Случайности не случайны

Джисон проснулся за час до рассвета. Это случилось не от шума и не от света, просто глаза открылись сами, и он понял, что больше не заснёт. Лежал на спине, смотрел в потолок с деревянными балками, слушал, как море шумит за окном. Обычно этот звук успокаивал, навевал сон, делал мысли мягкими и тягучими. Но сегодня он не работал. Мысли были острыми, колючими, они прыгали с одного на другое, не давали расслабиться. Он повернулся на бок, потом на живот, потом снова на спину. Простыня сбилась, натянулась, и он отбросил её, встал. Пол был холодным, босые ступни сразу замёрзли, но он не стал искать тапки. Прошёл на кухню, включил свет. Лампочка под потолком моргнула два раза и загорелась, заливая комнату жёлтым, каким-то болезненным светом. Джисон открыл холодильник. Молоко, сыр, вчерашняя паста. Бутылка воды. Он закрыл холодильник. Открыл снова. Достал воду, отпил прямо из горлышка. Вода была холодной, и она обожгла горло, но он не почувствовал. Поставил бутылку обратно, закрыл холодильник. Начал ходить по кухне. От плиты к столу, от стола к раковине, от раковины к окну. Пять шагов туда, пять обратно. Пальцы нервно барабанили по столешнице, по подоконнику, по спинке стула. Он не мог усидеть на месте, не мог стоять спокойно, не мог ничего. Внутри всё дрожало, как будто там поселился моторчик, который работал на полную мощность и не выключался. Он посмотрел на часы. Половина седьмого. До встречи ещё два с половиной часа. Два с половиной часа нужно было чем-то заполнить, но он не знал чем. Обычно в такие моменты он шёл на пляж, садился на скалы, смотрел на море. Но сегодня не хотелось на пляж. Там всё напоминало о Минхо. Песок, на котором они лежали. Вода, в которой они целовались. Чайки, которые кричали так же громко, как в тот день. Джисон пошёл в душ. Включил воду, не проверив температуру. Вода оказалась ледяной, и он вздрогнул, но не стал ждать, пока нагреется. Встал под холодные струи, и они застучали по спине, по плечам, по голове. Он намылил мочалку, начал тереть кожу. Сильнее, чем обычно. До красноты. До тех пор, пока плечи не стали розовыми, почти болезненными. Он тёр себя, будто хотел смыть что-то, что не смывалось водой. Волнение. Страх. Неуверенность. Они сидели внутри, под кожей, и вода не могла до них добраться. Он выключил душ, вышел. Полотенце висело на крючке, жёлтое, мягкое, пахнущее кондиционером. Он вытерся, но небрежно, кое-как. Капли воды всё ещё стекали по ногам, по рукам, по шее. Он не обращал на них внимания. В спальне он открыл шкаф. Рубашки висели ровными рядами, аккуратно, как солдаты на параде. Обычно он выбирал одежду быстро, почти не глядя. Сегодня он перебирал вешалки одну за другой, доставал, смотрел, вешал обратно. Жёлтая футболка? Нет, слишком ярко. Белая? Слишком просто. Синяя? На ней пятно, которое он так и не отстирал. Он задержался на рубашке, которую вчера надевал Минхо. Она висела на отдельной вешалке, и Джисон провёл пальцами по ткани, вспомнил, как Минхо снимал её вечером, как бросил на стул, как она пахла его потом и морем. Он убрал руку. Не надо. Не сейчас. Он выбрал льняную рубашку, бледно-голубую, почти белую. Она была мягкой, немного мятой, но он решил не гладить. Пусть будет так. Шорты взял бежевые, чистые, которые надевал всего пару раз. Посмотрел на себя в зеркало. Волосы ещё мокрые, торчат в разные стороны. Он пригладил их рукой, но они снова встали дыбом. Плюнул, оставил как есть. Надел сандалии. Потом снял. Надел носки. Потом снял. Надел сандалии босиком. Так лучше. Так он чувствовал землю, камни, песок. Так он был ближе к этому городу, к этому морю, к этой жизни, которую он выбрал три года назад. Он снова посмотрел на часы. Восемь. Ещё два часа. Два часа нужно было как-то прожить. Он вышел на веранду. Солнце уже поднялось, но ещё не пекло, только золотило крыши домов, делало их тёплыми, почти медовыми. Море было спокойным, синим, и на воде покачивались лодки. Рыбаки уже вернулись, наверное, потому что в порту было тихо. Джисон сел на скамейку, поджал ноги. Перед ним на перилах сидела чайка. Обычная, белая, с серыми крыльями и чёрными глазами-бусинками. Она смотрела на него, наклонив голову, и Джисону показалось, что она ждёт. Чего? Объяснений? Слов? Он не знал. — Привет, Антон, — сказал он. Голос был хриплым с утра, и чайка моргнула, но не улетела. Он назвал её Антон три года назад, когда только приехал. Она часто сидела на его перилах, смотрела, как он пьёт кофе, читает, смотрит на море. Он говорил ей всё, что не мог сказать людям. Про одиночество. Про страх. Про то, что он сбежал из Сеула, потому что задыхался. Про то, что Италия стала его домом. Про то, что он не знал, будет ли здесь счастлив. — Я волнуюсь, — сказал Джисон, и его пальцы сжали край скамейки. — Очень волнуюсь.  Чайка моргнула. Переступила с лапы на лапу. — Сегодня я скажу ему, — продолжал Джисон, и его голос стал тише, почти шёпотом. — То, что не сказал раньше. То, что боялся сказать. А теперь боюсь, что если не скажу, то будет поздно. Чайка наклонила голову на другой бок. Джисон усмехнулся. — Ты не понимаешь, да? Ты птица. У тебя нет таких проблем. Ты просто летаешь, ешь рыбу, сидишь на крышах. А я вот сижу и трясусь, как будто мне снова двадцать и я иду на первый экзамен. Он замолчал. Ветер трепал его волосы, и они уже почти высохли, стали мягкими, пушистыми. Чайка сидела на перилах и смотрела. — Он уедет, — сказал Джисон, и эти слова вышли сами, без спроса. — У него работа, контракты, обязательства. У него своя жизнь. А у меня эта веранда, это море, эти растения. Я не знаю, как это совместить. Я не знаю, можно ли это совместить. Чайка хлопнула крыльями, но не взлетела. Просто расправила их, будто потянулась. — Но я хочу попробовать, — сказал Джисон, и его голос стал твёрже. — Я хочу сказать ему, что он мне нужен. Что без него этот город станет пустым. Что море перестанет быть синим. Что кофе будет горьким, даже если добавить сахар. Он провёл рукой по лицу, вытер что-то. Пот или слёзы, он не понял. — Глупо, да? — спросил он у чайки. — Взрослый мужчина, а веду себя как школьник. Чайка не ответила. Она просто сидела и смотрела своими чёрными глазами-бусинками, и Джисону показалось, что она понимает. Или нет. Может, ему просто хотелось, чтобы кто-то понял. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пора. Нельзя опаздывать. Он зашёл в дом, взял с тумбочки панаму. Помпоны болтались, бусины звенели. Он надел её, поправил поля. Посмотрел в зеркало. Волосы растрепаны, рубашка мятая, панама съехала набок. — Ну что, Антон, — сказал он, оборачиваясь к чайке, которая всё ещё сидела на перилах. — Держи за меня кулачки. Чайка моргнула. Джисон усмехнулся, вышел за дверь и закрыл её за собой. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, и он сунул его в карман. Солнце уже поднялось, и воздух был тёплым, почти горячим. Он пошёл по узкой улочке, и его тень бежала впереди, длинная и тонкая. В кармане зазвенели ключи. Джисон сжал их в кулаке, чувствуя холод металла. Он шёл и думал о том, что скажет. Слова крутились в голове, как бельё в стиральной машине. Он перебирал их, отбрасывал, начинал заново. Ни одно не казалось правильным. Он вышел к набережной. Море блестело, переливалось, и на воде играли солнечные зайчики. Джисон посмотрел на часы. Без десяти десять. Он успевает. Даже немного раньше. Он свернул в переулок, потом в другой. Кафе было уже близко. Он узнал его по вывеске, по столикам на улице, по запаху кофе, который плыл из открытых окон. Джисон остановился на секунду, перевёл дыхание. Потом толкнул дверь и вошел, и колокольчик над дверью звякнул, как в первый раз. Внутри пахло кофе и корицей, и было прохладно после утреннего солнца. Он выбрал столик у окна, тот самый, за которым они сидели. Сел, положил панаму на соседний стул, провёл рукой по скатерти, чувствуя пальцами шершавую ткань. Она была белой, с вышитыми синими цветами по краю, и на ней уже лежали две салфетки и маленькая вазочка с сухими веточками лаванды. Джисон отодвинул вазочку подальше, освобождая место перед собой. Официант подошёл почти сразу. Молодой парень с быстрой улыбкой, наверное, сын хозяина. Он спросил что-то по-итальянски, и Джисон покачал головой. Он не был готов заказывать. Не