатенький мальчик, который не умеет писать без ошибок. Он убирает блистер в ящик тумбочки. Сегодня обойдётся. За окном солнце уже выше. До выезда в паддок ещё пара часов — сегодня они с Оскаром договорились ехать вместе, их графики на утро совпали, чего не скажешь о большинстве других гоночных дней. В Монако они живут в пяти минутах друг от друга, но вместе добираются до трассы не так уж часто — то брифинги в разное время, то встречи с инженерами, то просто кто-то выезжает раньше. Но сегодня получилось. Оскар заедет за ним на машине, они включат что-нибудь из его плейлиста — Bad Bunny, Drake, может, Lizzy McAlpine, если Ландо в настроении слушать грустные песни. Оскар сначала слушает молча, потом начинает морщиться, но руку к магнитоле не тянет — только когда Ландо сам выключает, тихо выдыхает. А потом Ландо, как обычно, начнёт говорить о чём угодно, лишь бы заполнить тишину, которая в замкнутом пространстве становится слишком громкой. Оскар параллельно будет пить свой американо без сахара и слушать, изредка вставляя «угу» или короткий вопрос, когда Ландо замолкает слишком надолго. В конце Оскар, скорее всего, бросит что-то короткое, уже привычное. «Делай что можешь и будет что будет» — он всегда говорит это перед тем, как они расходятся по своим делам. Ландо уже привык к этой фразе, к тому, как Оскар произносит её спокойно, будто не сомневается ни на секунду. И каждый раз, услышав эти слова, Ландо ловит себя на том, что на пару секунд ему действительно становится легче. Как будто если Оскар так говорит, значит, так и есть. Я справлюсь. Мы справимся. Он ловит себя на этом «мы» и не знает, кого имеет в виду. Себя и Оскара — потому что они напарники и вместе тащат команду? Или себя и ту версию себя, которую он пытается показать каждый гоночный уикенд — уверенную, спокойную, способную просто взять и выиграть? Ту, в которую он сам не очень-то верит, потому что чемпионы так не сомневаются. Чемпионы, наверное, просыпаются и знают, что они лучшие. А Ландо просыпается и думает, не зря ли он вообще пришёл в этот спорт. Чемпионы имеют другой склад ума. Ландо в этом уверен. Чемпионы не сомневаются в себе каждую секунду. Чемпионы не считают яхты по ночам, чтобы заглушить мысли. Чемпионы просыпаются с чётким пониманием: «я лучший, и сегодня я это докажу». Ландо просыпается с мыслью: «сегодня я, наверное, опять всё испорчу, но хотя бы постараюсь не облажаться слишком сильно». Разница есть.

***

Первый раз он понял, что с ним что-то не так, в семь лет. Частная школа Миллфилд, куда его отдали, потому что родители хотели для него лучшего образования. Ландо сидит за партой у окна и смотрит, как за стеклом качаются ветки. Учительница миссис Харрисон раздала листочки с примерами. Сначала элементарщина. Два плюс два — четыре, это легко. А дальше написано: «полтора плюс полтора». Он смотрит на эти слова и не понимает. Полтора — это сколько? Почему «полтора», а не «один и пять»? Если один и пять, то будет два и десять. Но два и десять — это же три? Или нет? Он знает, что десять — это много, десять не может просто взять и превратиться в один. Рядом Томас уже строчит в тетради. Даже не задумывается. Ландо сжимает карандаш так, что пальцы белеют. Томасу легко. Томас не слышит, как тикают часы на стене, не считает ветки на дереве за окном, не думает о том, и вообще... — Ландо, ты почему не пишешь? — миссис Харрисон наклоняется над ним. — Я не понимаю, — шепчет он. — Что такое полтора? — Один и пять десятых. Одна целая, пять десятых. Он смотрит на неё пустыми глазами. Десятых? Каких десятых? Вечером отец проверяет работу проделанную за день в школе. Адам Норрис сидит за кухонным столом с чашкой чая, невозмутимый, спокойный, как скала. Ландо всегда смотрел на отца с восхищением и страхом одновременно. Он никогда не повышает голос, никогда не суетится. Он просто есть — надёжный, правильный. Настоящий мужчина. Такой, каким Ландо никогда не сможет стать, потому что внутри у него не тишина, а постоянная какофония мыслей. — Ландо, иди сюда. Он подходит, перебирает ногами. В голове уже крутится: сейчас будет ругать, сейчас скажет, что я опять всё испортил и что надо стараться — Объясни мне, — отец тычет пальцем в тетрадь. — Почему ты написал, что полтора плюс полтора равно два