о соплях и татарской кухне

Каждый мужчина в свой жизни должен построить дом, посадить дерево, вырастить сына и скоропостижнуться от температуры 37,2. Первые три пункта Илья вертел на хую, к выполнению последнего же был близок. Хотелось бы сказать, что близок как никогда, но это будет пиздежом чистой воды — это ежегодная весенняя акция от его организма. Потому что — и Даня не устает об этом напоминать — о погоде судят по приложению, а не по выглядыванию в окно. Илья, как любой тепличный цветочек, тянется к солнышку, и, стоит ему заблестеть, пусть даже на нерастаявшем снегу, перелезает из шубы в кожанку. Фатальная ошибка для всех, кого можно перешибить соплей. В случае Ильи — даже своей собственной.  Прямо сейчас, собственно, и перешибает, потому что из носа льет нещадно, чихает он дальше чем видит, горло наждачкой дерет, а температура достигала критической предсмертной отметки. Еще одно ртутное деление — ретроград Серый не признает электронные градусники — и все, пизда котенку. Илья бы написал завещание, да только башлять нихуевые бабки нотариусу, чтобы составить список из трех шуб и одной полувысосанной дудки, которые все равно заберет себе Саша — идея уж слишком больно бьющая по семейному бюджету. Терафлю и всякие горловые сосалки (в лучшее время Илья бы себе это в юн твиттера поставил, но сейчас настроение не располагает) и так пробили в нем брешь. Проценты инфляции в жопу ебут безжалостнее бывших коллег. — Я щас сдохну-у, — тянет Петровский раз пятидесятый за последний час, так что Даня уже не реагирует. Он уже сделал все, от него зависящее: обставил Илью кружками с всевозможными горячими жидкостями, градусник под мышку всунул, одеялом накрыл, дудку отобрал, «Битву сильнейших» включил. Дальше его полномочия всё. Но он также прекрасно осознает, что если не выдать в ответ ни одного междометия, то нытье усилится, и сдохнет уже он сам. — Горло давно полоскал? — Полчаса назад. Всё равно не помогает нихуя, у меня сопли прям по задней стенке текут, знаешь, противно так, и короче… — Господи, избавь меня. Чай допил? — Он остыл, — куксится Илья, ставя на паузу свои медиумические разборки в готзале, — Плеснешь кипятка? Ты ж все равно че-то там готовишь. Печь что ли собираешься? С "полномочия всё" Даня погорячился. Потому что всё — его моральный ресурс и свернутые в трубочки уши, а полномочия ещё есть. И если есть шанс облегчить страдания этого несчастного сопливого существа (и свои собственные заодно), он им, несомненно, воспользуется. — Не собираюсь. Лапшу делаю. Лаконично, без подробностей. Но Илья, прихлебнувший остывшего чая, заинтригован. Даже сильнее, чем оценками Александра Шепса. — И… нахуя? Ты же вчера спагетти покупал. — Токмач сварить. — Чё сварить?  — Токмач. — Спасибо за пояснение. — Всегда рад. Гуглить Илье не хочется — во-первых, может, услышал неправильно, во-вторых, он слишком больной и умирающий, чтобы переключать вкладки в браузере. Да и там судьба финала решается, ваще как-то не до выдуманных слов. Состояние премерзкое. Сраные трудоголики в такие моменты закидываются парацетамолом и идут доказывать капиталистическому миру свою эффективность, разбрызгивая своих бацилл на ни в чем неповинных коллег и знакомых. Но Илья не трудоголик — это раз, и капитализма рот ебал — это два. Выходной от любой условно полезной деятельности — его борьба против мясорубочной системы. Пусть упахиваются, сколько им влезет, а он предпочитает гнить в постели и ныть, расшатывая нервы своему суженому-ряженому. Тоже отчасти полезное дело, между прочим, потому что заслуженному артисту легче будет отыгрывать тотальную заебанность, когда она прожита. Станиславский поверит. С другого угла их евродвушки, где Даня возится лапшичным тестом, начинает тянуть чесноком, Илья чует это даже отекшим заложенным носом. Сморкается оглушительно, натирая платком и так красные ноздри, и принюхивается. Бля, вкусно. Он и в лучшие дни такой себе едок, сейчас так тем более ни один кусок в больное горло не лезет, но чем бы ни был этот токмач — Илья завидует, что Даня его себе варганит. Спустя еще несколько чайных кружек, два дома с привидениями и один зеленый забор, Илья снова поднимает вой — на градуснике теперь тридцать семь и четыре.  — Смерть дышит в затылок… Даня, я одной ногой в могиле, нам надо поебаться напоследок. — Чтобы ты меня своими соплями окатил? — гремит какой-то посудой, воняет соблазнительно чесноком на всю кухню. Закончил, видать, с варевом своим, почти два часа прошло. — Ну ты давай на наездницу губу не раскатывай тоже, я обессилевший, — Илья с претензией на соблазнительность высовывает из-под одеяла тощую ногу. Хватает его на две секунды, потом — от дыхания смерти, вестимо, — становится холодно, и он прячется обратно в кокон. Даня вздыхает — не прельстился. Зато подходит к лежбищу Ильи с дымящейся чеплашкой чего-то неопознанного на складном столике. Тот ещё раз продувает измученный насморком и платками нос, гнусавит: — Толмач? Мне? — Токмач, — поправляет Даня, садясь на край кровати, — Тебе. Самый целительный бриллиант татарской кухни с домашней лапшой. Можно прям так пить. Осторожно, горячий. — Ты-то? Это да, — Петровский улыбается и шмыгает носом. Кончиками пальцев берется за миску и делает первый глоток. Воспаленное горло даже благодарно за попытку его обжечь. — Ты-то, — парирует Серый, — У меня же температуры нет. — Хочешь сказать, я горячий только когда— Даня тянется, чтобы поцеловать в щеку и пригладить ладонью растрепавшиеся кудряшки. — Пей, пожалуйста, или ты правда до завтра не доживешь.