хотел, чтобы перед ним стояла чашка, когда войдёт Минхо. Не хотел, чтобы между ними был столик с едой, которую он начал без него. — Asspeto, — сказал он. Официант кивнул, ушёл. Джисон остался один. Он смотрел в окно на узкую улочку, по которой никто не шёл. Только кошка перебежала дорогу и скрылась в подворотне. Солнце поднималось, и тени становились короче. Джисон сидел, смотрел и ждал. Пальцы его лежали на столе неподвижно, но внутри всё дрожало. Каждая секунда отдавалась в груди глухим ударом. Прошло десять минут. Минхо не появлялся. Джисон посмотрел на часы. Десять ноль семь. Минхо не опаздывал никогда. Он был пунктуальным, почти болезненно. Эта черта бесила Джисона в первый день, а теперь казалась частью его, той, за которую можно было держаться. Но сейчас эта черта молчала. Минхо не было. Пятнадцать минут. Джисон начал ерзать. Он переложил панаму с соседнего стула на подоконник, потом обратно. Поправил скатерть, хотя она лежала ровно. Посмотрел на дверь, на улицу, снова на дверь. Минхо не было. Он достал телефон, открыл контакты. Прокрутил список, хотя знал, что номера Минхо там нет. Они не обменялись телефонами. Зачем? Они всегда договарились устно, встречались в кафе, на пляже, у фонтана. Телефоны были не нужны. А теперь нужны. Джисон сжал телефон в руке, потом положил на стол экраном вниз. Не поможет. Двадцать минут. Джисон заказал кофе, просто чтобы занять руки. Эспрессо принесли быстро, маленькую чашку с золотым ободком. Кофе был чёрным, пах горько и сладко одновременно. Джисон отпил, обжёг язык, не почувствовал. Поставил чашку на блюдце, и она звякнула, слишком громко в тишине. Смотрел на дверь. Ждал. Двадцать пять минут. Джисон подумал о том, что Минхо, наверное, проспал. Вчера они поздно вернулись с рынка, пили вино, сидели на ступеньках. Минхо устал, он выглядел уставшим. Его глаза блестели, но под ними залегли тени. Он пил вино медленно, как воду, и Джисон тогда подумал, что ему нужно отдохнуть. А потом этот звонок от коллег. Минхо ушёл, и Джисон остался один на ступеньках. Сейчас он представлял, как Минхо открывает глаза, смотрит на часы, чертыхается. Как вскакивает с кровати, натягивает шорты, ищет свою рубашку с фламинго. Как бежит по коридору, скидывает сандалии на ходу, потому что они скользят. Как вылетает из отеля, даже не позавтракав. Джисон усмехнулся этой картинке. Она была такой живой, такой настоящей, что он почти видел Минхо, задыхающегося от быстрого бега, с растрёпанными волосами и одной пуговицей, застёгнутой не на ту петлю. Тридцать минут. Официант подошёл снова. Его лицо было вежливым, но в глазах читалось любопытство. Он посмотрел на пустой стул напротив, на панаму, на Джисона, который сидел и смотрел в окно. — Signore, — сказал официант. — Vorrebbe ordinare qualcosa? Джисон покачал головой. Его пальцы сжали край стола. Он смотрел на дверь, и в его глазах была надежда, такая хрупкая, что её можно было разбить одним словом. — Aspetto ancora , — сказал он. Официант кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Он ушёл, и Джисон остался один. Тишина в кафе была густой, как мёд. Только часы на стене тикали, отмеряя секунды. Тик-так. Тик-так. Каждый удар маятника отдавался в груди Джисона глухим эхом. Он смотрел в окно. Улочка была пустой. Солнце поднялось выше, и тени исчезли, стали короткими и нечёткими. Где-то за стеной играло радио, и женский голос пел по-итальянски что-то медленное, грустное. Джисон узнал эту песню. Её пела синьора Летиция, когда рисовала свои картины. Она говорила, что эта песня о любви, которая ждёт. О любви, которая не сдаётся. О любви, которая верит, что дверь откроется, даже если прошло много времени. Джисон закрыл глаза. Он слышал своё дыхание, стук сердца, тиканье часов. Он думал о Минхо. О том, как тот смотрел на него вчера на ступеньках. О том, как сказал: «Я рад, что прожил эту неделю с тобой». О том, как поцеловал его, мягко, почти невесомо. О том, как ушёл, а потом обернулся и помахал рукой. Джисон махнул в ответ. И теперь он сидел здесь, в кафе, и ждал. И верил, что дверь откроется. Что Минхо войдёт. Что он не опоздал. Что он просто проспал. Что сейчас он вбежит, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, и скажет: «Прости, я не хотел». И Джисон скажет: «Ничего». И они выпьют кофе. И он скажет то, что хотел. Всё, что не сказал раньше. Он открыл глаза. Улочка была пустой. Джисон посмотрел на часы. Без двадцати одиннадцать. Он ждал. И будет ждать. Потому что он умел ждать. Он ждал три года. Подождёт и ещё немного. Джисон сидел в кафе ещё пятнадцать минут. Кофе давно остыл, и на его поверхности образовалась тонкая коричневая плёнка. Он смотрел на неё, но не видел. Видел только дверь. Она не открывалась. Никто не входил. Только официант прошёл мимо, потом вышел на улицу зажечь сигарету, потом вернулся. Джисон поймал его взгляд и покачал головой. Ничего не надо. Просто жду. В половине одиннадцатого он понял, что Минхо не придёт. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Что-то случилось. Что-то важное. Или кто-то. Коллеги. Продюсер. Та жизнь, от которой Минхо пытался сбежать, настигла его. Джисон знал это чувство. Он сам бежал от своей жизни три года назад. Приехал в Италию с одним чемоданом и паникой в глазах. Думал, что здесь его не найдут. И не нашли. Но Минхо нашли. Джисон встал. Положил на стол несколько евро, больше, чем стоил кофе. Надел панаму, поправил поля. Выходя, задел колокольчик, и он звякнул, как в первый раз. Громко. Обиженно. На улице солнце уже пекло. Воздух был горячим, тяжёлым, пахло морем и жареным миндалём из уличной палатки. Джисон пошёл в сторону отеля. Не потому что знал, зачем идёт. Просто ноги сами понесли. Он не хотел искать Минхо. Не хотел звонить в дверь номера, стоять перед его коллегами, объяснять, кто он и зачем пришёл. Но он шёл. Потому что не мог сидеть в кафе и смотреть на пустой стул напротив. Он шёл медленно, потому что жара давила на плечи. Рубашка прилипла к спине, и он отклеил её, потянул за ворот. Мимо проехал велосипед, и звоночек звенел, как тот колокольчик в кафе. Джисон проводил его взглядом и свернул на набережную. Море было синим, спокойным, и вода блестела, переливалась, как жидкое стекло. На парапете сидели чайки, и одна из них посмотрела на Джисона, наклонив голову. Он подумал, что это Антон. Или не Антон. Все чайки похожи, когда смотришь издалека. На углу он заметил лоток с мороженым. Маленький, белый, с зонтиком от солнца. Продавец, молодой парень в фартуке, протирал ложки и улыбался. Джисон подошёл, заказал фисташковое. Он не любил фисташковое, но сегодня почему-то захотелось именно его. Продавец положил шарик в вафельный рожок, протянул. Джисон взял, откусил. Мороженое было сладким, с ореховым привкусом, и оно таяло на языке, оставляя приятную прохладу. Он пошёл дальше, облизывая рожок, и чувствовал себя ребёнком. Уязвимым. Обиженным. Одиноким. Он думал о Минхо. О том, как тот вчера сидел на ступеньках, смотрел на море, и его профиль был спокойным, почти безмятежным. Джисон тогда подумал, что это начало. Что-то новое. Что-то важное. А оказалось, что это конец. Или пауза. Или просто сон, от которого он проснулся в пустом кафе с остывшим кофе. Мороженое закончилось, и Джисон выбросил салфетку в урну. Он уже почти дошёл до отеля. Белое здание с красной черепичной крышей виднелось из-за пальм. На террасе сидели люди, пили кофе, читали газеты. Никто из них не был Минхо. Джисон остановился у входа, посмотрел на стеклянные двери. За ними был холл с мраморным полом, большими вазами и портье в синем пиджаке. Джисон знал, что Минхо на третьем этаже. Знает, но не знал номер. Мог бы спросить у портье. Но что он скажет? «Я друг Минхо. Мне нужно его видеть». А портье посмотрит на его мятую рубашку, на панаму с бусинами, на загорелую кожу и подумает: «Местный. Турист. Странный». Джисон не хотел быть странным. Он хотел быть Минхо. Или рядом с ним. Он постоял ещё минуту, глядя на дверь. Потом развернулся и пошёл обратно. Не в кафе. Не домой. Просто пошёл вдоль набережной, смотрел на море и думал. О том, что Минхо, наверное, сейчас в номере. Сидит на кровати, смотрит на телефон. Или говорит с коллегами. Или пьёт воду. Или спит. Или тоже думает о нём, о Джисоне. Но не идёт. Потому что не может. Потому что его держат. Потому что он не умеет рвать цепи. Джисон остановился у парапета, опёрся на тёплый камень. Море было спокойным, и на воде играли солнечные зайчики. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается обида. Не злость. Обида. Острая, колючая, как тот фисташковый орех, который попался в мороженом. Он обижался на Минхо за то, что тот не пришёл. Не позвонил. Не написал. Даже не прислал сообщение через портье. Просто исчез. Как будто вчерашний вечер не имел значения. Как будто поцелуй на ступеньках был просто поцелуем. Как будто слова «я рад, что прожил эту неделю с тобой» были пустыми. Джисон закрыл глаза. Ветер дул в лицо, солёный, влажный. Он чувствовал, как капает пот со лба, как рубашка прилипла к спине, как панама сползает на затылок. Он поправил её, сжал поля, отпустил. Бусины звякнули. Обиженно. Он открыл глаза и посмотрел на отель. Белое здание стояло на скале, и его окна горели на солнце. Где-то там, за одним из них, был Минхо. Джисон знал это. И знал, что не войдёт. Не потому что боялся. А потому что хотел, чтобы Минхо сам пришёл. Сам выбрал. Сам понял, что важно, а что нет. Потому что если он придёт, значит, это по-настоящему. А если нет, значит, не судьба. Джисон развернулся и пошёл домой. Его тень бежала впереди, длинная и тонкая, и он смотрел на неё, не поднимая головы. Он думал о том, что скажет чайке. О том, что скажет синьоре Летиции. О том, что скажет себе в зеркало. Что он был дураком. Что поверил в случайности. Что влюбился в человека, который уедет. И что ничего с этим не поделать. Он свернул в переулок, потом в другой. Дома уже были видны. Красные крыши, жёлтые стены, цветы на балконах. Его дом стоял в конце улицы, с оливковым деревом во дворе и старым плетёным креслом на веранде. Джисон не пошёл домой. Не смог. Слишком пусто было в этих стенах, слишком тихо. Он свернул в переулок, потом в другой, вышел к старому городу. Ноги сами понесли его к дому синьоры Летиции. Не потому что он хотел жаловаться. Просто она была единственной, кто мог слушать молча. Не перебивала, не давала советов, если их не просили. Просто сидела, смотрела своими внимательными глазами и кивала. Иногда этого было достаточно. Дверь была открыта. Синьора Летиция сидела на веранде, вязала что-то розовое и пушистое, похожее на шарф или на маленькое одеяло. Увидела Джисона, отложила вязание. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу. Она жила одна, и к ней редко приходили гости. Только Джисон, иногда синьор Паоло, иногда синьора Роза с рынка. Поэтому каждый визит был событием. — Джисон, — сказала она, и её голос был мягким, как тот плед, который она вязала. — Что случилось? Он сел на стул напротив, снял панаму, положил на колени. Бусины тихо звякнули, и этот звук показался ему слишком громким в тишине веранды. Он не знал, с чего начать. Слова застревали в горле, как комки сухой глины. — Он не пришёл, — сказал Джисон наконец, и его голос был хриплым, чужим. — Мы договорились встретиться в кафе. В десять. Я ждал. Он не пришёл. Синьора Летиция молчала. Она смотрела на него, и её глаза были тёплыми, как печка в холодный день. Она не торопила, не задавала лишних вопросов. Просто ждала, пока он соберётся с мыслями. — Я хотел сказать ему важные слова, — продолжал Джисон, и его пальцы сжали панаму, сминая поля. — Очень важные. Те, которые не говорил раньше. Думал, что если скажу, то всё изменится. А он не пришёл. Даже не позвонил. Мы даже телефонами не обменялись. Понимаешь? Я не могу ему позвонить. Не могу написать. Только ждать. Синьора Летиция кивнула. Она взяла вязание, но не продолжила, просто держала в руках, перебирая спицы. Это её успокаивало, и Джисон знал это. Он часто видел, как она сидит на веранде и вяжет, даже когда на улице жара. — А ты ходил в отель? — спросила она. — Может, он заболел? Или что-то случилось? Джисон покачал головой. Он смотрел на свои руки, на пальцы, которые дрожали. Он не знал, что с ним происходит. Он никогда так не нервничал. Даже когда уезжал из Сеула, даже когда подписывал бумаги на дом. Тогда была решимость. А сейчас была пустота. — Ходил. Стоял у входа. Не зашёл. Подумал, что если он захочет, то сам придёт. А если нет, то не надо. Синьора Летиция вздохнула. Она отложила вязание на стол, пододвинулась ближе, положила руку на колено Джисона. Её ладонь была тёплой, сухой, с морщинами, как старая карта. Джисон накрыл её ладонь своей, и они сидели так молча, глядя на море, которое было спокойным, синим, бесконечным. — Джисон, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты знаешь, что я тебя очень люблю. Ты хороший человек. У тебя доброе сердце. Не дай этому... не дай этому разбить его. Джисон поднял голову. Его глаза были красными, но он не плакал. Не мог. Слёзы застряли где-то в горле и душили, не давали дышать. Он хотел сказать что-то, но не мог. Только смотрел на синьору Летицию, на её морщинистое лицо, на седые волосы, собранные в пучок, на руки, которые вязали для него тёплые вещи, потому что он жаловался на холодные итальянские зимы. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Я думал, что мы... что у нас... А он просто исчез. Как будто вчерашнего вечера не было. — Может, он не хотел исчезать, — сказала синьора Летиция. — Может, его держат. Ты знаешь этих людей. Коллег. Они не понимают, что такое отдых. Для них работа важнее. Джисон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. Он вспомнил, как Минхо говорил о своих коллегах. Как они звонили, искали, волновались. Как он устал от них. Как хотел побыть один. — Да, наверное. Он говорил, что продюсеру плохо. Что ему надо идти. Я понимаю. Но он мог бы хотя бы позвонить. Написать. Найти способ. Синьора Летиция молчала. Она смотрела на море, которое уже начало темнеть, потому что солнце клонилось к закату. Джисон знал, что она думает о своём муже. О том, как он ушёл в море и не вернулся. О том, как она ждала. Три дня. Неделю. Месяц. А потом перестала ждать. Не потому что разлюбила. А потому что поняла: он не вернётся. И нужно жить дальше. — Знаешь, — сказала она, — я тоже ждала однажды. Моего мужа. Он ушёл в море и не вернулся. Я ждала три дня. Потом неделю. Потом месяц. А потом перестала ждать. Не потому что разлюбила. А потому что поняла: он не вернётся. И мне нужно жить дальше. Джисон смотрел на неё, и его сердце сжималось. Он знал эту историю. Синьора Летиция рассказывала её редко, только когда хотела кого-то утешить. И каждый раз Джисон чувствовал, как больно ей до сих пор, спустя столько лет. — Ты хочешь сказать, что мне не надо ждать? — Я хочу сказать, что ждать можно. Но не надо ломать себя. Если он вернётся, хорошо. Если нет, значит, не судьба. А ты... ты не дай этому разбить твоё доброе сердце. Оно у тебя одно. И оно нужно многим. Мне. Синьору Лоренцо. Антону. Джисон усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти живое. Он представил, как чайка сидит на перилах и смотрит на него своими чёрными глазами-бусинками. Как она ждёт, когда он выйдет на веранду с хлебом. Как она клюёт крошки с его ладони. — Антону? — Да, — синьора Летиция улыбнулась. — Чайка волнуется. Она мне сказала. Джисон покачал головой, но улыбнулся в ответ. Впервые за весь день. Он чувствовал, как напряжение понемногу отпускает, как внутри становится легче. Не намного, но достаточно, чтобы дышать. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду. Спасибо тебе. — Куда? — спросила синьора Летиция. — Домой, — сказал Джисон. — Буду ждать. Но не ломать себя. Он надел панаму, поправил поля. Бусины звякнули, и этот звук уже не казался таким грустным. Он был просто звуком. Частью вечера. Частью жизни. — Заходи завтра, — сказала синьора Летиция. — Я испеку печенье. Твоё любимое. — Хорошо, — сказал Джисон. — Обязательно. Он вышел за калитку и пошёл домой. Медленно, смотря под ноги. Солнце уже клонилось к закату, и тени стали длинными, мягкими. Они тянулись за ним, как шлейф, как воспоминания, как сожаление. Он думал о Минхо. О том, что тот, наверное, сейчас в номере, смотрит на потолок и тоже ждёт. Или не ждёт. Джисон не знал. Но решил, что будет ждать. Не ломая себя. Не сдаваясь. Просто ждать. Потому что он умел ждать. И потому что надежда умирает последней.