с половиной? — Я... я не знаю. — Ты не знаешь, сколько будет полтора плюс полтора? — в голосе отца не злость. Недоумение. Как будто он смотрит на инопланетянина, хотя, наверное, просто не понимает, как такой странный ребёнок мог у него родится. — Я запутался. Полтора — это один и пять, да? А один и пять плюс один и пять — это два и десять. А два и десять — это три? Но как из десятых получаются целые? Я не понимаю. Отец молчит. Смотрит на него долгим взглядом. — Ландо. Полтора — это один и половина. Одна целая и одна вторая. Понимаешь? Половина. Если взять одно яблоко и ещё пол-яблока — это полтора. Если взять ещё одно яблоко и ещё пол-яблока сколько будет яблок? Ландо представляет яблоки. Одно целое. Половинка. Ещё одно целое. Ещё половинка. Он складывает их в голове — целые отдельно, половинки отдельно. Получается два целых и две половинки. А две половинки — это ещё одно целое. Значит, три. — Три, — говорит он неуверенно. — Правильно. Три. А ты написал два с половиной. Почему? — Я не знаю. Я представил... я представил цифры, а не яблоки. — Но это же одно и то же. — Для меня нет. Отец вздыхает. Трёт переносицу — жест, который Ландо выучил как «папа устал от моей тупости». — Ландо, это элементарная математика. Ты должен это понимать. Ты уже не маленький. — Я стараюсь, — голос Ландо срывается в шёпот. — Я правда стараюсь. — Я знаю, сын. Просто... старайся лучше. Отец закрывает тетрадь, встаёт из-за стола. Уходит в гостиную смотреть новости. Ландо остаётся один на кухне, сжимая в руках карандаш, который вот-вот сломается. Старайся лучше. Старайся лучше. Я стараюсь. Я всегда стараюсь. Но этого никогда не достаточно. Он идёт в свою комнату, ложится на кровать, смотрит в потолок. Пытается не плакать, потому что мужчины не плачут. Папа не плачет. Папа вообще ничего не чувствует, наверное. Папа просто решает проблемы. Ландо не умеет решать проблемы. Он умеет только стараться. И проигрывать. Через полчаса приходит мама. Циска садится на край кровати, гладит его по голове . У неё тёплые руки, пахнут кремом — она всегда мажет их на ночь. Она не такая, как отец. Она быстрая, громкая, эмоциональная. Она постоянно теряет ключи, опаздывает, перебивает, говорит быстрее, чем думает. Она — такая же, как он. — Ландо, ты чего не спишь? — Мам, я дурак? Она замирает. Потом резко притягивает его к себе, обнимает так крепко, что становится трудно дышать. — Ты не дурак. Ты самый умный мальчик, которого я знаю. — Папа сказал, я должен стараться лучше. А я не могу. Я не понимаю, как. Я смотрю на цифры, а они... они прыгают из стороны в сторону, меняются местами... Я... — Я знаю, милый. Я знаю... Она гладит его по спине, качает, как маленького. И начинает напевать тихо, чуть фальшивя: — There was something in the air that night, the stars were bright, Fernando... Ландо знает эту песню. ABBA, мамина любимая группа. Она поёт её, когда готовит, когда убирается, когда грустит. — They were shining there for you and me, for liberty, Fernando... Она делает паузу, наклоняется к его уху и шепчет: — For Lando... Он поднимает голову, смотрит на неё. — Мам, ты перепутала. Там «Fernando», а не «For Lando». — Не перепутала, — она улыбается. — Я всегда так пою. Потому что эта песня про тебя. Смотри, дальше: If I had to do the same again, I would, my friend... Lando. Понимаешь? Потому что эта песня про тебя. — Про меня? — Конечно. Весь мир поёт для тебя и про тебя. Ты просто пока этого не понимаешь. Он смотрит на неё и чувствует, как внутри разливается тепло. Мама иногда говорит странные вещи, но они всегда правильные. Всегда такие, после которых хочется жить и глупо смеяться. — А папа? — шепчет он — Папа... — мама вздыхает. — Папа любит тебя по-другому. Он хочет, чтобы ты был сильным. Иногда он забывает, что ты ещё маленький. — Я не маленький. Мне семь. — Тебе семь, и ты самый лучший семилетний мальчик на свете. А теперь спи. Она целует его в лоб, укрывает одеялом и уходит. Ландо закрывает глаза и слышит, как в голове крутится: For Lando, for Lando, for Lando. Он засыпает с улыбкой. И только много лет спустя он понимает, что песня на самом деле о революционерах, о войне и старости. Но для него она всегда будет о маме. И о том, что где-то в мире есть кто-то, кто поёт только его имя.

