Любимому

Катцбург осевещает предрассветное солнце, и запах пыльного асфальта впивается в ноздри. Толпы людей лихорадочно спешат домой, волоча за собой чемоданы по неровному асфальту. Громкоговоритель над вокзальными часами брякает едва различимое: «Внимание! Поезд номер 18 сообщением Дэвиль – Катцбург прибыл на первый путь. Просьба встречающих не заступать за ограничительную линию». Пассажиры гурьбой высыпают на узкую платформу и почти сразу теряются в объятиях встречающих. Оханье, аханье, звуки поцелуев, вздохи, задорный смех – всё сливается в беспокойный, живой шум, что будит еще спящий город. Кениг последним выходит из опустевшего поезда и обеспокоенно осматривает бушующий океан людей вокруг.

«Еще не приехал»

Со спортивной сумкой на плече он старается аккуратно пройти мимо обнимающихся пассажиров, в попытке не быть задетым или затоптанным ничего не замечающей толпой. Кениг тщетно пытается разглядеть выход, то и дело врезаясь в коляски и путаясь в поводках собак, бормоча ругательства себе под нос и хмуря брови. – Мне бульдозер высрать, что ли, сука? – Тэнэ шипит через зубы, когда врезается в целующуюся пару. Бессонная ночь в душном вагоне и шумный балаган давят на голову, что даже свет от солнца заставляет жмуриться и прикрывать глаза рукой. Пот тонкой струей течет по спине, от изобилия сигаретного дыма слезятся глаза и Кениг окончательно понимает, что похоже, идет не туда. Внезапно чья-то рука грузом ложится на плечо и над ухом раздается: – Фух! Т-тэнэ..! Здарова…Пиздец, ты куда ушел-то? Выход налево, дурья ты башка, написано же! Я еле догнал тебя… Кениг резко оборачивается и смотрит ошеломленно на юношу напротив. Нет, не юношу – на мужчину: отросшие волосы, затянутые в неряшливый пучок, легкая небритость на лице, полурасстегнутая кремовая рубашка. Только глаза те же: прозрачно-голубые, с шумом морского бриза и до мурашек притягательные. И он как дурак смотрит в эти два океана, не говоря ни слова. Кениг уже забыл про палящее солнце, мигрень, взмокшую рубашку и тяжелую сумку. В его внимании только знакомое лицо напротив и мягкие полураскрытые губы. Почему-то вспоминается целующаяся парочка. – Приём! Тэнэ? Тебе как, норм? – Дэмон слегка трясет друга за плечо, с беспокойством заглядывая в серые глаза. – Келлерман вызывает Кенига! – А-а да…Я тут. Прости. Привет, – выпаливает Тэнэ и криво улыбается. – Ну ты даешь. – мягкий смех сливается с шумом толпы. – Мы не виделись три года, а он мне «привет». Иди сюда! Жаркие объятия, руки, слегка поглаживающие плечи, колкость чужой щетины, приятный запах шампуня и сладкий аромат духов заполняют голову Кенига в один миг. Он бережно обхватывает спину Келлермана, пальцами легонько сжимает ткань футболки, носом зарываясь в шею. – Мы все скучали, Тэнэ. Они медленно отстраняются, не убирая рук друг с друга. – Я скучал. – Я тоже, Дэмон. – Кениг пробегается глазами по лицу напротив. – Ты изменился. Постарел как будто. – Да ну тебя в жопу, Тэнэ. – посмеивается Келлерман. – Я такой же, как три года назад. Просто волосы отрастил. Ну и возмужал, естесна. – Конечно-конечно. Ты – мачо. Еще слаще духи купи только. Кениг хрипло посмеивается и растягивает губы в дразнящей улыбке – он определенно соскучился по совместным подколам с Дэмоном. – Э-э…кхм, я…Да норм духи. – Келлерман почему-то сбивается и отводит взгляд. – Они не такие уж и…- он осекается и раздражённо дёргает плечом. – Сойдут. Он отворачивается, будто собираясь идти дальше, но тут же оборачивается обратно: – А, сумку-то давай. Мы на машине, если что. Тэнэ послушно отдает Дэмону свои вещи и непонимающе глядит ему в спину.

«Я сказал что-то не то?»

Келлерман ходит, как всегда, чересчур быстро, широкими шагами пролетая по перрону, виртуозно ныряя между пассажирами. Кениг же безуспешно пытается сравняться с другом, но в итоге запинается о собственные ноги, случайно толкая бабушку с сеткой мандарин. – Прошу прощения! Тэнэ скороговоркой добавляет еще несколько извинений, за что получает три мандаринки и теплую улыбку. И вот он, уже с гостинцами, делает несколько шагов вперед и едва не налетает на ребенка, в последний момент отпрыгивая в сторону. Наконец он останавливается, приподнимаясь на носочки в попытке отыскать взглядом русую макушку, но вокруг лишь чужие лица, сумки, спины. Вдруг его пальцы переплетаются с чужими. – Хули ты тут стоишь-то? Я уже у выхода был, смотрю – тебя нет. – Да потому что ты ходишь как ебанат. – Тэнэ сжимает его руку чуть сильнее. Непроизвольно. – Все, лан, идем. Меня только держись. Солнце уже встало из-за каменных небоскребов и его лучи распластались по городу густым желтым светом. Люди, изнуренные раскаленным воздухом, запрыгивают в машины, автобусы и трамваи, прячась от испепеляющего зноя. В воздухе повис аромат вокзальной выпечки. Сладость вязнет в горле, смешиваясь с запахом выхлопных газов и тяжелой дорожной пылью. Волосы прохожих лениво ворошит теплый ветер. Келлерман идет теперь медленнее, аккуратно обходя сумки и людей с чемоданами, не выпуская руку Кенига из своей. Чужие пальцы на костяшках ощущаются как что-то обыденное и естественное. Как будто иначе и не бывает – его ладонь, горячая, живая, и быстрый пульс, который Кениг улавливает уже как свой. Три года назад они были тут же. Только все было по-другому: унылый дождь, серые лужи, ледяной ветер, вопль громкоговорителя, который заглушал громкий раскат грома.