***

Джисон проснулся и сразу понял, что сегодня снова пойдёт в кафе. Не потому что надеялся. Надежды почти не осталось. Она истончилась, как старая ткань, которую стирали слишком много раз. Но он не мог не пойти. Тело само поднялось с кровати, само натянуло шорты, само нащупало на вешалке ту же рубашку, что и вчера. Мятую, неглаженую, с пятнышком на рукаве, которого он раньше не замечал. Он не стал переодеваться. Какая разница. Он не смотрел на часы. Не хотел знать, сколько времени. Просто вышел из дома и пошёл по узкой улочке к набережной. Ноги сами знали дорогу. Камни под сандалиями были тёплыми, нагретыми за ночь. На набережной было пусто. Только чайки сидели на парапете и смотрели на море. Одна из них повернула голову, когда Джисон проходил мимо. Он подумал, что это Антон. Или не Антон. Он уже не был уверен. Раньше он узнавал её по поведению. Она сидела ближе всех к его дому, не боялась, ждала, когда он выйдет с хлебом. Теперь он не знал. Всё смешалось. Вчера. Сегодня. Завтра. Он свернул в переулок, потом в другой. Кафе было уже близко. Он узнал его по вывеске, по столикам на улице, по запаху кофе, который плыл из открытых окон. Джисон остановился на секунду, перевёл дыхание. Потом толкнул дверь. Колокольчик звякнул, как всегда. Громко. Равнодушно. Внутри было пусто. Только официант протирал стойку, и хозяин сидел за дальним столиком, читал газету и пил кофе. Увидели Джисона, кивнули. Он кивнул в ответ. Сел за столик у окна. Тот самый. Где он сидел вчера. Где будет сидеть завтра, если снова придёт. Официант подошёл почти сразу. Молодой парень с быстрой улыбкой, сын хозяина. Он спросил что-то по-итальянски, и Джисон ответил. Эспрессо. Без сахара. Официант кивнул, ушёл. Джисон остался один. Он смотрел в окно на узкую улочку, по которой никто не шёл. Только кошка перебежала дорогу и скрылась в подворотне. Он подумал, что это могла быть та же кошка, что и вчера. Или другая. Он не знал. Кофе принесли быстро. Маленькая чашка с золотым ободком, блюдце, ложечка. Джисон взял чашку, подул на пар. Кофе был горячим, горьким, с кислинкой. Он отпил маленький глоток, обжёг язык. Не почувствовал. Поставил чашку на блюдце, и она звякнула, слишком громко в тишине. Он смотрел на дверь. Ждал. Хотя знал, что ждать бесполезно. Но не мог отвести взгляд. Каждое движение за стеклом заставляло сердце биться быстрее. Прохожий. Велосипедист. Женщина с сумкой. Никто из них не был Минхо. Прошло полчаса. Джисон заказал второй кофе. Потом третий. Пальцы дрожали, когда он подносил чашку к губам. Он думал о Минхо. Он посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Минхо не придёт. Он знал это. Но всё равно сидел. Не мог встать. Не мог уйти. Потому что если он уйдёт, то признает, что всё кончено. А он не был готов признавать. Он вспомнил, как вчера стоял у отеля. Смотрел на белое здание с красной черепичной крышей, на окна, за которыми, наверное, был Минхо. Хотел зайти. Но не зашёл. Подумал, что если Минхо захочет, то сам придёт. А если нет, то не надо. Теперь он думал, что, может быть, зря. Может, надо было зайти. Подняться на третий этаж. Постучать в дверь. Увидеть его лицо. Услышать его голос. Сказать всё, что не сказал. А теперь уже поздно. Или не поздно. Он не знал. Он допил третий кофе. Кофеин ударил в голову, и в висках застучало. Он положил на стол несколько евро, больше, чем стоило. Встал. Панама лежала на соседнем стуле, и он взял её, надел, поправил поля. Бусины звякнули, и этот звук показался ему грустным. Очень грустным. Он вышел на улицу, и солнце ударило в лицо. Он зажмурился на секунду, потом открыл глаза. Море блестело, переливалось, и на воде играли солнечные зайчики. Джисон пошёл к набережной. Не знал, зачем. Просто ноги сами понесли. Он думал о том, что скажет синьоре Летиции. Что скажет чайке. Что скажет себе в зеркало. Что он был дураком. Что поверил в случайности. Он остановился у парапета, опёрся на тёплый камень. Смотрел на море, и в груди было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто. Как будто кто-то вынул всё, что там было, и забыл положить обратно. Он простоял так несколько минут. Может, полчаса. Не знал. Время потеряло смысл. Потом развернулся и пошёл к синьоре Летиции. Дверь была открыта. Синьора Летиция сидела на веранде, вязала что-то белое, лёгкое, похожее на шаль. Увидела Джисона, отложила вязание. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на грусть. — Не пришёл? — спросила она, и это был не вопрос, а утверждение. — Не пришёл, — сказал Джисон, садясь на стул напротив. Он снял панаму, положил на колени. Бусины звякнули, и этот звук был таким же грустным, как и всё вокруг. — Я ждал. Полтора часа. Он не пришёл. Синьора Летиция молчала. Она встала, ушла в дом и вернулась с тарелкой печенья. Маленького, круглого, посыпанного сахарной пудрой. Поставила на стол, пододвинула к Джисону. — Ешь, — сказала она. — Печенье лечит грусть. Джисон взял одно, откусил. Печенье было рассыпчатым, сладким, с привкусом лимона. Оно таяло на языке, и это было приятно. Он взял ещё одно. Потом ещё. Он не хотел есть, но ел. Потому что синьора Летиция сказала. — Я думал, он придёт сегодня, — сказал Джисон, жуя. — Думал, что вчера просто не смог. Что-то случилось. А сегодня... сегодня он придёт. Но нет. Синьора Летиция села напротив, сложила руки на коленях. Она смотрела на Джисона, и её глаза были тёплыми, как тот плед, который она вязала. — Ты же знаешь, что он человек занятой. Я ведь видела его, и я не думаю, что он смог бы так поступить. Глаза. Глаза у него добрые и влюбленные. Джисон усмехнулся, но усмешка вышла горькой. Он вспомнил, как Минхо смотрел на него, как улыбался и говорил теплые слова, от которых кровь застывала. — Да, наверное. Но можно было найти способо мне сказать, что он бросает меня, улетает, или что то другое… Я устал ломать голову себе, говорю об этом постоянно, но толку ведь нет. — Не все умеют искать способы, — сказала синьора Летиция. — Некоторые ждут, что способ найдётся сам. Джисон замолчал. Он смотрел на море, которое было спокойным, синим, бесконечным. — Сегодня я пойду на пляж, — сказал он. — Посижу на скалах. Посмотрю на море. — Хорошо, — сказала синьора Летиция. — А завтра приходи снова. Я испеку другое печенье. С корицей. — Хорошо, — сказал Джисон. — Обязательно. Он доел печенье, вытер руки о салфетку. Надел панаму, поправил поля. Бусины звякнули, и этот звук уже не казался таким грустным. Он был просто звуком. Частью дня. Частью жизни. Он вышел за калитку и пошёл к морю. Солнце стояло высоко, и тени были короткими, чёткими. Джисон шёл и думал о Минхо. О том, что тот, наверное, сейчас в номере. Смотрит на потолок. Или спит. Или пьёт кофе. Или говорит с коллегами. Или тоже думает о нём. Джисон не знал. Но решил, что будет ждать. Не ломая себя. Не сдаваясь. Просто ждать. Потому что он умел ждать. И потому что это все, что оставалось. Бухта была пустой. Песок белый, вода прозрачная, скалы зелёные от мха. Всё осталось таким же, как в тот день. Даже чайки сидели на тех же камнях. Джисон сел на то самое место, где они лежали. Где Минхо сказал: «Здесь нет имён». Где Джисон лёг на спину, глядя в небо. Сейчас он сидел, смотрел на воду и чувствовал, как внутри пусто. Не больно. Не обидно. Пустота, которая давила на рёбра изнутри, не давала сделать полноценный вдох. Она была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Он просидел там час. Может, два. Не знал. Время потеряло смысл. Исчезло, растворилось, перестало существовать. Смотрел, как волны набегают на берег и уходят, оставляя на песке белую пену. Как чайки кружат над водой, высматривая рыбу. Как солнце поднимается всё выше и печёт плечи, заставляя кожу гореть. Он не двигался. Не пил воду. Не ел. Просто сидел и смотрел на это море, которое помнило их. Каждую волну, каждый вздох, каждое слово, сказанное здесь. Оно было свидетелем, а Джисон был один. Потом он встал, отряхнул песок с шорт и пошёл обратно. Не домой. На скалы, где была смотровая площадка. Та самая, которую он назвал «балконом мира». Где они сидели , смотрели на закат, и Минхо сказал, что он важный. Где они целовались на краю света, и мир сузился до них двоих, до их дыхания, до их губ, до их сердец, бившихся в унисон. Подъём был тяжёлым. Ноги гудели, пот стекал по лицу, рубашка прилипла к спине, и Джисон чувствовал, как ткань липнет к коже, раздражает, напоминает о том, что он не спал, не ел, не пил. Он не останавливался. Шёл, смотрел под ноги, дышал ртом, глотая горячий воздух. Камни осыпались под сандалиями, и несколько раз он чуть не упал, но удержался. Не потому что боялся ушибиться. Просто знал, что если упадёт, то уже не встанет. Когда вышел на площадку, ветер ударил в лицо, солёный, влажный, холодный. Он обдувал разгорячённое лицо, и Джисон закрыл глаза на секунду, чувствуя, как приятно. Море было везде. С трёх сторон вода, бесконечная, синяя, такая же, как в тот день. Та же глубина, тот же цвет, то же небо над головой. Только людей стало меньше. На одного. Джисон сел на каменный выступ, тот самый, где сидел Минхо. Провёл рукой по камню. Он был тёплым, шершавым, как кожа Минхо, когда они лежали на песке и он гладил его по плечу. Джисон закрыл глаза и попытался вспомнить, как это было. Как пах Минхо. Морем, солью, чесноком, тем джемом, который дала синьора Летиция. Как звучал его голос. Низкий, хриплый, с лёгкой усмешкой, которая появлялась, когда он говорил что-то важное, но делал вид, что это не так. Как он смотрел. В упор, не отводя глаз, так, что Джисону казалось, будто его раздевают. До костей. До души. Он сидел и смотрел на горизонт. Думал о том, как сказал: «Ты первый человек, которому я хочу показать это место». «Потому что ты важный». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка, застревали, повторялись, эхом отдавались в пустой груди. «Важный. Важный. Важный». Если он такой важный, почему Минхо не пришёл? Почему просто исчез, как будто их не было? Как будто поцелуя не было? Как будто ничего не было? Джисон открыл глаза, встал и пошёл вниз. Не оглядывался. Не хотел видеть это место без Минхо. Без него оно было просто скалой. Просто морем. Просто ветром. Без него оно ничего не значило. На следующий день он снова пошёл в кафе. Не надеясь, а по привычке. Тело само привело его к знакомой двери. Колокольчик звякнул, и официант кивнул. Джисон сел за столик у окна. Заказал эспрессо. Пил маленькими глотками, обжигая язык, смотрел на дверь. Минхо не было. Стул напротив пустовал, и этот стул был громче любых слов. Он кричал о том, что всё кончено. Что надежды нет. Что Джисон остался один. Он сидел и вдруг понял. Сегодня последний день. Минхо уезжает. Через несколько часов сядет в самолёт и улетит в Сеул. К своим билбордам, к камерам, к людям, которые всегда чего-то ждут. А Джисон останется здесь. С морем, с чайками, с пустым стулом напротив. С этой болью, которая не проходила, а только росла, заполняла грудную клетку, мешала дышать, не давала проглотить ком в горле. Он чувствовал, как она расползается по телу, как яд. От груди к животу, от живота к рукам, от рук к пальцам. Пальцы онемели, и он с трудом удерживал чашку. Он допил кофе, положил на стол деньги. Вышел на улицу, и солнце ударило в лицо, яркое, беспощадное, как правда. Он пошёл к синьоре Летиции. Не потому что хотел есть. Просто некуда было идти. Синьора Летиция сидела на веранде, вязала что-то розовое. Увидела Джисона, отложила вязание. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнула грусть. Она всё понимала без слов. Всегда понимала. — Сегодня он уезжает? — спросила она. — Сегодня, — сказал Джисон, и это слово вышло горьким, как тот кофе, который он только что пил. Оно царапнуло горло, и он поморщился. Она встала, ушла в дом и вернулась с тарелкой печенья. Поставила на стол, пододвинула к Джисону. Печенье было маленьким, круглым, посыпанным сахарной пудрой, и оно пахло корицей и лимоном. Джисон взял одно, откусил. Печенье было сладким, рассыпчатым, оно таяло на языке, оставляя приятное послевкусие. Он жевал и чувствовал, как ком в горле становится больше. Проглотил. Взял ещё одно. Потом ещё. — Я думал, он вернётся, — сказал Джисон, и его голос дрожал. Пальцы сжимали печенье, крошили его, и сахарная пудра осыпалась на колени. — Думал, что он придёт. Скажет что-то. Объяснит. А он просто исчез. Как будто меня не существует. Как будто всего этого не было. Синьора Летиция молчала. Она смотрела на него, и её глаза были тёплыми, как печка в холодный день. Она не говорила «я же предупреждала». Не говорила «а что ты хотел». Она просто молчала и смотрела. Иногда молчание лечит лучше любых слов. — Все зря, — сказал Джисон. — Но я всё равно ждал. Каждый день. Каждое утро. Сидел в кафе, пил кофе, смотрел на дверь. И верил. По-дурацки верил, что он придёт. Он доел печенье. Вытер руки о салфетку. Встал, надел панаму, поправил поля. Бусины звякнули, и этот звук показался ему похожим на похоронный звон. Он был громким, резким, неприятным. Джисон хотел снять панаму и бросить её, но не сделал этого. Это был подарок синьоры Летиции. Нельзя выбрасывать подарки. — Пойду, — сказал он. — На то место. Где мы первый раз поцеловались. Синьора Летиция кивнула. Не спрашивала, где это место. Знала, что он скажет, если захочет. Джисон вышел за калитку и пошёл. Не на набережную. Не к морю. В старый город, к площади, где они танцевали на карнавале. Где Минхо был в зелёной рубашке с оранжевыми цветами, которая пахла морем и потом. Где они поцеловались первый раз, и у Джисона подкосились ноги, а сердце остановилось на несколько секунд. Где мир сузился до них двоих, до их дыхания, до их губ. Площадь была пустой. Фонтан не работал, и вода не журчала. Только чайки сидели на крышах и смотрели. Джисон сел на край фонтана, тот самый, где сидел Минхо. Провёл рукой по камню. Он был холодным. Таким же холодным, как руки Джисона, хотя солнце пекло нещадно и пот стекал по вискам. Он чувствовал, как камень отдаёт холодом, как этот холод проникает в пальцы, поднимается выше, добирается до сердца. Он сидел и смотрел на море. Оно было спокойным, синим, бесконечным. Таким же, как в первый день. Как во второй. Как в третий. А он был другим. Пустым внутри. Сломленным. Обиженным. Он чувствовал, как эта пустота разрастается, заполняет его, становится им. Она была такой огромной, что, казалось, могла вместить в себя всё море. Слёзы пришли не сразу. Сначала ком в горле, твёрдый, болезненный, который не получалось проглотить. Он давил, мешал дышать, заставлял сглатывать. Потом тяжесть в груди, будто кто-то сел сверху и не слезал. Она давила на рёбра, на лёгкие, на сердце. Потом жжение в глазах, такое сильное, что пришлось зажмуриться. Он не плакал, не всхлипывал. Просто сидел, и слёзы текли по щекам. Капали на рубашку, на руки, на камень. Он не вытирал их. Не пытался остановить. Пусть текут. Пусть всё выйдет наружу. Вся боль. Вся обида. Вся любовь, которую некуда деть. Чайка села на край фонтана, посмотрела на него. Джисон подумал, что это Антон. Или не Антон. Все чайки похожи, когда смотришь сквозь слёзы. Все они кажутся родными, когда ты один. Он смотрел на неё, и она смотрела на него. Чёрные глаза-бусинки, серые крылья, белая грудка. Обычная чайка. Но почему-то она не улетала. — Он уехал, — сказал Джисон, и его голос был хриплым, чужим, непохожим на его обычный голос. Он сорвался, и последнее слово прозвучало как всхлип. — Наверное, уже в самолёте. Или в аэропорту. Я не знаю. Чайка моргнула. Джисон смотрел на неё, и слёзы текли, текли, текли. Они застилали глаза, и чайка расплывалась, становилась белым пятном на сером фоне. — Я больше никогда его не увижу, — сказал он. — Никогда. Чайка хлопнула крыльями, но не улетела. Осталась сидеть, смотреть на него своими чёрными глазами-бусинками. Джисон сидел и плакал. Не стесняясь. Не скрывая. Просто плакал. Потому что это был конец. Всё, что было, закончилось. Все эти дни. Все эти встречи. Все эти слова. Все эти поцелуи. Всё. Он вспомнил, как они сидели на этой же площади, пили вино из пластиковых стаканчиков, и Минхо сказал: «Я рад, что прожил эту неделю с тобой». Как он тогда улыбнулся, и в его глазах было что-то такое, от чего Джисон забыл, как дышать. Как он поцеловал его, мягко, почти невесомо, и Джисон почувствовал, что его сердце остановилось. А потом забилось снова, быстрее, громче, как будто хотело выпрыгнуть из груди. А что будет дальше, он не знал. И не хотел знать. Он хотел только, чтобы Минхо вернулся. Чтобы дверь открылась, и он вошёл. Сказал: «Прости, я не мог раньше». Чтобы они сидели на этом фонтане, пили вино, смотрели на море. Чтобы Джисон наконец сказал ему те слова, которые готовил. Те важные слова, которые теперь некому говорить. Но Минхо не вернётся. Никогда. Джисон знал это. Чувствовал каждой клеткой, каждой косточкой, каждым воспоминанием, которое теперь будет жить в нём отдельной болью. Они останутся с ним навсегда. Эти дни. Эти ночи. Эти поцелуи. Этот человек, который за одну неделю стал для него важнее всех, кого он знал годами. Он сидел на фонтане, смотрел на море и плакал. А чайка сидела рядом и молчала. И это молчание было громче любых слов, которые он мог бы сказать. Громче крика. Громче стона. Громче тишины, которая теперь поселилась в его доме, в его сердце, в его жизни.