***

Он помнит это так отчётливо, будто было вчера. Кабинет в Суррее — светлый, с большим окном, выходящим в сад, и полками, уставленными книгами и коробками с играми. Пахнет деревом и ромашкой. Женщина с седыми волосами, собранными в пучок, представляется доктором Симмонс. У неё мягкий голос и спокойные руки, которые лежат на столе неподвижно, как у статуи. — Присаживайся, Ландо. Он садится на диван, болтает ногами — они не достают до пола. Рядом мама, она улыбается, но улыбка натянутая. Доктор Симмонс начинает с расспросов. Она спрашивает маму о том, как протекала беременность, как прошли роды — не было ли осложнений, не родился ли раньше срока . Ландо не совсем понимает, зачем это, но мама отвечает тихо, иногда запинаясь. Потом, много лет спустя, он прочитает, что течение беременности и родов может влиять на развитие СДВГ. В тот момент он просто сидит и ждёт, когда начнутся игры. — А теперь, Ландо, — доктор Симмонс раскладывает перед ним картинки, — посмотри на эти фигуры. Какая из них лишняя? Ландо смотрит. Кажется это легко. — Квадрат. Потому что он один такой. — Молодец. А теперь... Она достаёт кубики. Нужно сложить узор по образцу. Ландо смотрит на образец — красно-синий, красно-синий. Просто. Он берёт кубик, крутит в руках. Потом замечает лампу на столе — зелёный абажур с кисточками. Интересно, из чего сделаны кисточки? Шерсть? Нитки? Можно потрогать? — Ландо? — голос мягкий. — Ты будешь складывать? — Ага. Да. Он кладёт первый кубик. Потом смотрит на второй и не может вспомнить, какой стороной его ставить. Красный сверху или синий? Он снова смотрит на образец, но теперь в голове уже кружатся мысли про лампу, про кисточки, про то, что мама сидит слишком тихо, это странно, она обычно ёрзает... Кубики падают на стол. — Ничего страшного, — доктор Симмонс улыбается. — Давай попробуем другое. Они делают тесты. Много тестов. Раскрасить фигуры, не выходя за линии — Ландо злится, потому что рука дёргается, и он выезжает за край. Повторить ритм, который она отбивает карандашом — он сбивается на четвёртом ударе, потому что начинает считать, сколько раз она стукнет всего, и от этого перестаёт слушать. Потом она даёт ему карточки с историями. Нужно разложить их по порядку — что было сначала, что потом. Ландо смотрит на картинки: мальчик просыпается, мальчик чистит зубы, мальчик завтракает. Всё понятно. Но между чисткой зубов и завтраком он вдруг думает: а что, если мальчик сначала хотел позавтракать, а потом вспомнил, что не почистил зубы? Разве так нельзя? Почему порядок должен быть один? Он переставляет карточки. Доктор Симмонс записывает что-то в блокнот. Потом вопросы. Много вопросов. — Трудно ли тебе ждать своей очереди в играх? — Легко ли ты отвлекаешься на посторонние звуки? — Часто ли ты теряешь вещи? — Бывает ли, что ты начинаешь отвечать, не дослушав вопрос до конца? Ландо отвечает, и с каждым ответом мамино лицо становится всё более напряжённым. В какой-то момент доктор Симмонс просит маму выйти в коридор. Ландо остаётся один. Он смотрит на часы — большая стрелка ползёт медленно, как улитка. Он считает секунды. Потом сбивается и начинает заново. Когда мама возвращается, у неё красные глаза. Она улыбается той улыбкой, за которой прячут слёзы, чтобы ребёнок не видел. — Всё хорошо, милый. Поедем домой. В машине она молчит. Ландо смотрит в окно, считает красные машины. Сбивается. Не выдерживает: — Мам, я что-то сделал не так? Она резко тормозит у обочины. Поворачивается к нему, берёт его лицо в ладони — так сильно, что почти больно. — Ты? Нет. Ты никогда ничего не делаешь не так. Ты просто... ты особенный. Твой мозг работает немножко иначе. Это не плохо. Просто нам нужно научиться с этим жить. Она плачет. Ландо видит слёзы, которые она пытается смахнуть незаметно, и чувствует, как в груди поселяется что-то тяжёлое. Это я виноват. Я такой. Я заставляю её плакать. Потом, через годы, он узнает слова: синдром дефицита внимания и гиперактивности, дислексия, дисграфия. И ещё он узнает, что у СДВГ сильная генетическая природа — если у ребёнка диагноз, велика вероятность, что кто-то из родителей тоже живёт с этим, просто не знает или не признаёт . Мама такая же. Она никогда не говорила об этом прямо, но Ландо знает: она чувствует вину. За то, что он такой же, как она. За то, что не смогла дать ему «нормальность». Но это не её вина. Это просто так сложилось