«Наверное, людей тогда было не так немного»

В любом случае, Тэнэ этого не помнит. Ведь тогда все было по-другому: за исключением теплых рук на бледных щеках, сбитого дыхания в тесном вагоне плацкарта, вони терпких сигарет, растерянного взгляда голубых глаз, невесомого касания мягких губ и отрезвляющего визга гудка.

«Теперь все по-другому»

Мысль больно бьет по голове. От того момента осталась лишь легкая тень ошибки и случайности. То было не признание, а всего на всего опрометчивая ложь. И Кениг уже убедил себя в этом, Келлерман ведь тоже не возвращался к произошедшему ни словом, ни взглядом. Три года ординатуры легли на Кенига тяжким бременем: пропахшая табаком одежда, шуршание тараканов за картонной стеной, тонна учебы, недосып, жидкий кофе. Десятки пациентов за день и повторяющиеся ссоры с докторами притупили в нем то пульсирующее больное чувство, что родилось так же резко, как и умерло. И ведь оно действительно кануло в лету – это чувство – и ему тогда стало хорошо и радостно не по настоящему, а понарошку. Но почему-то сейчас, держась так за руки, Кениг с холодным спокойствием понимает, что он влюбляется снова. Опять безвозвратно.

«Опять»

Он сжимает чужую руку чуть сильнее не из-за того, что это чертовски приятно, а потому что внутри что-то торопит и кричит бежать из города: столичная суета дышит ему в спину. Они резко останавливаются и пищащий звук выдергивает Тэнэ из мыслей. – Вот, запрыгивай. – Келлерман оборачивается, теребя в свободной руке ключ от машины. – О, мандарины. На заднее их кинь. Двери дорогой красной машины захлопываются. Дэмон поворачивает ключ и мотор издает рычащий громкий звук. – Сам купил? – спрашивает Тэнэ, пальцами аккуратно проводя по белой панели. – Аэм…Ну, да. Типо того. – он потирает рукой шею. – Слушай, Тэнэ. А ты, ну, вообще…Надолго? Кениг рассеянно отбивает пальцами ритм, почти не вслушиваясь в слова Дэмона. Мысли его вдруг ускользнули куда-то в сторону; он едва заметно улыбается, глядя вниз, словно только что поймал что-то ускользающее и важное. – Я к тому, что… ну, я не против. Тебе, конечно, не восемнадцать, ты, наверное, всё равно будешь искать квартиру. Но пока ищешь – можешь пожить у меня. В той комнате, где мы раньше… ну, проводили время. Я же теперь живу в другом месте, чуть дальше, но часто буду приходить. В общем, оставайся, хоро– – Дэмон. Голос Кенига, низкий и хриплый, оборвает его на полуслове. От него по коже пробежала дрожь. – А?.. Да? Что? Келлерман растерянно посмотрел на друга. Лицо Кенига стало серьёзным, сосредоточенным, как будто он взвешивал мысль внутри себя. Снаружи доносилось приглушённое гудение уличного трубача. Солнечные блики резали глаза. Где-то вдалеке бормотал громкоговоритель и над крышей машины шумно пронеслась стая птиц. И вдруг всё окружающее будто стихло. Холодные пальцы коснулись горячей кожи на шее – осторожно и нерешительно сокращая расстояние. Взгляд тёмных глаз, уверенный и в то же время настороженный, столкнулся с прозрачной голубизной напротив, размывая границы разумного.

«Не нужно», – почти одновременно мелькнуло у обоих.

Но они всё равно подались навстречу. Касание губ выходит мягким, живым, будто проверяющим, реальны ли они друг для друга в этот момент. Дыхание смешалось, пальцы скользнули по шее, по плечам. Волосы Келлермана рассыпались, падая на лица обоих. Они на мгновение отстранились – лишь затем, чтобы снова прильнуть друг к другу, уже увереннее. Воздух в салоне стал тяжёлым, тесным. Слишком мало места – и слишком много того, что не укладывалось в привычные рамки. И вдруг – резкое движение снаружи, как будто кто-то постучал в окно. Они отстранились одновременно, словно очнувшись, бегло осматривая улицу. Никого. Тэнэ провёл рукой по волосам, безуспешно пытаясь привести их в порядок, и, избегая взгляда чужих глаз, открыл верхнее зеркало. Задвижка тихо щёлкнула – и в тот же миг ему на колени плавно соскользнула фотография. На ней – улыбающаяся Санса. И короткая подпись: «Любимому».