***

Прошло две недели. Джисон перестал ходить в кафе по утрам, но не потому, что разлюбил кофе. Просто столик у окна всё так же стоял на своём месте, и солнце по-прежнему золотило скатерть с вышитыми синими цветами, и официант, молодой парень с быстрой улыбкой, встречал его привычным «buongiorno». Но напротив было пусто. И это пустое место резало глаза сильнее, чем яркое утреннее солнце, которое теперь казалось каким-то чужим, слишком настойчивым, слишком жарким. Он перестроил свой день так, чтобы не оставалось времени на воспоминания. Утром поливал базилик и розмарин, которые разрослись на веранде так, что лезли на соседский балкон. Синьора Элена уже не ругалась, а только вздыхала, когда видела его, но Джисон знал, что она тайком срывает листики для чая. Он пил кофе дома, стоя у окна, глядя на море, и старался не думать о том, что раньше они пили кофе вместе. Не думать о том, как Минхо дул на пар, обжигал губы и морщился, потому что кофе был слишком горячим. Не думать о том, как его пальцы дрожали, когда он держал чашку. Но мысли приходили сами. Они не спрашивали разрешения. Вечером он ходил на рынок. Это стало ритуалом, почти необходимостью, потому что дома было слишком тихо, а на рынке всегда шумно, всегда пахнет едой, всегда кто-то смеётся, ругается, торгуется. Там можно было затеряться, стать частью толпы, не чувствовать себя таким одиноким. Синьор Лоренцо встречал его всегда одинаково. Старик стоял за своим прилавком, резал рыбу большим ножом, и его усы топорщились от усердия. Когда Джисон подходил, синьор Лоренцо поднимал голову, и его лицо расплывалось в улыбке. Но в последнее время в этой улыбке появилась грусть. Он тоже помнил. Он видел, как Джисон приходил сюда с тем молодым человеком в яркой рубашке, который ничего не понимал по-итальянски, но улыбался так, что хотелось дать ему всё, что есть за прилавком. — Джисон, — говорил синьор Лоренцо, и его голос был низким, гортанным, как шум прибоя. — Где твой друг? — Уехал, — отвечал Джисон, и это слово с каждым разом давалось ему всё легче. Не потому что боль уходила, а потому что он привыкал к ней. Как привыкают к холоду, если долго стоять под холодным душем. Синьор Лоренцо кивал. Ничего не говорил. Просто протягивал через прилавок кусок рыбы, завёрнутый в бумагу. Всегда свежей, блестящей, с влажными жабрами. И всегда бесплатно. — Держи. Ты слишком худой. Нужно есть. Джисон брал рыбу, благодарил и шёл дальше, к прилавку синьоры Розы. Она торговала сыром, и её руки всегда пахли молоком и солью. Она тоже узнавала его издалека. Смотрела внимательно, щурилась, покачивала головой, и её серьги-кольца раскачивались в такт. — Ты грустный, — говорила она. — Очень грустный. — Немного, — отвечал Джисон, и это было неправдой, но он не хотел её расстраивать. — Это не немного, — синьора Роза отрезала кусок твёрдого сыра с белой корочкой, которая хрустела под ножом. Заворачивала в пергамент, протягивала. — Ешь. Сыр поднимает настроение. Джисон брал сыр. Улыбался. Улыбка выходила кривой, но он старался. Ради неё. Ради всех этих людей, которые стали его семьёй за три года. Они не знали всей истории. Они не знали, как зовут того парня, который уехал. Но они видели, что Джисону больно, и делали всё, чтобы эту боль унять. Хлебом. Сыром. Рыбой. Оливками. Простыми вещами, которые не лечат душу, но согревают её, как тёплый плед в холодную ночь. Он обходил весь рынок. Синьор Альфредо давал ему ещё горячую булку, от которой пахло мукой и дрожжами, и эта булка жгла пальцы, но Джисон не выпускал её из рук. Синьора Грация сунула ему в ладонь горсть оливок, маринованных с апельсиновой цедрой, и они были такими же, как в тот вечер, когда он привёл сюда Минхо. Джисон помнил, как Минхо сказал: «Вкусно. Очень». И улыбнулся. Молодой продавец фруктов, которого Джисон никогда не запоминал по имени, протягивал ему персик. Сочный, тяжёлый, пахнущий летом и солнцем. — Ты какой-то кислый, — говорил продавец. — Держи. Это сладкое. Джисон брал всё. Не потому что хотел есть. Потому что не мог отказать. Эти люди стали ему близкими. Они знали его привычки, его любимые сорта сыра, его слабость к свежему хлебу. Они видели, как он менялся. Как его улыбка становилась реже. Как глаза теряли блеск. Он садился на ступеньки старой церкви. Те самые, где они сидели с Минхо. Где пили вино из пластиковых стаканчиков, и Минхо сказал: «Я рад, что прожил эту неделю с тобой». Где они целовались под звёздами, и мир сузился до них двоих. Теперь ступеньки были пустыми. Только чайки сидели на перилах и смотрели на него своими чёрными глазами-бусинками. Джисон разворачивал бумагу, отламывал кусок рыбы. Она была холодной, но вкусной. Потом откусывал сыр. Потом хлеб. Потом оливки. Он ел медленно, не торопясь, глядя на море. Оно было спокойным, синим, бесконечным. Таким же, как две недели назад. Ничего не изменилось. Только его не было рядом. Он знал, что должен привыкнуть. Должен научиться жить без него. Должен перестать ждать, что в следующий раз, когда он обернётся, увидит знакомую фигуру в кепке, которая спускается по тропинке к бухте. Но пока не получалось. Пока каждое утро он просыпался с мыслью о нём. И каждую ночь засыпал с ней же. Он думал о том, что, может быть, Минхо тоже сейчас сидит где-то в Сеуле, смотрит на серое небо и вспоминает Италию. Вспоминает море, солнце, розмарин, который пах так сильно, что кружилась голова. Вспоминает их. Или не вспоминает. Может, он уже забыл. Может, для него эта неделя была просто отпуском. Приключением. Курортным романом, о котором не принято вспоминать, когда возвращаешься к обычной жизни. Джисон не знал. И никогда не узнает. Он доедал всё, что набрал за вечер. Вытирал руки о бумажную салфетку, которую дала синьора Роза. Вставал, отряхивал шорты. Смотрел на море в последний раз и шёл домой. Дома было тихо. Слишком тихо для человека, который привык, что его кто-то ждёт. Джисон включал радио, и женский голос начинал петь по-итальянски что-то весёлое, быстрое, как будто специально, чтобы заглушить тишину. Он проходил на веранду, садился в плетёное кресло, которое скрипело при каждом движении. Розмарин пах так же сильно, как и раньше. Базилик тянулся к солнцу. Оливковое дерево во дворе шелестело листьями, и этот шелест был единственным звуком, который не раздражал. Джисон закрывал глаза и пытался не думать. Не думать о том, как Минхо смеялся. Как смотрел. Как его пальцы дрожали, когда он держал чашку с кофе. Как он говорил «я никогда не забуду этот вечер». Не думать. Не вспоминать. Не плакать. Он просидел так час. Может, два. Не знал. Время потеряло смысл ещё две недели назад. Потом вставал, шёл в дом, ложился на кровать. Уставившись в потолок с деревянными балками, слушал, как море шумит за окном. И считал дни. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Каждый день был похож на предыдущий. И каждый был таким же пустым. Он закрывал глаза и проваливался в сон. Ему снился Минхо. Он стоял на скале, смотрел на море, и ветер трепал его волосы. Джисон хотел подойти, но не мог. Ноги не двигались. Он кричал, но Минхо не слышал. Или делал вид, что не слышит. Джисон просыпался в холодном поту. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Он садился на кровати, обхватывал колени руками. В комнате было темно. Только луна светила в окно, и её свет падал на пол серебряной дорожкой. Он не знал, как жить дальше. Как забыть человека, который стал частью его. Как вырвать из сердца то, что проросло слишком глубоко, пустило корни, оплело всё внутри так, что без него было пусто и холодно. Он ложился обратно, натягивал одеяло до подбородка. И долго смотрел в потолок, слушая, как шумит море. И как бьётся его собственное сердце. В унисон. Как будто они всё ещё были вместе. Как будто ничего не закончилось.