***

После диагноза были попытки стать «нормальным». Много попыток. Сначала таблетки. Метилфенидат — он принимал их каждый день, и мир становился другим. Он мог сидеть за уроками час, не вставая. Мог прочитать страницу и запомнить, что там было написано. Мог дописать предложение до конца, не отвлёкшись на стрекозу за окном. Но вместе с этим уходил он сам. Переставал шутить, переставал дурачиться, переставал быть Ландо. Он становился пустым, отключённым — словно кто-то приглушил звук и выключил цвет. В школе это заметили. «Ландо стал таким серьёзным», — говорили учителя. «С ним стало неинтересно», — говорили одноклассники. В тринадцать он попросил маму разрешить не принимать таблетки по выходным. В пятнадцать — перестал совсем. — Я лучше буду собой, даже если собой быть трудно, — сказал он маме. Она ничего не ответила. Просто обняла. Потом были психологи. Разные. Один учил его медитировать — Ландо сидел с закрытыми глазами и пытался не думать, но мысли скакали, как стая обезумевших птиц, и через пять минут он открывал глаза с чувством, что провалился. Другой учил «организации жизни». Записывать дела, раскладывать по полочкам, планировать. Ландо покупал красивые ежедневники, заполнял их первую неделю, а потом забывал открывать. Карлос Сайнс, когда они ещё были напарниками, посоветовал приложение. «Вот, скачай, — сказал он, протягивая телефон. — Там можно отмечать, что сделал за день. Поел, поспал, выпил воду, заправил кровать. Это помогает, амиго». Ландо скачал. Первую неделю отмечал всё подряд, даже лишнее. Потом пропустил один день, потом второй, потом удалил приложение, потому что вид непрочитанных уведомлений вызывал чувство вины. Через месяц скачал снова. И снова удалил. Он читал статьи — «Как бороться с СДВГ без лекарств», «10 техник для улучшения концентрации», «Осознанность для гиперактивных». Пробовал всё — бег по утрам, холодный душ, отказ от сахара, мелатонин на ночь. Ничего не работало долго. Или работало неделю, а потом переставало . Он искал истории других спортсменов с СДВГ. Майкл Фелпс — у него тоже диагноз, и ничего, 23 золотых олимпийских. Майкл принимал лекарства и у него была дисциплина, тренер, который не давал расслабляться. Ландо читал интервью, смотрел документалки, пытался найти рецепт. Но рецепта не было — только общие слова про «верь в себя» и «найди то, что тебя зажигает». Он и так верит. И гонки зажигают. Но этого недостаточно. В какой-то момент он просто сдался. Решил, что будет жить как живётся. Что его «норма» — это хаос в голове, и с этим надо как-то существовать.

***

Звонок в дверь разрывает тишину — короткий, настойчивый, два раза подряд. Ландо спотыкается о рюкзак, брошенный посреди коридора, идёт открывать. За дверью Оскар. В одной руке бумажный пакет из пекарни, в другой — подставка с двумя стаканами кофе, прижатую к груди. Волосы взъерошены, на плече болтается рюкзак. — Руки заняты, — говорит Оскар вместо приветствия, кивая куда-то в сторону двери. Он перехватывает пакет, чтобы освободить руку, и Ландо наконец замечает связку, торчащую из замка снаружи. Оскар открыл дверь ключами, но достать их обратно, не уронив всё остальное, не смог. Так и стоит теперь, удерживая конструкцию из кофе, выпечки и собственных вещей, которая вот-вот развалится. — Ты чего так рано? — Ландо отступает, пропуская его внутрь, и Оскар наконец заходит, сгружая всё на ближайшую поверхность. — Твой тренер написал, что ты опять не спишь и не жрёшь. — Оскар разминает затёкшие пальцы. — Я подумал, надо проверить, жив ли ты. — Джон, блин, как мамка. — Джон волнуется. Я тоже. Они идут на кухню. Ландо садится на высокий стул у острова, поджимает ноги. Оскар достаёт круассаны — шоколадный и миндальный. — Слушай, — Ландо крутит в руках круассан, не решаясь откусить. — А откуда у тебя вообще ключи. Оскар смотрит на него. Пауза длится ровно столько, сколько нужно, чтобы Ландо понял — сейчас будет серьёзный разговор. — Ты правда не помнишь? — Не помню что? — Сингапур. Ландо замирает. Сингапур. Прошлый год. Он выиграл ту гонку — первую в карьере, где лидировал от старта до финиша, без ошибок, без сомнений . Всё получилось идеально. Машина летела, он летел, а в конце, когда отрыв был уже безопасным, он просто ехал и улыбался под шлемом. Оскар финишировал третьим, они вместе стояли на подиуме, и всё было правильно. Но потом, после гонки, что-то сломалось. Он не знает, что именно. Может, адреналин схлынул слишком резко, может, физическое истощение — Сингапур выматывает так, что после клетчатого флага ноги не держат. А может, просто мозг решил, что если сегодня всё было идеально, то завтра обязательно что-то пойдёт не так. Он помнит только, что вернулся в отель, лёг на кровать и не мог заставить себя встать. — Ты не отвечал, — говорит Оскар спокойно. — Я звонил несколько раз, потом твоему тренеру, потом в команду. Твоя мама тоже пыталась дозвониться. Все в итоге ко мне пришли: «Ландо не выходит на связь». Тридцать шесть часов никто не знал что с тобой. Ландо молчит. Он помнит, что лежал на кровати и смотрел в потолок, пока свет за окном сменялся темнотой и обратно. Помнит, что не мог заставить себя встать, чтобы поесть, даже просто взять телефон в руки. Мысли перекатывались в голове без остановки, и от этого хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь матрас, сквозь пол, куда-нибудь, где не надо будет ничего чувствовать. — На второй день я не улетел. — Что? — У меня был билет в Мельбурн на вечер. Ландо смотрит на него, пытаясь осмыслить. — То есть ты... ты остался в Сингапуре из-за меня? — Не из-за тебя, — Оскар отводит взгляд, делает глоток кофе. — Просто подумал, что лучше не улетать, пока не узнаю, что с тобой всё в порядке. Дела в Австралии не срочные были. Ландо замолкает. Они никогда не говорили об этом — ни в тот день, ни после, ни разу за все месяцы. А сейчас Оскар говорит об этом так, будто остаться в чужой стране, развернуть билеты, пропустить дела — это само собой разумеющееся. Ландо не знает, что на это ответить. Сказать «спасибо» — слишком мало, сказать что-то ещё — он не умеет. Он вообще не умеет говорить о таких вещах. — Я зашёл в твой номер, — продолжает Оскар. — Темно, свет не горит, окна закрыты. Ты лежишь на кровати, смотришь в потолок. Телефон валяется где-то рядом, разрядился, наверное. Я уже испугался, думал, может, вызвать врача. А потом ты говоришь... тихо так, еле слышно: «Я больше не могу, Оскар. Просто не могу». Я тогда не понял — чего именно не можешь. Но по голосу было ясно, что всё серьёзно. Ну и я посидел с тобой, заказал еду, заставил поесть. Помнишь, я включил телевизор? Там какое-то местное шоу шло, на китайском, я пытался угадать, о чём они говорят. Ты сказал, что я несу чушь. Ландо хмурится, пытается вспомнить. — Не помню. — А как я пытался заставить тебя выпить воду, а ты спорил, что она невкусная, потому что бутилированная, не из-под крана. — Смутно... — Ну, — Оскар пожимает плечами, не настаивая, — может, не было такого. Я уже сам путаю. Он ставит стакан на стол, смотрит в окно. — А утром, когда я собрался уходить, ты сунул мне ключи. Сказал: «Если вдруг опять... просто заходи. Не жди». Ландо молчит, перебирает в памяти обрывки. Всплывает что-то — запах кондиционера, свет из коридора, полоска на полу, чьи-то шаги. Может, это было. А может, он просто хочет, чтобы это было. — Я не помню, — повторяет он. — Ты был не в себе, — Оскар пожимает плечами. — Да и нечего там помнить. — И ты... всё это время носил ключи с собой? — Не делай из этого драму. Я ж не ношу их с собой круглосуточно, если ты вдруг решил, что я сплю с ними под подушкой. Просто когда в Монако, они лежат в рюкзаке. На случай, если ты запрёшься или телефон потеряешь. — Я не... — Мир вокруг тебя не вертится, Норрис, — Оскар усмехается уголком рта. — Просто я практичный человек. Если есть ключи, зачем звонить в дверь и ждать, когда ты соизволишь открыть? Ландо фыркает. Почти смеётся. — Спасибо, — говорит он уже серьёзнее. Оскар отрывает взгляд от телефона не сразу. Сначала заканчивает читать предложение, потом поднимает голову. Смотрит спокойно, без напряжения. Только бровь чуть приподнимается — не удивлённо даже, скорее выжидающе, как будто даёт Ландо пространство договорить. — За что? — спрашивает он. — За всё это. Оскар задерживает взгляд на пару секунд, потом отворачивается к окну. — Ты бы сделал то же самое на моём месте. — Сделал бы. — Значит, были бы квиты. Они замолкают. Ландо доедает круассан — откусывает последний кусок, крошки сыплются на стол и на футболку. Он смахивает их с груди ладонью, со стола — просто сдувает, не глядя, куда летят. Потом вытирает пальцы о джинсы, потому что за салфетками вставать лень. Смотрит в окно. Яхты в порту почти не двигаются, только слегка покачиваются, поскрипывая снастями. Небо к этому часу уже выцвело до бледно-голубого, почти белого у горизонта. Потом переводит взгляд на Оскара. Тот сидит, откинувшись на спинку стула, и листает что-то в телефоне. Ландо не видит экран, но слышит, как большой палец иногда останавливается — наверное, читает что-то, потом снова скользит вверх. Ландо нравится это. Что можно просто сидеть рядом, не придумывать слов, не изображать бодрость, не оправдываться за то, что в голове пусто или, наоборот, слишком шумно. Обычно тишина с другими людьми его напрягает — кажется, что нужно её заполнить, иначе подумают, что с ним что-то не так. Сейчас — нет. Сейчас тишина не требует ничего. — Оскар? — М? Ландо смотрит на свои руки, сцепленные на столе. Пальцы теребят край футболки. — А