***

Прошло уже двадцать дней. Или двадцать пять. Джисон перестал считать. Он просыпался, когда солнце уже поднималось над крышами, и первые лучи падали на подушку, заставляли щуриться. Вода в кране была холодной, и он умывался долго, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее, исчезают за воротником футболки. Зеркало в ванной запотевало, и он проводил по нему ладонью, смотрел на своё отражение. Вроде тот же. Но глаза стали другими. Пустыми, что ли. Он больше не ходил в кафе. Слишком много воспоминаний. Слишком много кофе, выпитого в ожидании. Слишком много раз, когда он смотрел на дверь и верил, что она откроется. Теперь он пил кофе дома, стоя у окна, и смотрел на море. Оно было спокойным. Всегда спокойным. Ему стоило бы поучиться у моря. На рынок он всё ещё ходил. Не каждый вечер, но часто. Синьор Лоренцо хлопал его по плечу, говорил, что он поправился. Синьора Роза улыбалась и давала сыр. Синьор Альфредо отдавал хлеб. Все они были добры к нему, и это помогало. Чуть-чуть. Не намного, но достаточно, чтобы не сойти с ума. Вчера он познакомился с девушкой. Итальянкой. Её звали Кьяра, и она торговала оливками на рынке. Джисон видел её раньше, но никогда не разговаривал. Она была высокой, с тёмными кудрями, собранными в хвост, и улыбалась так, что хотелось улыбнуться в ответ. Она спросила, почему он всегда такой грустный. Он сказал, что просто задумался. Она не поверила, но не стала спрашивать дальше. Просто дала ему попробовать новые оливки, с лимоном и чесноком. Они были острыми, и Джисон даже закашлялся. Кьяра засмеялась, и её смех был похож на звон колокольчиков. — Ты милый, — сказала она. — Приходи завтра. Я угощу тебя вином. Джисон кивнул. Сказал, что подумает. Но вряд ли придёт. Не потому что она плохая. Просто он не был готов. Ни к кому. Сегодня он пошёл на бухту. Джисон спустился по тропинке, мимо старого оливкового дерева, которое помнило их разговор о розмарине. Ветер дул с моря, солёный, влажный, и он чувствовал, как волосы треплет, как рубашка надувается пузырём. Бухта была пустой. Песок белый, вода прозрачная, скалы зелёные от мха. Ничего не изменилось. Он сел на то самое место. Провёл рукой по песку. Он был тёплым, нагретым за день. Джисон закрыл глаза и попытался вспомнить, как Минхо лежал рядом. Как его плечо касалось плеча. Как он дышал. Как его рука лежала на песке, близко, очень близко, и Джисону стоило большого труда не взять её. Чайка сидела на камне и смотрела на него. Джисон подумал, что это Антон. — Привет, — сказал он. — Я скучал. Чайка моргнула. Джисон отломил кусок хлеба, бросил ей. Она поймала на лету, проглотила. — Ты знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я думаю, это был просто роман. Всего лишь роман. Чайка наклонила голову. Джисон смотрел на неё, и слова давались ему с трудом. Они застревали в горле, как косточки от оливок. — Ну, понимаешь, — продолжал он, — он приехал. Мы встретились, понравились друг другу, провели время. А потом он уехал. И всё. Такое случается каждый день. Сотни раз. Миллионы. Он замолчал. Ветер стих, и стало тихо. Только волны набегали на берег и уходили. — Я слишком много надежд на это всё положил, — сказал Джисон, и его голос дрогнул. — Думал, что это что-то большее. Думал, что он вернётся. Что мы будем вместе. Что всё получится. А получилось вот. Он развёл руками, показывая на пустую бухту, на море, на небо. На себя. Чайка переступила с лапы на лапу. Джисон смотрел на неё, и внутри было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто. Как будто кто-то вынул всё, что там было, и забыл положить обратно. — Наверное, стоит это всё забыть, — сказал он. — Жить дальше. Как раньше. Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неловкой. — У меня есть рынок, — сказал он. — Синьор Лоренцо, синьора Роза, синьор Альфредо. Есть чайка. Есть море. Этого достаточно. Он замолчал. Чайка смотрела на него. Джисон смотрел на неё. — Правда? — спросил он. — Этого достаточно? Чайка не ответила. Джисон знал, что не ответит. Она птица. У неё нет таких проблем. Он посидел ещё немного. Потом встал, отряхнул песок с шорт. Посмотрел на море в последний раз. Оно было синим, спокойным, бесконечным. Таким же, как в первый день. Ничего не изменилось. — Ладно, — сказал он. — Пойду. Он развернулся и пошёл к тропинке. Не оглядывался. Не хотел видеть это место без Минхо. Но на полпути остановился. Посмотрел на чайку. — Скажи мне, Антон, — сказал он. — Это был просто роман? Чайка хлопнула крыльями и взлетела. Круги над водой, выше, выше. Джисон смотрел, как она исчезает в небе. И почему-то ему показалось, что она не ответила, потому что не хотела его расстраивать. Потому что ответ был не тем, который он хотел услышать. Он пошёл дальше. Ноги сами несли его к дому. По узкой улочке, мимо жёлтых стен, мимо цветов на балконах, мимо кошки, которая сидела на ступеньках и лениво щурилась. Внутри было пусто. Но это была не та пустота, которая давила на рёбра и не давала дышать. Это была другая пустота. Тихая. Спокойная. Как море в штиль. Он зашёл в дом, закрыл дверь. Прошёл на веранду, сел в плетёное кресло. Розмарин пах так же сильно. Базилик тянулся к солнцу. Оливковое дерево шелестело листьями. Джисон закрыл глаза. — Это был просто роман, — сказал он вслух. — Всего лишь роман. Он повторил это несколько раз. Слова становились легче. Они уже не царапали горло, не застревали в груди. Они просто были. Как ветер. Как море. Как этот день, который ничем не отличался от предыдущего. Джисон открыл глаза, посмотрел на небо. Оно было голубым, чистым, без облаков. — Я справлюсь, — сказал он. — Наверное. И почему-то ему показалось, что это была не ложь.

***

Джисон шёл по набережной, и даже не заметил, как ноги сами привели его к отелю. Белое здание с красной черепичной крышей стояло на скале, и его окна горели на солнце, отражая блики воды. Ветер доносил запах цветов с террасы, где кто-то пил кофе и читал газету, и этот запах был таким же, как в тот день, когда Джисон стоял здесь, не решаясь зайти. Тогда он испугался. Подумал, что если Минхо захочет, то сам придёт. А Минхо не пришёл. Теперь уже поздно. Он остановился у входа, провёл пальцами по холодной стеклянной двери. За ней был холл с мраморным полом, большими вазами, в которых стояли свежие цветы, и портье в синем пиджаке. Всё как в тот раз. Только теперь его не было. Минхо уехал. Его номер, наверное, занят другими постояльцами. Другими людьми, которые пьют кофе на террасе, смотрят на море и не знают, что здесь, в этом отеле, неделю жил человек, который перевернул жизнь Джисона. Который за одну неделю стал для него важнее всех, кого он знал годами. Джисон уже хотел развернуться и уйти, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появился мужчина. Высокий, с седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и добрым лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая загорелые предплечья, и он держал в руке чашку кофе, от которой поднимался лёгкий пар. Увидел Джисона, улыбнулся, и его глаза стали тёплыми, как печка в холодный день. — Джисон? — спросил он, и его голос был низким, спокойным, как шум моря в штиль. — Давно тебя не видел. Это был Марко. Владелец отеля. Джисон знал его ещё с тех пор, как приехал в Италию три года назад. Марко помог ему с документами, с домом, с первыми месяцами, когда было особенно трудно, когда он не знал ни языка, ни людей, ни того, как здесь всё устроено. Они не были близкими друзьями, но иногда встречались, болтали о том о сём, пили вино на террасе и смотрели на закат. Марко всегда был добр к нему. Всегда находил время, чтобы спросить, как дела, и выслушать, если Джисон хотел говорить. — Привет, Марко, — сказал Джисон, и его голос прозвучал хрипло, потому что он не разговаривал ни с кем с самого утра. — Решил прогуляться. Ноги сами привели. Марко кивнул, сделал глоток кофе. Посмотрел на Джисона внимательно, изучающе, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — Ты выглядишь уставшим, — сказал он. — Плохо спишь? — Бывает, — сказал Джисон, и это было правдой, но не всей правдой. Он плохо спал каждую ночь. Просыпался в холодном поту, с мыслью о Минхо, и долго лежал, глядя в потолок, слушая, как море шумит за окном. — Всё нормально, — добавил он, хотя знал, что это не так. Марко не поверил, но не стал спрашивать. Он был из тех людей, которые не лезут в душу, если их не зовут. Просто стоял, пил кофе и смотрел на Джисона своими спокойными, тёплыми глазами. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону и жестом приглашая войти. — Кофе выпьешь. У меня есть лимончелло. Синьора Летиция принесла. Говорит, что ты любишь. Джисон усмехнулся. Синьора Летиция. Она везде успевала. И всем рассказывала. Наверное, уже оповестила весь город о том, что Джисон ходит грустный и не улыбается. — Зайду, — сказал он. — На минуту. Они прошли в холл, и Джисон почувствовал знакомый запах. Полированное дерево, свежие цветы, кофе, который варят на первом этаже. Марко провёл его в маленькую гостиную за стойкой регистрации. Там было уютно. Мягкие диваны из тёмной кожи, кресла с высокими спинками, журнальный столик из стекла и дерева. На стенах висели картины с видами моря, и на одной из них Джисон узнал скалы, где они сидели с Минхо. Те самые скалы, которые он назвал «балконом мира». Он быстро отвернулся, сделал вид, что рассматривает что-то другое. Марко налил лимончелло в две маленькие рюмки. Поставил одну перед Джисоном, другую взял себе. Сел в кресло напротив, откинулся на спинку, положил ногу на ногу. — За что пьём? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — За здоровье, — сказал Джисон. — За твоё. Они чокнулись. Лимончелло был сладким, тягучим, с приятной горчинкой, и он обжёг горло, а потом разлился по телу теплом, таким приятным, что Джисон закрыл глаза на секунду. Хорошо. Очень хорошо. — Ты кого-то ищешь? — спросил Марко, и его голос был осторожным, как будто он боялся задеть больную тему. — Нет, — сказал Джисон. — Просто гулял. Марко кивнул. Отпил лимончелло. Поставил рюмку на стол и провёл пальцем по краю, собирая капли. — У меня здесь останавливался один парень, — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка, но глаза оставались серьёзными. — Из Кореи. Актёр. Ты его знаешь? Джисон повернул голову, посмотрел на него. Марко смотрел в потолок, на деревянные балки, и его лицо было задумчивым. — Так… Знаю… Он что то рассказывал про Корею? — спросил Джисон, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Ой, — Марко махнул рукой, и в его жесте было что-то лёгкое, почти небрежное. — Я уже не помню. Что-то про работу, про контракты, про то, что он устал. Но знаешь, он говорил так, будто не мне, а себе. Будто проверял, звучат ли эти слова правильно. Милый парень, но грустным мне показался, они тогда уже чемоданы собирали, собирались уезжать. Джисон молчал. Он смотрел на Марко, и внутри что-то сжималось, как пружина. — Но точно, — продолжал Марко, и его голос стал серьёзнее, — он оставил мне какую-то бумажку. Конверт. Сказал, что если ты когда-нибудь зайдёшь сюда, передать тебе. Джисон замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, громче, как будто хотело выпрыгнуть из груди. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как пальцы холодеют, как дыхание сбивается. — Конверт? — переспросил он, и его голос дрожал. — Да, — Марко встал, подошёл к стойке регистрации, открыл ящик. — Я положил его в сейф. Думал, ты скоро придёшь. А ты не приходил. Я уже начал думать, что тебе это не нужно. Он достал белый конверт, обычный, почтовый, без марок, без обратного адреса. На лице была только одна надпись, сделанная чёрной ручкой: «Джисону». Почерк был ровным, аккуратным, каждая буква выведена с усилием, будто человек писал и боялся ошибиться. Марко протянул конверт Джисону. Тот взял его дрожащими пальцами. Бумага была гладкой, прохладной, и он чувствовал, как она шуршит под пальцами, как внутри что-то лежит, что-то тяжёлое, наверное, сложенный листок. Может, два. Может, больше. — Спасибо, — сказал Джисон, и его голос был хриплым, чужим. — Спасибо, Марко. — Не за что, — Марко сел обратно в кресло, посмотрел на Джисона, и его глаза были тёплыми, почти грустными. — Ты прочтёшь? — Да, — сказал Джисон. — Потом. Он встал, сунул конверт в карман шорт. Бумага касалась бедра, и он чувствовал это прикосновение, как будто она жгла. — Пойду, — сказал он. — Ещё раз спасибо. — Заходи, — сказал Марко. — Я всегда рад. Джисон вышел из отеля, и солнце ударило в лицо. Он зажмурился на секунду, потом открыл глаза. Море было синим, спокойным, и на воде играли солнечные зайчики. Конверт лежал в кармане, и Джисон чувствовал его край пальцами, гладкий, прохладный. Он не хотел открывать его здесь. Не сейчас. Не на людях. Он пошёл по набережной, потом свернул в переулок, потом в другой, потом на лестницу, которая вела вверх, к скалам. Ноги сами несли его туда, где была смотровая площадка. Туда, где они сидели с Минхо. Где он назвал это место «балконом мира». Где они целовались на краю света. Это место было их. Только их. Никто больше туда не ходил. Там можно было побыть одному. Подумать. Прочитать письмо. Ноги гудели, пот стекал по лицу, рубашка прилипла к спине. Джисон не останавливался. Он шёл, смотрел под ноги, дышал ртом. Конверт в кармане шуршал при каждом шаге, напоминал о себе, не давал забыть. Когда он вышел на площадку, ветер ударил в лицо, солёный, влажный. Море было везде. С трёх сторон вода, бесконечная, синяя. Джисон сел на каменный выступ, тот самый, где сидел Минхо. Провёл рукой по камню. Он был тёплым, шершавым. Он достал конверт из кармана. Пальцы дрожали. Он повертел его в руках, посмотрел на надпись. «Джисону». Аккуратные, ровные буквы, чуть наклонённые вправо. Он открыл конверт. Медленно, боясь порвать. Внутри лежал листок бумаги, сложенный втрое. Белый, обычный, из блокнота. Джисон развернул его. Буквы были такими же ровными, аккуратными, как на конверте. Но в конце строчки сбивались, дрожали, будто рука уставала. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и он боялся порвать её дрожащими пальцами. Ветер дул с моря, и края письма трепетали, как крылья чайки. Он прижал листок к колену, пригладил рукой, чтобы не улетел. Почерк Минхо был ровным, аккуратным, с чуть заметным наклоном вправо. Но некоторые буквы дрожали, чернила расплывались, будто рука замирала на секунду, а потом продолжала писать.