тебе не тяжело со мной? Оскар откладывает телефон. Кладёт экраном вниз, медленно, чтобы Ландо видел — он сейчас здесь, не отвлекается. — В смысле? — Ну... — Ландо пожимает плечом, не поднимая головы. — Я всё время жалуюсь, себя накручиваю, сплю через раз, вечно куда-то бегу. Неудивительно, если ты от меня устал. Оскар молчит. Думает. — Тяжело, — говорит он наконец. — Но не так, как ты думаешь. Не тяжело быть рядом. Тяжело смотреть, как ты себя мучаешь. И не знать, как помочь. — А ты хочешь помочь? — Я здесь, разве нет? — Но ты же не психолог. — Я твой друг. Ландо замирает. Они никогда не называли это вслух. Напарники, да. Коллеги. Соседи — потому что живут в пяти минутах ходьбы друг от друга, и это просто удобно, не больше. Но друзья? Слово кажется слишком громким для того, что у них есть. Или слишком личным. Ландо не знает, как это называется, когда человек остаётся в чужой стране, потому что ты не выходишь из номера два дня. Но слово «друг» — это что-то такое... он не уверен, что имеет право его использовать. — С каких пор? — спрашивает он осторожно, как будто наступает на лёд и проверяет, выдержит ли. — С каких пор что? — Оскар поднимает бровь. — Ты считаешь, что я могу быть твоим другом. Оскар пожимает плечами, как будто вопрос вообще не должен возникать. — Не знаю. Наверное, с того момента, как я перестал злиться, что ты постоянно рядом. — А ты злился? — Поначалу да. Ты же умеешь быть... везде и много. Ландо усмехается — Спасибо, бро, приятно слышать. — Пожалуйста, — Оскар почти улыбается, но сдерживается, делает глоток кофе. — Просто ты... тебя много. Громкий, быстрый, везде сразу. Меня как интроверта это утомляло в начале. А потом я привык. И без этого всего как-то пусто стало. Ландо смотрит на него и чувствует, как внутри что-то сжимается, а потом отпускает. Оскар сидит напротив, допивает кофе, смотрит куда-то в сторону, и на лице у него нет ничего — ни жалости, ни снисхождения. Ландо вдруг понимает: Оскар не пытается его исправить, не терпит через силу, ему не нужно ничего объяснять. Потому что для Оскара всё, что с ним происходит, не требует оправданий. — Я не умею быть тихим, — говорит он. — Я знаю. — И я всегда буду забывать поесть, и у меня в голове постоянно крутится сто мыслей одновременно, и я пишу с ошибками, и иногда я хочу исчезнуть, потому что кажется, что всем будет лучше без меня. — Будешь исчезать — я приду и найду, — Оскар допивает свой стакан. — У меня ключи есть, так что прятаться бесполезно. Ландо усмехается. — Шантажист хренов... — Тактик! Они молчат. Становится слышно, как гудит холодильник — ровно, монотонно. Из комнаты, где стоит гоночный симулятор, доносится тихий гул — блок питания не выключен, вентиляторы тянут воздух, ждут, когда хозяин сядет за руль виртуальной трассы. — Оскар? — М? — Ты веришь, что я могу стать чемпионом? Оскар откладывает телефон. Поворачивается к нему всем корпусом, смотрит прямо. Лицо спокойное, но в глазах появляется внимательность, прищур лёгкий, как будто он оценивает, насколько серьёзно Ландо сейчас спрашивает. — Я верю, что ты можешь всё, если перестанешь убеждать себя в обратном. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Ландо вздыхает. — Чемпионы другие. Они не такие, как я. — Какие? — Спокойные. Уверенные. Они знают, что лучшие. — Макс орёт по радио, как резаный, когда что-то идёт не так. — Это другое. — Льюис говорит, что до сих пор сомневается в себе перед каждой квалификацией. Перед квалификацией в Венгрии вообще назвал себя бесполезным. — Не может быть. — Может. Я читал его интервью. Ты просто ищешь причины не верить в себя. Потому что верить — страшно. Потому что если поверишь, а потом проиграешь — будет больнее. Поэтому ты заранее говоришь себе, что ты недостаточно хорош. Чтобы потом, если что, сказать: «ну я же говорил». — Ты сейчас психолога включил? — Я сейчас друга включил. Который устал смотреть, как ты сам себе портишь жизнь. Ландо отворачивается к окну. — Ты достоин, — говорит Оскар. — Ты просто пока не готов это принять. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу, как ты работаешь. Как ты анализируешь телеметрию. Как чувствуешь машину. Как выжимаешь из неё всё, даже когда кажется, что больше некуда. Конечно же ты достоин. Ландо трет глаза рукой — спать хочется невыносимо, веки слипаются, но он держится. — Ладно, — говорит он хрипло. — Допустим. — Допустим, — повторяет Оскар, но голос у него вдруг становится тоньше, выше, он чуть гнусавит, и Ландо понимает, что его передразнивают.— Завтра чтобы не смел садиться за руль без завтрака. — Так точно, капитан. — И Ландо? — М? — Ты не один. Помни об этом.

***

В школе было тяжело. Родители платили большие деньги за частную школу, одну из лучших в округе. А он не мог. Не мог потому, что пока учительница объясняла дроби или писала на доске формулы по физике, Ландо сидел за партой и смотрел в окно. Он представлял, как входит в поворот, как карт визжит шинами, как надо выжать газ на выходе, чтобы не потерять десятую. В ушах стоял не голос учителя, а рёв мотора, который он слышал каждые выходные на картодроме в Дорсете, куда отец впервые привёз его в семь лет. К десяти годам он уже участвовал в национальных чемпионатах . К двенадцати выигрывал европейские серии. Тренировки были три-четыре раза в неделю, соревнования почти каждые выходные, перелёты между трассами, смена часовых поясов, настройка карта, разбор ошибок с тренером. Он возвращался в школу в понедельник, а в голове всё ещё был воскресный финиш, обгон на последнем круге, проколотое колесо, из-за которого потерял победу. Учительница вызывала к доске, а он не мог вспомнить, что проходили в пятницу, потому что пятницы не было — он был на трассе в Италии или Германии. Отец нанял репетиторов по математике и физике — предметам, которые нужны для карьеры гонщика. Ландо занимался с ними по вечерам, между тренировками, делал домашние задания по дороге на картодром. Он старался. Правда старался. Но цифры плыли, формулы путались, а в голове крутилось: надо проверить настройки карбюратора, надо посмотреть телеметрию с субботней гонки, надо, надо, надо. А ещё были оценки. По английскому он еле тянул на проходной балл — и то, наверное, потому что учительница закрывала глаза на ошибки. Он путал «b» и «d», «p» и «q», пропускал буквы в середине слов, когда писал под диктовку. На чтение вслух его вызывали редко — после пары раз, когда он запинался на простых словах, а одноклассники начинали переглядываться, учительница просто перестала к нему обращаться. В табеле успеваемости напротив английского стояло то «D», то «C» — и каждый раз характеристика от учительницы звучала одинаково: «способный мальчик, но невнимательный. Надо стараться». Надо стараться. Надо стараться. Я стараюсь. Я всегда стараюсь К пятнадцати он уже выступал в трёх чемпионатах одновременно. На учёбу не оставалось времени. Родители переехали в Гластонбери, чтобы он мог жить дома, но даже так совмещать всё вместе стало невозможно. В пятнадцать он перешёл на домашнее обучение — репетиторы приезжали между тренировками и гонками. Экзамены GCSE он так и не сдал. Но иногда, особенно по ночам, когда не мог уснуть, он вспоминал школу. Не уроки — а то чувство, когда сидишь за партой, смотришь на часы и считаешь минуты до конца дня. Не потому что хотел домой — потому что в школе всё было неправильно устроено. Томас садился за уроки на полчаса и получал твёрдую «B». Ландо сидел часами, перечитывал одно и то же по десять раз — и всё равно ошибался. Томас слушал объяснение учителя и кивал и понимал материал с первого раза. Ландо слушал, отвлекался на тиканье часов, на скрип стула, на солнечный блик на доске, а потом ловил себя на том, что не понял ничего, и боялся переспросить — потому что все уже поняли, и если переспросить, все будут смотреть. Он злился. Злился на себя, на свой мозг, на несправедливость мира. Почему ему нужно тратить столько сил просто на то, чтобы быть «как все»? Иногда, в самые тёмные моменты, он думал: а что, если я просто тупой? Что, если никакого «особенного мозга» нет, а есть просто я — глупый, никчёмный, который ничего не может? Психолог говорила маме, что это нормально. Что дети с СДВГ часто считают себя хуже других, потому что им приходится прикладывать в десять раз больше усилий для того же результата . «Ему нужно объяснять, что он не хуже. Что его мозг просто работает иначе. Что иначе — не значит плохо». Мама объясняла. Каждый день. Каждую ночь, когда он не мог уснуть. Она сидела рядом, гладила по голове, шептала что-то ласковое, бесконечно нежное. Он верил ей. Пытался верить. Но внутри всё равно сидело: почему я должен так бороться? Почему не могу быть как все?