«Привет, Джисон.

Я не умею писать письма. Ты это знаешь. Я вообще не умею говорить то, что чувствую. Поэтому, наверное, я и актёр. Мне легче быть кем-то другим. Но с тобой я не хотел быть другим. Я хотел быть собой. И это самое страшное, что со мной случалось. Потому что я не знаю, кто я без ролей. А с тобой я узнал.

Сейчас я сижу в номере. Один. Коллеги внизу, суетятся, собирают вещи, звонят, спорят. А я сижу на кровати и пишу тебе это письмо. Быстро пишу, потому что времени почти нет. Через два часа за мной прилетит частный самолёт. Менеджер вызвал его, как только мы узнали, что у Чан Хёка инсульт. Я хочу сказать тебе всё как есть, потому что мы не обменялись телефонами. Думаю, так даже лучше. Ты у нас романтик. А я не очень. Ты любишь письма, конверты, бумагу, и в этом весь ты.

Извини меня, пожалуйста, что я не пришёл. Я знаю, что ты ждал. Наверное, не десять минут и даже не двадцать. Может быть, ты приходил в кафе на следующий день. Или через день. Ты упрямый, я знаю. Ты умеешь ждать. Я бы тоже ждал, если бы мог. Но меня не отпустили. Коллеги сказали, что я нужен. Что без меня нельзя. Что я должен быть рядом. Я не спорил. Не умею спорить с ними. Ты научил меня спорить, но пока только с тобой. С ними я ещё не научился. Прости меня. Пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Я не хотел, чтобы ты сидел в пустом кафе и смотрел на дверь. Я знаю, как это больно. Потому что я сам смотрел на дверь, когда ждал тебя. Но ты всегда приходил. А я не пришёл. Прости.

Ты мне правда очень понравился. С первого дня. С аэропорта. Когда ты схватил мой чемодан и сказал «у всех чёрные». Я тогда подумал: какой странный человек. А теперь думаю: какой родной. Ты стал мне родным за одну неделю. Это пугает. Я не привык к такому. Я привык, что всё под контролем. А с тобой нет никакого контроля. Ты просто появляешься из ниоткуда, говоришь что-то смешное, смотришь на меня своими глазами, и я забываю, кто я. Я забываю, что я актёр. Что у меня есть график. Что я должен быть в Сеуле. Я просто хочу быть с тобой. И это пугает. Потому что я не знаю, как быть с этим. Я не знаю, что делать с этим чувством. Я не знаю, как его назвать. Но я знаю, что оно есть. И оно про тебя. Только про тебя.

Возможно, это самое безумное, что со мной случалось. Я никогда такого не испытывал. Никогда не писал писем. Никогда не сидел в номере отеля и не думал о том, как сказать человеку, что он важен. Никогда не боялся, что самолёт улетит без меня, потому что я не успею дописать. Я всегда всё успевал. А сейчас не успеваю. Потому что слишком много слов. Слишком много чувств. Слишком мало времени.

Знаешь, мне хватило всего семи дней, чтобы осознать свои чувства. Всего семи дней, чтобы понять, что ты для меня значишь. Это мало. Слишком мало, чтобы влюбиться. Но мне хватило. Я не знаю, как это работает. Не знаю, почему именно ты. Почему именно сейчас. Почему в Италии, где я оказался случайно. Наверное, потому что случайности не случайны. Ты сам мне это говорил. И я теперь в это верю.

Я не знаю, увижу ли тебя ещё. Наверное, нет. Но кто знает, что в этой жизни бывает. Думаю, у нас получится ещё раз случайно встретиться. Как тогда. У фонтана. В кафе. На пляже. Помнишь, как ты сказал, что я занял твоё место? Я тогда подумал, что ты сумасшедший. А теперь думаю, что ты был прав. Я занял твоё место. Не только на пляже. В твоей жизни. И ты занял моё. Мы поменялись местами, и это уже не исправить.

Найди меня потом. Как ты находил меня раньше. Случайно. Или не случайно. Мне всё равно. Просто найди. Я буду ждать. Я не умею ждать, но ради тебя научусь. Ты научил меня спорить с тобой. Научишь и ждать.

Я не умею заканчивать письма. Поэтому просто поставлю точку.

Минхо.»

Джисон дочитал письмо. Буквы расплывались перед глазами, и он не мог понять, от слёз или от того, что солнце светило слишком ярко. Он сжал бумагу в руке, потом разжал. Не хотел мять. Перечитал последние строчки. «Найди меня потом. Как ты находил меня раньше. Я буду ждать.» Он улыбнулся сквозь слёзы. Улыбка вышла кривой, мокрой, но настоящей. Он сложил письмо, вложил в конверт. Спрятал в карман, нащупал пальцами край бумаги. Он будет хранить его всегда. Будет перечитывать, когда станет грустно. Когда будет казаться, что всё кончено. Потому что это письмо было доказательством. Доказательством того, что всё было не зря. Что Минхо думал о нём. Что он хотел прийти. Что он не забыл. Джисон смотрел на море, на горизонт, на чаек, которые кружили над водой. Ветер трепал волосы, и панама съехала на затылок. Он не поправлял её. Сидел и смотрел. Думал о том, что Минхо написал это письмо. Что он думал о нём, когда писал. Что он, может быть, тоже плакал. Или не плакал. Минхо не плакал. Он был сильным. Но в письме были слёзы. Джисон чувствовал их в дрожащих буквах, в расплывшихся чернилах, в последних строчках, которые шли неровно, будто рука не слушалась. Он встал, отряхнул шорты. Посмотрел на море в последний раз. Сунул руки в карманы, нащупал конверт. Он пошёл вниз, по тропинке, которая вела к дому. Шёл медленно, смотрел под ноги. Думал о том, что Минхо сказал: «Найди меня потом». И Джисон знал, что найдёт. Не сразу. Может быть, не скоро. Но найдёт. Потому что он умел ждать. И потому что теперь у него была причина ждать. Не надежда. Не мечта. А письмо. Тёплое, живое, которое лежало в кармане и грело сердце.