***

Вечером он приезжает домой уже затемно. День был долгий: утром посидели с Оскаром, потом в паддок на пресс-конференцию, потом командный брифинг, потом встреча с инженерами по настройкам на завтрашнюю практику . Он скидывает кроссовки у двери, идёт на кухню, пьёт воду прямо из горла бутылки. Смотрит на стол — там всё ещё стоит пустой стакан, который Оскар не забрал утром. Ландо не убирает его. Не знает зачем. Просто оставляет. Ландо смотрит в сторону коридора, но не двигается. Устал. Не столько физически, сколько от себя, от мыслей, которые не утихают даже сейчас. Он идёт в спальню, падает на кровать. За окном порт Эркюль светится огнями. Ландо смотрит в потолок, слушает холодильник и вентиляторы, и думает о завтрашней практике. Надо не облажаться. Оскар сказал, я достоин. Интересно, он правда так думает или просто утешает? Нет, Оскар не умеет утешать. Оскар говорит только то, что думает. Значит, правда. В декабре 2025 года он выиграет титул. Это случится в Абу-Даби — он финиширует третьим, пропустив вперёд Макса и Оскара, но и этого хватит, чтобы стать чемпионом. Когда пересекает линию финиша, слёзы приходят не сразу. Сначала просто пустота в груди, как будто весь воздух вышел разом. Потом шум в ушах, радио команды, которую он не слышит, и только когда он вылезает из машины и видит маму — она стоит за ограждением, плачет и смеётся одновременно, — его накрывает. Он не помнит, как оказывается в её руках. Помнит только, что пахнет, как в детстве, и что она говорит что-то, а он не разбирает слов, просто чувствует, как трясутся её плечи. — Я справился, мам, — говорит он, и голос ломается. — Я справился. Потом он даёт интервью, одно за другим, и в каждом говорит про Оскара. «Я рад, что у меня был Оскар эти три года, — скажет он журналистам после гонки, вытирая глаза рукавом. — Я многому у него научился. Он много раз показывал мне, где я слаб, заставлял копать глубже, чем когда-либо. Без него я бы не стал тем гонщиком, которым стал» . Он улыбнётся, глядя куда-то в сторону, где в паддоке стоит Оскар и о чём-то говорит с инженерами. «Когда-нибудь он меня победит, потому что он невероятный пилот. Но пока мы в одной команде, я просто наслаждаюсь этим. Даже если иногда он меня бесит». Он будет плакать ещё раз, когда к нему подойдёт отец — отец, который когда-то вздыхал над его тетрадкой с примерами. Адам просто обнимет его и скажет: «Я горжусь тобой, сын». И Ландо, который всю жизнь пытался стать для отца тем, кем тот хотел его видеть — спокойным, правильным, надёжным, — вдруг поймёт, что это больше не важно. Что отец гордится им не за чемпионство, а за то, что он выстоял. Что не сломался. Что остался собой. Он оглянется на пройденный путь — на школу, которую он так и не закончил, на ночи, когда он лежал и считал яхты в порту, чтобы заглушить мысли, — и впервые за долгое время почувствует, что всё было не зря. Он посмотрит вверх, на трибуны, где развеваются оранжевые флаги, на механиков, которые уже надели чемпионские кепки, на Зака Брауна, который смеётся и хлопает его по плечу. И подумает: я это сделал. Я, который писал с ошибками и путал буквы. Я, который не мог сидеть на уроке дольше пяти минут. Я это сделал. Он будет улыбаться, обнимать всех подряд, давать интервью, отвечать на звонки. А потом, когда суета утихнет, найдёт Оскара в тихом углу паддока. Они посмотрят друг на друга. Оскар, как всегда, не скажет ничего лишнего. Просто протянет руку. Ландо пожмёт её. И обнимет. Потому что слов уже не нужно. Всё, что нужно, они сказали друг другу за этот год. Но сейчас, в этот четверг в Монако, Ландо об этом не знает. Сейчас он просто лежит в кровати, смотрит в потолок и думает о завтрашней практике. О том, что надо не облажаться. О том, что Оскар сказал. И это, наверное, круче, чем все титулы, которые можно выиграть. Потому что титулы доказывают, что ты быстрее всех. А это доказывает, что есть кто-то, кто останется, даже если ты не выиграешь. Или выигаешь. Не важно. Кто не уйдёт, когда ты сломаешься. Кому не нужно, чтобы ты был идеальным, чемпионом, правильным — ему нужен просто ты. Он закрывает глаза. Завтра будет новый день.